Истории старых писем

— Запишитесь и оставьте телефоны в камере хранения, — сказала она. — Документы выдаются только через меня. Никаких фото. Никаких ручек, только карандаши.

— Вы прекрасны, — сказал Макс, уже вытаскивая паспорт.

Лена сделала шаг вперед, взглянула на Марту:

— Спасибо.

— Не мне, а вашему коллеге, — бросила та, уже склонившись к следующему заявлению. Но уголки губ на мгновение дрогнули.

Коридоры архива были похожи на вентиляционную систему крупного корабля: узкие, витиеватые, абсолютно безликие. Каждое помещение имело свой собственный запах — от резко-химического рядом с подсобкой до пыльно-влажного в читальном зале. Макс шел чуть впереди, оглядываясь через плечо:

— Удивлены, что я подоспел?

Лена усмехнулась, чуть замедлив шаг:

— У меня было ощущение, что вы меня преследуете.

— Только в научных целях, — серьёзно отозвался он. — На самом деле, я услышал разговор с профессором Бауэром и решил, что вы не остановитесь на простой публикации.

— А вы бы остановились? — парировала Лена.

— Я всегда довожу начатое до конца, — ответил он. — Особенно, если речь идет о сенсационных находках.

Недолго помолчав, он добавил, словно вспомнив о малозначительной детали:

— Или о падких на истории комиссиях.

Они прошли несколько поворотов и вышли в помещение, где был деревянный стол, пять карандашей и ни одной живой души. На стене висела схема зала, и Лена с легким удивлением отметила, что в центре комнаты стоял тяжелый сейф с гербовой печатью — как напоминание, что тут всё по-настоящему.

Макс присел первым, жестом пригласил Лену за стол.

— Хотите чаю? — спросил он, уже доставая из пакета термос и бумажные стаканчики хозяйским жестом.

Лена постаралась не показать своего ужаса. Она покачала головой:

— Я бы сначала разобралась с бумагами.

— Сначала работа, потом — церемонии, — кивнул он. — Вы меня восхищаете.

Лена ловко вытащила из портфеля письма и аккуратно разложила их перед собой. Макс, не выдержав, наклонился поближе и начал сканировать взглядом текст.

— Красивая рука, — отметил он. — Не такая, как у обычных домохозяек начала века. Тут явный налет культуры письма.

— Вы сами домохозяек часто анализировали? — едко спросила Лена.

— Моя прабабка помогала деду готовить лекции. Сравнивал её почерк со многими. В исторических исследованиях даже такое бывает полезно.

Марта вошла почти бесшумно, привезла небольшую тележку с серыми папками:

— Всё, что нашли по фамилии Хартманн за 1910–1915 годы. Остальное придёт из главного хранилища через полчаса. — Она не улыбнулась, но в голосе проскользнула заинтересованность.

— Спасибо, — одновременно сказали Лена и Макс, и её кольнула досада. Лена не собиралась быть второй скрипкой.

Первые полчаса прошли в почти идеальной тишине. Лена выводила резкие линии в своем блокноте, записывая тысячу раз обдуманные вопросы для изучения. Вскоре она оттаяла, сменив гнев на милость. Макс даже не заметил её нерасположения, и она почувствовала себя глупо. Какая муха её укусила, что за ребячество? Она украдкой бросила взгляд на соседа – действительно, он не отрывался от своей тетради, сосредоточенно переписывая библиографические записи.

Лена подключилась к работе вполголоса, иногда записывая карандашом короткие заметки в блокнот. Макс помогал искать в алфавитных указателях нужные фамилии и заодно комментировал: «Вот это, кстати, очень редкий случай — тут женщина выступает инициатором всей переписки». Лена не знала, что на это ответить, поэтому делала вид, что полностью погружена в текст.

Пальцы их иногда соприкасались, когда они одновременно тянулись к следующей папке. Сначала Лена вздрагивала от каждого такого контакта, но постепенно перестала замечать.

Время в архиве шло иначе: каждый час чувствовался как день, но каждый найденный документ оправдывал затекшие ноги и начинающую побаливать поясницу.

К моменту, когда Марта вновь появилась в дверях, держа под мышкой увесистый том с гербами университетских династий, Лена чувствовала себя не столько усталой, сколько наэлектризованной, как будто каждая секунда вот-вот выстрелит разгадкой.

— Нашли что-нибудь стоящее? — Марта стояла, уперев руки в бока, зорким взглядом проверяя, не нарушили ли они правила.

Макс посмотрел на Лену, будто предлагая ей право первой реплики, отметила она удовлетворенно.

— Да, — сказала Лена. — Очень много.

Марта одобрительно кивнула и, будто нехотя, добавила:

— Если понадобится дополнительный фонд, обращайтесь. Но не забудьте подписать заявление на продление времени.

— Это легко, — Макс улыбнулся. — Мы тут надолго.

Марта поджала губы, бросила на них последний оценивающий взгляд и вышла из зала.

Работа вернулась в свой размеренный ритм.

Золотой свет из узких окон полз по длинному столу едва заметно под аккомпанемент беззвучной музыки страниц, перелистываемых аккуратно и не спеша. Когда Марта принесла второй набор дел — тяжелую стопку журналов и фамильных анкет, — атмосфера стала совсем невыносимо академичной.

Макс устроился ближе к центру стола и с первых минут повел себя так, будто они с Леной — пара ветеранов-архивистов, давно научившихся понимать друг друга с полуслова. Он машинально протягивал ей карандаш, если видел, что она тянется к своему, или ловил падающий листок до того, как тот коснется стола. Лена держалась чуть настороженно: ей не нравилось быть под наблюдением, но еще больше не нравилось проигрывать в скорости поиска.

Вскоре стол оказался усыпанным карточками, справками и копиями: всё вперемешку, как на поле боя — не какая-то мелкая стычка, а классическая позиционная война, где только терпение и внимание к деталям решают исход. Пальцы Макса двигались быстро: он, казалось, не тратил времени ни на одно лишнее движение. Иногда Лена ловила себя на том, что повторяет его ритм, подстраивает дыхание под его темп — и тут же сердилась на себя за этот бессознательный автоматизм.

Чуть позже, когда оба увязли в непроходимой статье с титульного листа, Лена первой нарушила тишину:

— Смотрите, — она наклонилась к журналу и ткнула пальцем в таблицу родственных связей. — Вот же: Элиза Хартманн, дочь Яна-Вильгельма Хартманна. Он преподавал в нашем университете сразу четыре языка.

— Могут ли быть еще однофамильцы? — Макс скептически оглядел строчку. — Иногда авторы намеренно меняли буквы, чтобы запутать будущих читателей.

— Это легко проверить, — Лена повела пальцем по алфавитному указателю, — если он был действительным профессором, его имя должно встречаться в отчетах о выпускных экзаменах.

Макс довольно склонил голову:

— Меня впечатляет ваш подход. Большинство моих знакомых сразу бросились бы к скандальным дневникам.

— Вас удивляет, что меня интересует не только драма? — Не поднимая глаз, спросила Лена.

— Не то чтобы, — Макс поймал её взгляд. — Просто не каждый день встретишь девушку, которая… — он замешкался, будто выбирая, насколько далеко можно зайти, — ...умеет отделять настоящее от вымысла.

Лена хотела было парировать чем-то остроумным, но промолчала. Вместо этого снова уткнулась в журнал. В строках мелькали имена, отчества, даты и звания; всё было до тошноты сухо, никакой романтики. Но именно это ей и нравилось. Такой серьёзный человек воспринимал её серьёзно – это грело душу, и даже врождённая гордость не могла это от неё скрыть.

Через пару минут Макс отодвинул бумагу, прикрыл уставшие глаза и опёрся подбородком на руки.

— Я был неправ, — сказал он.

Лена удивлённо подняла брови:

— По какому поводу?

— Я подслушал ваш диалог с Бауэром, — не глядя на неё, продолжил Макс. — Мне не стоило так иронизировать про сентиментальные истории. — Он глубоко вздохнул: — Я был уверен, что всё, чего вы хотите, — это публичность и лайки. Оказалось, вы действительно знаете, что ищете.

Лена оценила его честность, но не спешила отвечать. В голове у неё метались мысли: зацепить его за откровенность, остаться холодной, а может — впервые просто принять комплимент.

— Я тоже не думала, что вы умеете извиняться, — сказала она наконец.

Макс открыл глаза и усмехнулся:

— Это редко случается. — Он потер шею, будто сбрасывал внутреннее напряжение. — На самом деле, мне самому нужна была эта история: мой дедлайн по диссертации — месяц. Тема: «Микроистории довоенной Альтштадтской интеллигенции.» А Бауэр решил, что без сенсации никому не дадут грант.

— Вот почему вы так торопитесь, — протянула Лена.

— В точку, — улыбнулся Макс. — Соревновательный инстинкт. Или просто страх опозориться.

Они оба помолчали. Где-то в коридоре за стеной кто-то тихо включил радио — невнятный бубнёж стал фоновым шумом.

Лена вдруг поймала себя на странном чувстве: давно никто не делился с ней так откровенно своими видами на будущее, Надя со своими однодневными идеями не в счёт.

— Тогда давайте условимся, — сказала она. — Никаких подстав. И никаких публикаций до того, как мы оба решим, что история завершена.

Макс кивнул:

— Согласен. Можно даже скрепить это рукопожатием.

— Не надо, — отмахнулась Лена, но без желания уколоть.

Они оба засмеялись — тихо, чтобы не услышала Марта. Непривычно, по-детски, без издёвки. Лена на миг расслабилась, почувствовала, как исчезает привычная тревога: будто впервые за долгое время она работала не вопреки кому-то, а заодно.

В следующие полтора часа они наткнулись на ещё один неожиданный артефакт: фото из университетского архива. На снимке — группа молодых людей у здания, узнаваемого по колоннам. Все они — в строгих костюмах, кто-то улыбается, кто-то напряжён. В центре — девушка с высоким лбом и пронзительным взглядом; рядом — профессор в пенсне, чья поза и лицо выдавали в нём человека сложного характера.

— Вот она, — Макс аккуратно передал Лене фотографию. — Элиза.

Лена взяла снимок обеими руками, боясь повредить. Она внимательно вгляделась в лицо девушки: холодные глаза, прямая линия рта. Даже на выцветшем фото чувствовалась внутреннее упрямство — или отчаянная надежда, трудно понять.

— Знаете, — сказал Макс, — у вас и у неё одинаковый тип настырности. Говорят, она однажды чуть не отвесила пощечину ректору, когда тот усомнился в её возможности участвовать в науке.

— Спасибо, — Лена покраснела, но фото не отпустила.

Время за окном двигалось к вечеру: свет скользил по столу всё ниже, и комната медленно наполнялась янтарной тенью. Марта, как всегда, появилась заранее, напомнив, что до закрытия архива осталось двадцать минут. Она с интересом посмотрела на стопку найденных материалов — и впервые Лена увидела в её лице не только холодность, но и профессиональную гордость.

— На сегодня всё, — сказала Марта. — Документы оставьте у меня, завтра утром получите обратно.

Лена собрала заметки, аккуратно сложив свои блокноты в портфель, соблюдая все рекомендации врачей по распределению нагрузки. Макс взял свои бумаги, но остался сидеть — будто не торопился уходить.

Когда Марта вышла, он повернулся к Лене:

— Спасибо, что приняли меня в команду. Я умею ценить хороших партнёров.

Лена сдержала улыбку. Она хотела бы сказать: «Я тоже», но проглотила реплику.

Вместо этого встала, перекинула лямку через плечо и вышла первой, оставив Макса ненадолго в пустой комнате.

По пути домой Лена держала перед мысленным взором то фото, пытаясь не дать ни одной детали ускользнуть из памяти. Фантазия с каждым днём обрастала плотью. Романтический образ приобретал новые черты: Лене легко было представить, как тонкие губы сжимались в такую же строгую линию, когда ручка сажала досадную кляксу, как она вытряхивала шпильки из густых волос перед сном, как загадочный А. проводил рукой по освободившимся прядям – жидким шёлком до талии, не то что её-

Она покачала головой, останавливая мысль. Дело, только дело.

На следующий день Марта встретила их у порога уже с готовым комплектом дел. На лице у нее было что-то вроде одобрения, хотя, возможно, это просто утренний кофе разбудил мягкость в чертах. Макс снова был первым: распахнул дверь, галантно придержал её для Лены, и они вместе направились к исследовательскому залу, где, как всегда, стояла тишина, плотная, как пух в старинных матрасах.

Сегодня Лена ощущала себя иначе. Вчерашняя усталость сменилась нетерпением: она почти не спала, раз за разом прокручивая в голове слова Элизы, собственные находки, и — особенно — их вчерашний разговор с Максом. Она ловила себя на желании быть первой, кто раскроет фото, первой, кто найдёт новую зацепку; но при этом хотелось делиться этими находками не меньше, чем находить их.

Они разложили папки по привычному порядку, в этот раз — почти без слов, только редкие замечания и легкая улыбка Макса, когда Лена предлагала новую гипотезу.

— А если допустить, что профессор Хартманн был не только языковедом, но и редактором? — спросила она, быстро пробегая глазами по списку публикаций. — Это бы объяснило, почему в её письмах столько литературных аллюзий.

— Тогда нужно искать упоминания о ней в университетских бюллетенях, — откликнулся Макс, уже листая очередной том. — И — вот смотрите! — он подвинул ей тонкую брошюру, датированную началом 1912 года. — Тут список стипендиатов и помощников кафедры. Вот: Элиза Хартманн, “за успехи в филологическом анализе”. Вполне себе прецедент для личного дела.

Лена уткнулась в страницу, будто могла что-то почувствовать сквозь бумагу. Строчка была не просто формальной: за ней угадывалась чья-то реальная жизнь — стремления, страхи, победы и провалы, которые обычно не попадают в сухие университетские летописи.

Тут Макс выложил на стол чёрно-белую фотографию из семейного альбома. Девушка на снимке держала в руках старомодный томик, но смотрела не в объектив, а куда-то сквозь него: взгляд прямой, чуть вызывающий, совсем не похожий на стандартные портреты той эпохи.

Лена и Макс невольно одновременно потянулись к снимку; их пальцы встретились на гладкой поверхности, оба тут же отдёрнули руки, и этот смешной жест почему-то развеселил Лену больше, чем хотелось бы показывать.

— Вы заметили? — тихо спросил Макс. — Она не из тех, кто сдаётся с первой попытки.

— Да, — сказала Лена, — и не из тех, кто пишет длинные письма просто ради красоты слога.

Макс пристально вгляделся в фото, потом перевёл взгляд на Лену:

— Вам не кажется, что вы похожи?

— Это стандартная ошибка историков: видеть себя в объекте исследования, — не моргнув, ответила Лена. — Но… — она поднесла фото ближе, рассматривая каждую деталь: изгиб брови, тень у губ, неловко прижатую к себе книгу, — …возможно, вы правы.

Они оба надолго замолчали.

Когда Марта в очередной раз вошла в зал, на часах было почти шесть. Она напомнила, что скоро закрытие, и что все материалы нужно вернуть за пять минут до конца рабочего дня.

Макс медленно сложил бумаги, обернулся к Лене:

— Завтра продолжим?

Лена кивнула, но не спешила уходить: хотелось что-то сказать, но ни одна мысль не шла в голову.

На улице было светло и тепло, как бывает только июньским вечером: солнце медленно клонилось к горизонту, но ещё не теряло силы, и каменные ступени архива приятно грели ноги. Лена встала на верхней ступеньке, ловя на себе солнечный луч, и только тут заметила, что Макс не ушёл, а стоит рядом, поджидая её.

— Знаешь, — сказал он, неловко кашлянув, — я бы хотел всё-таки попробовать поработать над этим вместе. Не как соперники, а как… партнёры.

— В каком смысле “вместе”? — Лена сузила глаза, но без агрессии.

— Ты хорошо чувствуешь людей. Я неплохо ориентируюсь в источниках. Если совместить, может получиться что-то стоящее.

Он замолчал, будто давая Лене время на размышления.

— Мы хотим узнать её историю, — сказала Лена, — а не просто собрать новую стопку сносок для отчёта.

— Это главное, — согласился Макс. — И если что — твоя версия всегда будет первой.

Лена невольно улыбнулась:

— А если мои гипотезы окажутся ерундой?

— Тогда ты первой об этом узнаешь, — сказал Макс, — и никто об этом не догадается.

Они оба засмеялись. Смешно было не само обещание, а то, как легко теперь стало говорить то, что раньше звучало бы слишком личным.

— До завтра, — сказала Лена, крепче прижимая к груди папку с заметками.

— До завтра, — отозвался Макс, и исчез за углом быстрее, чем того требовал этикет.

Вечером Лена долго не могла уснуть. Она вновь и вновь прокручивала в голове сливавшиеся в один архивные часы. Она вспомнила, как впервые держала в руках письмо Элизы, и чувствовала обжигающий стыд от неприличного вторжения в чужую жизнь, и как он уступил место притягательному любопытству. Как она боялась, что не сумеет понять того, что спрятано между строк, что это все окажется пустышкой. Теперь этот страх уступил место интересу: настоящему, живому, в котором было место и для самой Лены.

Она откинула одеяло и подошла к зеркалу. Невыразительное, блёклое лицо, наполовину спрятанное за неизменной чёлкой. Лена откинула волосы назад, придержала их рукой в узле а-ля Гибсон, выпрямила спину. Отражение само собой сложило тонкие губы в горделивую полуулыбку, а в его серых глазах загорелся дерзкий огонёк. Макс был прав – в ней действительно было что-то общее с той девушкой с фотографии. Отражение неуловимо смягчилось.

Глава 5

Утро пахло старой, шероховатой бумагой и лимонными леденцами. Лена открыла дверь на Элм-стрит и застыла на пороге, потому что Антон уже стоял у конторки в самой дальней части зала, ссутулившись так, будто под хлопковой рубашкой он смиренно носил вериги. Мысль и абсурдная, и удивительно подходящая этому монаху книготорговли. Колокольчик привычно звякнул, отзвучал и стих, оставив после себя тишину с лёгким металлическим привкусом.

В первый раз за всё время работы – уже полмесяца – Лене не хотелось заходить. Вчерашняя находка с её обтрепавшимися уголками, строгой осанкой, прознающими десятилетия глазами жгла её всю ночь. Она представляла, как утром соберётся с духом и наконец расскажет Антону об открытии, как будет держать бумагу дрожащими руками, чеканя каждое слово: находка, ценность, история… Но когда она увидела его сейчас — глаза в пол, пальцы плотно сцеплены, взгляд прикован ко дну коробки, — решила, что лучше бы ничего не находила. Трусость внутри вальяжно потянулась, потихоньку расправляя плечи. Что-то в позе Антона было сродни запертой двери: не откроется, если не очень нужно.

Лена медленно сняла пальто, повесила его на крючок у входа, стараясь не издавать ни звука — даже скрип плечиков вызывал дискомфорт. Она осторожно подошла к прилавку, украдкой поглядывая на хозяина: на его столе лежала раскрытая коробка, и в ней — письма, те самые. Лена побоялась относить их домой – мало ли, закоротит проводка, затопят соседи, – и теперь жалела об этом. Сверху были аккуратно сложены конверты, под ними проглядывал тонкий слой ветхих листов. Несмотря на то, что она уже много раз их рассматривала, у Лены все равно ёкнуло сердце. Старые доски под ногами, холодные каменные стены, все на мгновение стало зыбким, плавно поплыло. Она могла поклясться: если коснуться бумаги, палец провалится сквозь неё в чужое, невозможное прошлое.

Антон медленно поднял голову. Он несколько раз поправил очки и снова уставился на коробку. Его губы двинулись, но он не стал говорить сразу, словно репетировал фразу, а потом всё-таки произнёс:

— Где вы их взяли, Лена? — голос был тише обычного, не осуждающий, а скорее уставший.

— Между довоенными томами и самиздатом, — сказала она и тут же добавила: — Я не читала их… по-настоящему. Просто увидела подписи и решила, что лучше будет показать вам.

Ложь легко слетела с губ. Находкой и лаврами не хотелось делиться ни с кем.

Антон кивнул, но не спешил вставать из-за стола. Он бережно достал первый конверт и положил перед собой: ровно посреди поверхности, всё под прямым углом, как музейный хранитель.

— Никогда бы не подумал, что найду подобное здесь, — сказал он, медленно, с расстановкой. — Обычно письма либо исчезают вместе с книгой, либо их вовсе не оставляют для потомков.

Лена взяла с полки мягкую щетку для сдувания пыли, начала механически приводить в порядок витрину, не сводя глаз с Антона.

— Вы… сердитесь? — тихо спросила она.

— Нет, — голос его смягчился, — просто удивлен. Это… — он взвесил письмо на ладони, — такие вещи не появляются случайно.

Он повернулся к Лене и указал на стоящий рядом стул:

— Присаживайтесь. Хочу, чтобы вы видели сами. Такое не каждый день случается.

Внутри у неё всё клокотало, но Лена сделала, как велел: присела на край стула, руки сложила на коленях, словно школьница. Кончики её ушей горели – хорошо, что внимание хозяина магазина было приковано не к ней. Как обычно, одна ложь потянула за собой вторую, и чем дальше, тем больше, и очень скоро она проколется на какой-нибудь глупости, как всегда. Она с таким сосредоточением готовилась изображать удивление и восторг, что чуть не пропустила нужный момент.

Антон открыл конверт, очень осторожно, будто от нечуткого взгляда он мог рассыпаться, и вынул листок. Прежде чем начать читать, он оглядел бумагу на просвет, провёл пальцем по краю и только потом развернул лист. Почерк был мелкий, ровный, чуть скошенный вправо: строчки не дрожали, не обрывались, а будто бежали в светлое пространство за краем страницы.

Он не стал читать письмо вслух, только окинул взглядом первые строки и с коротким смешком сказал:

— Как кипят страсти, когда о них не принято трубить на каждом углу.

Лена почувствовала, как жар сползает ниже, заливает её щёки. Было что-то унизительное в том, чтобы рассматривать чужие признания вдвоём, в полумраке магазина. Ей не хватало ровного холодного света казённого учреждения, строгости полупустых полок читального зала, налёта науки, благопристойно прикрывавшего личный азарт.

— Простите, если это… — начала было она.

— Не извиняйтесь, — мягко прервал Антон. — Наоборот. Это удача. Не каждый день магазин преподносит подарки такого рода.

Он отложил письмо, открыл второе. Почерк на этот раз был другим — крупнее, в каждом росчерке читалось больше страсти, чем у предыдущего. Он положил оба письма рядом, сравнил их, потом сказал:

— Видите ли, Лена, каждое здание в нашем городе имеет два этажа. Первый — видимый, официальный, тот, который живёт в документах. Второй — тот, что спрятан между строк, в личных историях. Этот магазин когда-то принадлежал семье профессора, — он указал в сторону окна, как будто где-то за стеклом виднелись остатки былых времен. — После войны их не стало, а в пятидесятых тут открыли лавку «для любителей истории». Я выкупил её лет пятнадцать назад. Всё, что было в подвале, я перебрал — или, думал, перебрал.

Он взял оба письма, аккуратно подвинул их ближе к Лене.

— Не исключено, что эти письма — последняя ниточка, связывающая этот дом с его прежними хозяевами.

Лена смотрела на него с недоумением, но и с уважением: ей нравилось, как он говорит, как щёлкают в его голове архивные замки. Огненные языки стыда отступили. Она почувствовала, что может, наконец, задать вопрос, который не давал ей покоя всё это время:

— А вы до этого встречались с этим именем? Элиза Хартманн?

Антон вздрогнул, будто его кто-то окликнул со стороны. Микроток, резкое движение плечами. Можно было бы списать его на сквозняк, если только подобное нарушение температурного режима можно было бы помыслить здесь. Он быстро моргнул, сложил письма обратно и закрыл коробку, поставив её перед собой как барьер.

— Эта… фамилия знакома, — сказал он, медленно, будто проговаривая мысль вслух. — В бухгалтерских книгах эта фамилия встречалась не раз, но всегда на уровне абонементов или подписки на издания. — Он задумался, глядя куда-то сквозь витрину. — Элиза… Не такие ассоциации вызывает это имя.

Он встал, тяжело опираясь на стол. Пошёл к дальнему шкафу, вытащил оттуда громадную, в кожаном переплете книгу – старый инвентарный журнал. Тот самый, который она сама боялась брать в руки: невольно вспоминались все истории, в которых под прикрытием тонко-душевных букинистических и винтажных лавок процветали страшные мафиозные сети.

Антон положил книгу на стол, листал страницы медленно, осторожно, будто гладил каждую строку, стараясь не потревожить покой давно ушедших дней. Иногда он водил пальцем по колонке, иногда хмыкал, будто встречал старого знакомого. Несколько минут длились почти как целая жизнь, и Лена успела за это время и почувствовать мечтательный восторг от мысли о скором открытии, и разочароваться в своей фантазии.

— Вот, — наконец сказал он. — Смотрите.

Он развернул книгу так, чтобы Лена могла увидеть написанное, не пытаясь заглянуть через его плечо. Там, на выцветшем листе, были аккуратно вписаны фамилии: кто что купил, когда, сколько потратил. Под 1913 годом — «Ян-Вильгельм Хартманн, профессор кафедры лингвистики, Университетский проспект, 19». Дальше — перечень заказанных книг и редких изданий. Лена провела пальцем по строке. Умом она понимала, что подлога здесь быть не может, но все равно хотела своими пальцами прочувствовать реальность записи.