Истории старых писем

— Его дочь иногда приходила за покупками сама, — сказал Антон. — Ставила подпись: «Э. Х.». Много лет никто не заказывал книг от их имени, пока…

Он не договорил, словно сам для себя оставил паузу. Лена знала, что Антон не любил, когда его актёрские паузы прерывают, что не имеет права настаивать, но её распирало желание узнать всё до конца.

— Вы не знаете, что с ней стало? — вылетели слова.

Антон аккуратно закрыл книгу.

— Есть гипотеза, — ответил он. — Но такие вещи не рассказывают с порога. Иногда истории нужно дать время — иначе она вывернется и укусит за руку.

Он улыбнулся — впервые с начала дня — и вернул книгу на полку.

— Давайте так, — сказал Антон. — Вы продолжайте работу с каталогом, а письма… Оставьте мне их на день. Я посмотрю, что можно узнать, не теряя времени.

Лена кивнула. Она хотела бы задать ещё миллион вопросов, но поняла: их лучше оставить на потом. И лучше подсластить свою кислую мину, не показывать неудовольствия от мысли расстаться со своим сокровищем. В конце концов, она имела на него прав не больше других.

— Спасибо, — сказала она, смягчив тон.

Антон покосился на нее поверх очков:

— Не стоит благодарности. Наоборот, вы сделали для магазина больше, чем предыдущий помощник.

На какое-то время в магазине воцарилась настоящая тишина. Она не оглушала, не заставляла поджилки трястись от страха и тело готовиться к бою, а наоборот; мысли будто бы смягчались, как подсвеченные предзакатным солнцем облака. Лена вернулась к своей полке, машинально поправляя ряды, но мысли её всё равно возвращались к письмам и к тому, что не досказал Антон.

Когда она под вечер возвращалась домой, лёгкая папка со сканами тянула за плечо не слабее свинцового портфеля.

На следующий день магазин снова встретил её как старого знакомого: сухой воздух, пахнущий медом и чернилами, остатками вчерашнего чаепития, и звенящая, но уже не колючая тишина. Было непривычно рано, солнце еще не поднялось за карниз соседнего здания, и в этом желтоватом свете полки казались даже выше, чем обычно. Антон уже ждал: он сидел у стола в углу, где когда-то принимал поставщиков, а теперь расстелил мягкую ткань и выложил на него письма из вчерашней находки.

Лена застыла у входа, пытаясь понять, что ей делать с руками и как правильно поздороваться — кивнуть, или всё-таки помахать, или, может, просто молча присесть. Её снова сковала неловкость, ноги окаменели. А вдруг вчерашнее перемирие было игрой, вдруг она на самом деле выскочка, залезшая не в своё дело? И Максу она еще ничего не рассказала, услуживо напомнила ей совесть.

Она выбрала третий вариант: тихо прошла между полок, затаив дыхание, чтобы не потревожить шелест страниц, и опустилась на второй стул у стола.

Антон, не отрывая взгляда от бумаги, жестом показал на коробку.

— Хотите посмотреть вместе? — спросил он, но это было не столько приглашением, сколько напоминанием: теперь это общее дело.

Лена кивнула, вытащила из сумки тонкие перчатки (Макс рассказал, что современные исследователи их уже не используют, но вряд ли Антон оценил бы такую прогрессивность) и медленно натянула их на пальцы. Удивительно, как легкие, почти невесомые вещи могут внушать такой страх. До сих пор каждый раз, когда она прикасалась к письмам, сердце начинало биться так, будто она имела дело не с артефактом, а с живым существом.

— Начнём с этого? — предложил Антон, вытащил самый краешек конверта и бережно подвинул его к Лене.

Она аккуратно осмотрела его, замедляя свой взгляд, будто видит его в первый раз: синий штамп, неразборчивая подпись на обороте, край слегка опалён, как если бы его касались огнём. Внутри лежал один лист, на котором чернила поблекли, но буквы читались лучше, чем можно было ожидать.

Лена развернула письмо и стала читать, стараясь не запинаться:

«Я думала, что уже ничто не заставит меня писать снова, но вы ошибались — я снова ищу способ добраться до вас через закрытое окно и семнадцать ворот чужих сомнений. Maman сказала, что если ещё раз получит ваш “наглый” конверт, она отдаст его без вскрытия отцу. Я верю ей. Я уже видела, как она жгла ваши прошлые письма в камине, чтобы показать мне, каково это — терять что-то навсегда…»

Голос задрожал и оборвался. Лена замолчала, усилием воли успокаивая сердце. Она оглянулась на Антона. Тот смотрел прямо на неё не с жалостью, а с пониманием. Пауза повисла тихо, без напряжения, как и подобает паузам между двумя очень похожими по натуре людьми.

— Хотите продолжить? — спросил Антон тихо.

— Да, — выдохнула Лена и перечитала фразу про «камин» снова, на этот раз почти шёпотом:

«…Я уже видела, как она жгла ваши прошлые письма в камине, чтобы показать мне, каково это — терять что-то навсегда. Я плакала, а потом вспомнила любимую присказку papa: хоть кол на голове теши. Чем сильнее вас будут отрывать от меня, тем сильнее будут сжиматься мои кулаки; пусть доводят меня до rigor mortis, рук не разжам…»

Лена закрыла глаза, шумно сглотнула, потом продолжила:

«Они хотят отправить меня к тёте Марии, подальше от вас. Возможно, даже за границу. Papa уже договаривается с кем-то в Бельгии, чтобы пристроить меня в пансион. Я делаю вид, что выше страха, но внутри… мне страшно. Очень. И я не знаю, что делать, если вдруг не смогу вас больше увидеть ни разу в жизни.

А. — пусть вы и не пишете настоящего имени, я знаю, кто вы. Если и есть на свете безрассудство — это любить так, как я люблю. И если меня будут судить, я с блаженством надену робу преступницы.

Навеки ваша, несмотря ни на что.

Э.»

Когда Лена подняла голову, она вдруг заметила, что в комнате стало темнее: солнечный луч спрятался за соседнее здание, и за столом воцарился полумрак. Несколько минут никто не говорил ни слова. Потом Антон аккуратно убрал письмо в конверт.

— Как вы думаете, чем всё это закончилось? — спросил он.

Лена не сразу нашла ответ:

— Мне кажется, ничем хорошим. В таких историях никогда не бывает хэппи-энда.

— Иногда бывает, — сказал Антон. Он выглядел, будто собирался добавить что-то ещё, но он только покачал головой и промолчал.

Лена почувствовала, что щёки у неё горят. Она не была сентиментальной по природе, всегда относилась к себе как к холодному наблюдателю, а тут — чуть ли не вслух расплакалась над чужой, давней историей. Она почти физически ощущала удар по своему самолюбию. Рядом с Максом она была достойной соперницей, её ум был остёр; сейчас же она была жалкой девочкой, дедушкиной кисейной барышней.

Антон это заметил, но не стал комментировать.

— Хотите сделать перерыв? — предложил он.

— Нет, — Лена почти не дышала, — лучше сразу.

Они ещё долго молча разбирали конверты, перекладывали их с места на место, разбирали имена, которые угадывались сквозь чужие сокращения и нелепые кляксы. Большинство строк было испорчено водой или временем: буквы расползались, а на некоторых листах и вовсе не осталось ни одной читабельной фразы. Всё это казалось жестокой издёвкой — как если бы судьба нарочно обрывала воспоминания, чтобы никто не смог их по-настоящему восстановить.

Когда она наконец поднялась, пальцы дрожали так, будто она сама всю жизнь писала эти письма, а не просто читала их.

Антон тихо убрал коробку в шкаф, повернулся к Лене:

— Я знал, что вы оцените находку по достоинству.

Она кивнула, не в силах что-либо добавить.

— Иногда прошлое находит нас, когда мы сами того не хотим, — сказал он. — Трогает сильнее любой классики, не так ли?

Лена вытерла глаза, даже не стесняясь, и улыбнулась — впервые за всё время, прошедшее с той находки, искренне и без обороны.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что поделились.

— Спасибо, что не испугались, — ответил Антон.

***

В кафе у Луки всегда было светлее, чем нужно, и немного громче, чем позволял этикет. По вечерам весь зал, как бы не менялись времена, жил по собственным законам: чай и кофе подавали в толстых, некрасивых кружках, из кухни доносился сладковатый пар от шарлотки с местными яблоками и улиток с корицей, и внуки оставляли царапины на прочных деревянных столешницах, пострадавших еще от их бабушек и дедушек.

Лена пришла чуть пораньше назначенного времени, но Надя уже ждала её у окна, рассеянно ковыряя ложкой кусочек пирога. На фоне белого абажура волосы подруги казались темнее, чем обычно, а взгляд, в кои-то веки не обрамленный неоновыми синими и розовыми тенями, – внимательнее, чем обычно.

— Ну, — сказала Надя, ещё до того как Лена успела стянуть лямку любимого портфеля и занять место напротив. — Вид у тебя такой, будто ты сегодня целый день ела манную кашу и ни разу не улыбнулась.

— Почти угадала, — усмехнулась Лена.

Она чуть откинулась назад, позволила себе расслабиться и несколько секунд молчала, собирая в уме фрагменты последней недели: и тёплый, но напряжённый разговор с Антоном, и ощущения от ветхой бумаги, и холодок, прошедший по спине после прочтения письма, и слаженная работа в архиве. Надя тем временем изучала её со стороны, небрежным движением смахивая крошки со стола.

— Ты издеваешься, — наконец произнесла Надя. — Сейчас ты или всё расскажешь, или я выпрошу у официанта двойную порцию десерта и съем её у тебя на глазах.

Лена рассмеялась чуть громче, чем рассчитывала. Она прищурилась: её подруга – человек не столько злопамятный, сколько любящий коллекционировать все мелочи и годами перебирать воспоминания; все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

— Хорошо, — сдалась она, — только пообещай не чрезмерно не реагировать и не строить из себя доктора Фрейда.

Надя театрально приложила руку к сердцу.

Лена начала рассказывать с самого начала: как нашла письма, как показала их профессору Бауэру, как поспорила с Максимом Вернером; как её начальник нашел коробку с письмами и сначала показался сердитым, но потом только обрадовался, как они вместе рассматривали каждую страницу. Лена описывала почерк, бумагу, ощущения — но старалась не касаться собственной реакции, будто надеялась, что если не упомянуть эмоции вслух, они так и останутся где-то внутри. О посещении архива она упомянула вскользь, а о планах совместных публикаций с Вернером вообще умолчала. Вместо этого она, зная впечатлительность подруги, по памяти процитировала все послания Элизы. Она угадала – Надя слушала её с затаенным дыханием.

Когда она добралась до письма, где речь шла о разлуке, о невозможности любви и угрозе вечного изгнания из дома, Надя сначала слушала с улыбкой, но потом нахмурилась, задумчиво вглядываясь подруге в лицо. Лена заметила это и замялась, сбившись на полуслове.

— Дай угадаю, — мягко перебила её Надя, — ты всю эту историю уже прожила за Элизу, как будто это был твой собственный скандал?

Лена вздрогнула. Хотелось возразить, перевести всё в шутку, но слова застряли где-то между чашкой чая и горлом.

— Может, да, — наконец сказала она. Она придумала, как выкрутиться. — Может, я трагик. Люблю, где больше боли, чем надежды. Это… Это как-то по-настоящему. Смотрит правде в лицо.

Надя многозначительно подняла брови, но промолчала, только пододвинула ей пирог.

— Ты просто не хочешь признать, — сказала она, — что сама никогда таких писем не напишешь. И не получишь. И даже твои персонажи таких писем не будут ни писать, ни получать. — Будто стараясь сгладить свои слова, она пододвинула поближе тарелку с остатками пирога.

Лена хотела было возразить, но тут в её голове мелькнуло: всё, что она делала последние годы — это подыгрывала, скрывалась, рисовалась, иногда все вместе. Как по сценарию, она играла в пьеске про школьный роман, без особого энтузиазма целовалась за воротами и три недели убивалась после расставания, пока не надоело. На втором курсе она выдумала себе влюбленность в профессора психолингвистики, и аккуратно вставляла намеки на запретные чувства в праздные беседы с одногруппниками, пикантную оливку в её пресной, посвященной учебникам и эссе жизни. Её последние отношения канули на дно, стоило ей чуть-чуть отойти от высокого образа будущей великой… Пока еще не придумано.

— Может, ты и права, — сказала она тише, чем хотела. — Но ведь это не преступление – учиться на чужих ошибках, правда?

— Правда, — вздохнула Надя. — Особенно если этот «учитель» явно умел вовремя отключать свою голову.

Некоторое время они обе молчали, медленно доедая кусочек ревеневого пирога, смакуя взбитые сливки и обводя взглядом лица других посетителей. В этот момент в кафе вошёл хозяин – Лука, мужчина в полосатом фартуке и с таким лицом, что ему бы впору сниматься в рекламе домашней кухни. Он ловко балансировал поднос с тремя чашками, но, проходя мимо их столика, остановился, заметив бывших соучениц.

— Девушки, — сказал он громко, — давно вас не видел вместе, прям сердце радуется! — Лука посмотрел на Лену повнимательнее, а потом добавил: — Мои уши горят. Что у вас интересненького?

— Отпад всего, — отозвалась Надя, — она теперь официальный хранитель городской драмы.

Лука рассмеялся, а потом, улучив момент, понизил голос:

— Это у вас, случаем, не про ту историю — с дочкой профессора Хартманна, что ли? — Он кивнул в сторону Лены. — Я как-то слышал, дед мой рассказывал: был тут давным-давно большой скандал. Любовь, запреты, кто-то даже чуть не покончил с собой.

Лена чуть не подавилась чаем.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— Сам слышал, — кивнул Лука. — Только не помню, чем всё там закончилось. Говорят, что мать семейства не вынесла стыда и чем-то заболела, а потом они и вовсе уехали из города.

Лука отошёл, унося с собой поднос, оставив новые вопросы. Лена и Надя переглянулись: в воздухе повисла новая, ещё более щекотливая загадка.

— Видишь? — Прошептала Лена мечтательно, — это может выстрелить. На весь город выстрелить, или как минимум на академический бомонд.

— Осталось только найти, кто кого всё-таки спас. Или не спас.

Лена не удержалась и засмеялась: коротко, искренне, с облегчением. Она снова почувствовала прилив той самой энергии, которую испытывала только на старте новых дел.

— Я найду, — сказала она, глядя в чашку так, будто надеясь прочитать ответ в оставшихся на дне чаинках. — Даже если для этого придётся перерыть все архивы города.

— И Макса подключишь? — с ехидцей спросила Надя.

Лена покраснела, но не опустила взгляд.

— Может быть, — сказала она. — Он оказался полезнее, чем я думала.

— Ага, — скривилась Надя. — И красивее, чем ты ожидала?

— Неважно, — отмахнулась Лена, но губы её предательски растянулись в улыбке.

Глава 6

Здание университетской библиотеки было существом совсем иной породы, нежели магазин Павлова: здесь каждый метр был использован по полной, стеклянные стены пропускали только фильтрованный, искусственно рассеянный свет, и даже воздух ощущался слишком стерильным – ни тебе книжной пыли, ни звенящих отголосков былого. Порой казалось, что даже мыслить здесь нужно аккуратно, чтобы не растревожить порядок в рядах.

В холле пахло полиролью и свежим картоном. Лена остановилась у зеркальной двери и машинально поправила воротник; пальцы в легкой панике хотели было зацепиться за что-то знакомое, но она заставила себя идти дальше, не оглядываясь. Было странно, как по мере приближения к Максу росла неуверенность: казалось, будто вчерашняя бодрость осталась где-то между страницами дневника, а в реальности ей снова нужно учиться держаться.

Макс ждал её в главном читальном зале, у окна, за столом на двоих. Стол был заставлен аккуратными стопками: папки с цветными стикерами, распечатки, даже парочка карандашей в фирменной подставке, что выдавала в нём привычку к порядку и к публичной демонстрации этого порядка. Макс был в той же голубой рубашке, что и в прошлый раз, только теперь рукава были подвернуты до локтя, и под воротником виднелся тонкий шнурок какого-то кулона — Лена с удивлением отметила для себя этот аксессуар, потому что никогда раньше не видела у него ничего подобного.

Он заметил её сразу и кивнул, не вставая. В его движениях было что-то от спортивного судьи: быстрый взгляд, взвешенное движение головы, почти мгновенная оценка.

— Привет, — сказал он, едва Лена села напротив. — Ты пришла даже раньше, чем обещала.

— Просто не люблю опаздывать, — ответила Лена. Она услышала, что голос звучит тише обычного, и это только разозлило её.

— Вот что я подготовил, — сказал Макс, отодвигая к ней часть распечаток. — Здесь – копии анкет и карточек по Хартманн, там – твои письма. Плюс я сделал сводку по составу семейства за 1911–1915 годы. Попробуй посмотреть, вдруг что-то бросится в глаза.

Он говорил делово, но не сухо: в его интонации угадывалась нетерпеливая заинтересованность, которую он тщательно маскировал под вежливую дистанцию.

Лена вытащила из рюкзака свой блокнот, почти пустой, потому что последние записи были слишком личными, чтобы ими делиться, и положила на стол рядом с бумагами. Она просмотрела первую страницу: классическая ведомость, имена, даты, дважды встречается фамилия Хартманн.

— Удивительно, что не было даже попыток переписать или подчистить эти документы, — заметила она. — Словно никто не думал, что в них будут копаться.

Макс усмехнулся:

— Тогда не было необходимости ничего скрывать. Архивировали всё подряд, с маниакальной дотошностью. Я даже нашёл расписание репетиций университетского хора – за три года.

Он ткнул пальцем в строчку, где было отмечено имя Элизы. Лена не могла не заметить, что его руки были необычно ухожены: чистые ногти, почти прозрачная кожа, короткие линии ладоней – такие руки у людей, которые почти не работают физически, но каждую мелочь выстраивают в строгий порядок.

— Вот это интересно, — сказал Макс, выпрямляясь. — Смотри: в 1913 году она участвует в конкурсах по каллиграфии, а уже через два месяца фамилия исчезает из всех протоколов. Как по команде. Я проверил: отец в это время болел, её никто не заменял в делах. И тут вдруг тишина.

— Ты хочешь сказать, что она пропала? — Лена инстинктивно понизила голос. — Или что что-то произошло?

Макс облокотился на стол, скрестил руки:

— Я пока ничего не утверждаю. Но обычно, если человек исчезает из всех формальных записей за неделю, это значит, что его или исключили, или...

Он замолчал, предоставив Лене самой закончить мысль.

— Или отправили далеко, — сказала она, — чтобы не смущать город?

— Вроде того, — кивнул Макс. — Особенно если речь о дочери профессора и какой-то «скандальной истории». Но об этом ни слова в печати, ни одной заметки.

— Потому что всё такое деликатное прятали под ковер, — возразила Лена. — А личные письма могли рассказать больше, чем весь твой алфавитный каталог.

Макс улыбнулся, но не то, чтобы с одобрением. Больше как учитель, который слушает забавную, но ошибочную гипотезу студента:

— Ты и правда веришь, что в письмах найдётся нечто значимое? Что пара фраз может перевесить сухой документ?

— А ты не веришь? — на автомате парировала Лена, но тут же сама ответила: — Конечно, не веришь.

Он промолчал. Было ощущение, что он спорит с собой, а не с ней, и это вдруг сбило Лену с ритма. Она неловко перелистала папку, потом спросила, не глядя:

— Ты вообще когда-нибудь читал такие письма… для себя? Не для науки?

Макс растерялся впервые:

— Нет, — сказал он быстро. — Не для себя. Только для работы.

Лена откинулась на спинку стула. Она почувствовала в себе странную смесь разочарования и облегчения – как будто надеялась застать его за чем-то человеческим, но не застала, и это сняло с неё часть невидимой вины.

Макс продолжил, уже менее уверенно:

— Я просто считаю, что все эти эмоциональные детали могут быть следствием… ну, подавленного чувства вины. В те годы любой, кто осмеливался идти наперекор семье, сразу становился либо жертвой, либо героем. Ты сама сказала: таких историй полно в романах. Но в жизни всё приземленней.

— Это только тебе так кажется, — сказала Лена. — Потому что ты не видел, как эти письма написаны. Там каждая фраза дрожит. Даже если автор всё время врёт, в этом вранье больше правды, чем в любых карточках учета.

Она сама удивилась своему напору: будто кто-то говорил её голосом, но гораздо увереннее.

— Покажи, — сказал Макс, кивнув на пачку писем. — Хочу увидеть, как это выглядит на деле.

Лена аккуратно достала самое короткое письмо, с неровным краем – то самое, где Элиза писала о страхе и невозможности даже называть адресата по имени. Она протянула лист Максу, и тот взял его двумя пальцами, будто это был лабораторный препарат.

Он читал долго, медленно, иногда морщась, будто вчитывался в формулу, которую никто не мог упростить.

— «Я боюсь, что сон окажется вещим, что ты однажды закроешь книгу и уйдёшь, не попрощавшись», — процитировал он наконец. — Ну, тут правда много страха. Но кто этот адресат? Почему всегда «А»?

— Я пыталась вычислить по стилю, — сказала Лена. — Мне кажется, что это кто-то очень близкий, но… — она снова запнулась, боясь прозвучать нелепо. — Есть ощущение, что это не просто ухажёр, а человек из совсем другого круга. Может, даже учитель. Или...

— Или женщина, — подхватил Макс. — Ты это хотела сказать?

Он не насмехался. Даже наоборот: будто был готов поддержать эту мысль, если она осмелится её озвучить.

— Я не знаю, — тихо сказала Лена. — Мне просто кажется, что такие письма могли быть только в случае полной невозможности даже встретиться.

Они оба замолчали. За окном кто-то хлопал дверью; между полками пробежала девушка в футболке с черепом; в углу библиотекарь вытирал экран компьютера салфеткой – и всё это происходило как будто в другой реальности, где не было таких разговоров.

Макс первым нарушил паузу:

— Ты знаешь, — сказал он, — если бы ты реально опубликовала эти письма, был бы большой резонанс.

— Да кому они нужны? — скептически фыркнула Лена.

— Ты не понимаешь, — возразил Макс, — у таких историй всегда есть ценители. Даже если это банальный скандал или переписка между двумя отчаявшимися подругами. Главное – хорошо упаковать.

Он снова был собой: уверенным, слегка ироничным, с нужной долей превосходства. Лена вдруг почувствовала раздражение.

— Вот и упакуй сам, — пробурчала она, захлопывая блокнот. — Для меня это всё равно больше, чем очередная публикация.

Макс смотрел на неё внимательно, как будто впервые заметил, что Лена вообще может спорить.

— Ладно, — сказал он. — Давай попробуем работать иначе. Ты выстраиваешь эмоциональную линию, я проверяю её по фактам. Если получится – будем соавторами.

— Как партнёры? — в голосе Лены снова послышалась ирония.

— Как соперники, — ответил Макс.

Это ей понравилось. Она улыбнулась. Впервые за всю встречу, но Макс, кажется, этого не заметил.

В этот момент в зале щёлкнул выключатель: библиотекарь предупредил, что через десять минут закроется читальный зал.

Макс быстро начал собирать свои бумаги, аккуратно укладывая каждую папку на место. Лена тоже не задерживалась: она хотела уйти первой, чтобы не стоять рядом в коридоре, не продолжать этот странный разговор.

— Я завтра опять в архиве, — сказал Макс на прощание. — Если найдёшь что-то новое, маякни.

— Маякну, — пообещала Лена.

Она вышла из зала, не оглядываясь, но уже на лестнице почувствовала, что сердце бьется не от злости, а от какого-то совсем другого чувства – будто весь спор был прологом к чему-то большему, чему она пока не находила слова.

На улице было прохладно, и Лена машинально прижала к груди блокнот, словно на секунду испугалась, что его кто-то отберёт.

Внутри у неё была почти детская радость: ей удалось, пусть немного, но навязать Максу свою игру. Теперь он точно не забудет про эти письма.

И – главное – не забудет её.

На следующий день Лена пришла к залу факультетской секции заранее. Её встретил тот самый металлический привкус в воздухе, который бывает только в университетских подвалах: здесь пахло не пылью, а чистой системой – кондиционеры работали на износ, а тишину не нарушало ничего, кроме мерного гула вентиляции.

Макс был уже на месте: в этот раз с планшетом, на котором что-то быстро прокручивал, по обыкновению расставив вокруг себя бумажные блоки и стикеры. На входе в секцию их встретила пустая аудитория: ни одного постороннего, только приглушённые звуки из коридора.

— Ты так и не прислала свою версию, — сходу начал он. — Я думал, ты уже составила конспект по женской линии.

— Не успела, — соврала Лена, хотя ночью провела за черновиками больше трёх часов. — Всё еще формирую основные аргументы.

Макс пожал плечами. Он пригласил её жестом сесть и уверенным попаданием вслепую включил проектор. На стене тут же высветилась диаграмма со стрелками и разноцветными кружками. В центре: «Э. Хартманн».

— Давай сразу к сути, — сказал он. — Вот три главные версии: первая – роман с преподавателем. Вторая – конфликт из-за политических взглядов. Третья – всё дело в семейных обстоятельствах: отец заболел, и Элиза была вынуждена всё бросить.