Истории старых писем

Лена хотела было возразить, что у неё есть четвёртая версия, но Макс не дал ей перебить:

— Я сверил по университетским бюллетеням: никаких скандальных увольнений. Ни намёка на служебный роман, даже в анонимных доносах.

— А письма? — Лена быстро включила голос, будто боялась забыть, зачем пришла. — Если даже в доносах пусто, значит, они скрывали всё до конца. Только в переписке и можно что-то увидеть.

— Вот именно, — не без удовлетворения кивнул Макс. — Только там нет ни одного прямого признания. Сплошные метафоры и страхи. Это не доказательство, а литература.

Лена с трудом сдерживала злость. Её всегда выводило из себя, когда собеседник игнорировал чувства, которые ясно видны между строк.

— Это не литература, — возразила она. — Это стиль эпохи. Так писали все, кто не хотел лишиться чести. Или- Или головы.

Макс вздохнул. Он протянул ей тонкую папку:

— Вот, пролистай. Я нашёл рефераты Элизы по французской поэзии. Ты увидишь, что даже в аналитических текстах она пишет такими же оборотами. Для неё это не признак особого чувства – это её способ мышления.

Лена открыла папку и пробежала глазами первую страницу. Почерк Элизы был действительно изящен – каллиграфический, местами изломанный, с крошечными сердитыми заметками на полях. В голове у Лены вдруг щёлкнула какая-то внутренняя пружина, и она поняла: спорить дальше в прежнем ключе смысла нет.

— Может, и правда, — выдавила она. — Но всё равно в письмах больше, чем просто манера. Там другое напряжение. Ты его не чувствуешь?

— Я вообще предпочитаю не чувствовать, а докапываться до сути, — спокойно парировал Макс. — Иначе можно превратить любое исследование в мелодраму.

Лена сжала кулаки под столом. Всё, что она хотела сейчас – это доказать Максу, что он не прав. Или хотя бы убедить саму себя, что ей есть что сказать.

— Ты вообще когда-нибудь писал письма? — спросила она, чтобы хоть как-то сменить тему.

Макс задумался:

— В детстве. Потом – только открытки на Новый год. Почему?

— Потому что мне кажется, что если сам никогда не писал, то… То сложно понять, зачем люди делают это даже когда каждое слово может стать уликой. Это ведь не только информация, — она почувствовала, что начинает говорить быстрее, невольно проглатывая окончания, — это… проявление слабости, уязвимости. Или веры, что тебя кто-то услышит, даже если весь мир против.

Макс смотрел на неё с некоторым удивлением, как будто впервые видел Лену не как соперницу, а как… ну, настоящего человека.

— Может быть, — согласился он. — Но нам надо работать с тем, что есть. Если хочешь, попробуй расписать версию через личную призму, а я сравню с данными из архивов.

Он говорил честно, без тени издёвки, но Лене было невыносимо трудно принять этот формат – как будто её заранее записали в проигравшие.

— А если ты ошибаешься? — неожиданно резко спросила она. — Если твоя логика просто не работает для таких случаев?

— Если ошибаюсь – я это признаю, — Макс пожал плечами. — Но для этого нужны доказательства, а не ощущения.

Лена хотела бросить ему в лицо, что иногда ощущения – это и есть доказательство, но в этот момент в зал вошла женщина в чёрном костюме, с коротко стриженными волосами, резкая и быстрая как грифельная черта.

Она подошла к ним уверенно, не делая вид, что их спор для неё неожиданность.

— Добрый день, — сказала она. — Надеюсь, я не прерываю ничего важного.

Макс сразу привстал, Лена машинально выпрямила спину. По бейджику было видно: Ирина Ковач, профессор кафедры истории, гроза всех студентов, которые хоть раз пытались списывать с чужих конспектов.

— Не прерываете, — сказал Макс. — Мы как раз обсуждаем работу над совместной статьёй по переписке Элизы Хартманн.

— О, это тот случай, где есть только письма и ни одной толковой биографической справки? — в её голосе звучал лёгкий сарказм.

— В точку, — кивнул Макс. — Лена считает, что в письмах скрыто больше, чем в формальных источниках. Я же – что их надо проверять по всем доступным фактам.

Ирина села за соседний столик, но продолжила разговор, не снижая громкости:

— Можно я спрошу? — обратилась она к Лене. — На чём основано ваше предположение? Есть хоть один аргумент, кроме личных эмоций автора?

Лена почувствовала, как лицо у неё краснеет, но заставила себя говорить:

— На самом письме, — ответила она. — На том, что ни один человек не станет рисковать так просто из-за скуки. Они говорят о чувствах как о катастрофе, как о смерти – и при этом всё равно продолжают писать. Это… —

Лена вдруг сбилась, не найдя подходящего слова, и Макс тут же вставил:

— ...характерно для большинства романтических натур эпохи. Я тоже так считаю, — он улыбнулся Ковач. — Но это ещё не значит, что за письмами что-то реально скрыто.

Ирина внимательно посмотрела на Лену:

— А вы уверены, что читаете правильно? Не переносите собственные ожидания на автора?

Лена не знала, что ответить. Она вдруг почувствовала себя очень маленькой. Смешной девочкой на стульчике перед переодетым Дедом Морозом.

— Я… — начала она, но Ирина уже сменила тактику:

— Знаете, — сказала она, — во времена Элизы Хартманн письма часто писались для того, чтобы оставить след. Иногда – специально для потомков. Бывает, что содержание нарочно преувеличивают, чтобы будущее поколение подумало: вот, и я была жертвой большой любви.

Лена хотела возразить, что нет, тут не тот случай, но вдруг поняла, что не может найти слов. Она мельком взглянула на Макса. Тот смотрел на неё почти с сожалением.

Ирина между тем продолжила:

— Однако, если говорить честно, то для истории такие письма – ценнейший источник. Официальные протоколы всегда искажены идеологией. А вот письма – как срез времени. Даже если там больше вымысла, чем правды, в этом вымысле отражаются настоящие страхи и мечты.

Она кивнула Лене:

— Так что вы правы: их надо изучать. Но не как роман, а как феномен. И – главное – не подменять собственные фантазии чужой реальностью.

Ирина встала, жестом обозначив конец обсуждения. Она взяла с полки у двери толстый том, бросила на прощание:

— Если будете делать доклад – приглашайте. Мне всегда интересно смотреть, кто кого переспорит.

После ухода Ковач в комнате повисла звенящая, вязкая тишина, будто кто-то выключил не только свет, но и воздух. Лена заметила, как по столу медленно, сантиметр за сантиметром, расползается тень от лопнувшей лампы под потолком. Макс молчал дольше обычного; он не отвёл взгляд от экрана, но и не делал вид, что продолжает работу.

Лена прокашлялась, чтобы хоть как-то обозначить своё присутствие:

— Слушай, — начала она, но тут же замялась, — ну, ты не подумай, что я всерьёз считаю тебя бездушным автоматом…

— Я и не думал, — спокойно сказал Макс. — У нас просто разные подходы.

Лена чуть не выругалась про себя – даже сейчас он умел ставить точку в любой фразе, и ей никогда не удавалось опровергнуть эту точку.

— Может, я правда слишком зациклилась на эмоциях, — попыталась пошутить она, — но ведь ты тоже иногда перегибаешь с фактами.

Макс, не улыбаясь, кивнул:

— Конечно. Я вообще склонен всё усложнять. Но, — он вдруг поднял глаза и сказал очень прямо, — ты молодец, что споришь. Это лучше, чем соглашаться ради приличия.

Лена кивнула, но ей это не помогло. Она попыталась вернуться к делу:

— Значит, по новой версии мне всё-таки идти по личной линии? Доказательств мало, но есть шанс докопаться до сути.

— Да, — сказал Макс. — Только не бросай работу, если сразу не получится. Ты хорошо чувствуешь детали, просто иногда за ними теряется структура.

Лена почувствовала себя семиклассницей на приёме у завуча. Она даже не могла определить, чего сейчас больше – раздражения или странной благодарности.

— Ты не думаешь, что это тупик? — спросила она. — Что все эти письма, как бы их ни читать, всё равно ведут только к очередной драме, которая никого не волнует?

— Думаю, — честно ответил Макс. — Но пока не проверишь все варианты, не узнаешь. Я правда хочу, чтобы получилось. Просто… — он вдруг замолчал, потом добавил, — ...у тебя есть свой почерк. Даже если всё остальное не сработает, этот почерк запомнят.

Он больше не смотрел на неё – вместо этого начал собирать вещи. Движения были быстрые, почти нервные.

Лена встала, подхватила блокнот, но не спешила уходить. Она надеялась, что если немного помедлит, он скажет что-то ещё – что-то, что снимет это непонятное напряжение. Но Макс больше не произнёс ни слова.

Когда она вышла из университета, на улице уже моросил дождь. Он был не тот, что собирает людей под козырьки, а тот, что застаёт врасплох и не отпускает, даже если ускорить шаг. Серое небо было плоским, стеклянным, и каждый фонарь в нём отражался не светлым пятном, а тусклым, размытым зеркалом.

Зонта в портфеле не оказалось, но это было хорошо. Было что-то правильное в том, чтобы идти по городу без защиты, позволить себе промокнуть до нитки. Сырой воздух охлаждал мысли и мешал им сваливаться в одну и ту же борозду, хотя бы на короткое время.

Сначала она шла быстро, почти как всегда, с опущенной головой, считая стыки тротуарных плит. Но потом поймала себя на том, что не спешит домой. Её тянуло к воде, к неону под старыми вывесками, к редким случайным прохожим, которые, как и она, не имели ни малейшего желания укрыться.

Она несколько раз пыталась вытеснить из головы спор с Максом, но он возвращался в каждую деталь: в звук своих шагов, в холод под ногами, даже в движения рук, которыми она поправляла волосы или вытирала щёки. Вспоминались его короткие, безупречно выстроенные фразы, его спокойствие и умение сразу ставить точку – и всякий раз это вызывало у Лены жгучее раздражение.

Но раздражение быстро сменялось чем-то другим. Она ловила себя на том, что мысленно разговаривает уже не с Максом, а с самой собой: оправдывает, спорит, подзуживает, потом снова бросает фразы в пустоту. Чем дольше она шла, тем сильнее понимала, что настоящей причиной её обиды было не то, что Макс её “не понял” или был холоден. А то, что он увидел в ней то, что она старательно скрывала: неуверенность, вечный страх опозориться, желание быть кем-то большим, чем есть.

Лена свернула на знакомую улицу, где асфальт блестел, как чёрная линза, и каждый шаг отдавался эхо от стен. Мимо промчался велосипедист, обдав её брызгами, но она даже не остановилась – только улыбнулась краем рта, по-детски злорадствуя, что промокла до костей.

Она вдруг вспомнила, как в детстве специально прыгала в самые глубокие лужи. Только тогда, промокшая, чувствовала, что её замечают по-настоящему – что можно быть не правильной, не умной, а просто бедненькой и замёрзшей.

«Вот и сейчас, — подумала Лена, — та же история. Как будто я всю жизнь училась ходить по краю и не запачкаться, но однажды обязательно оступлюсь, и все это увидят.»

С этой мыслью ей стало легче. Даже не потому, что она смогла объяснить себе, что чувствует, а потому что впервые за долгое время не пыталась оправдываться.

Дождь усилился. Капли барабанили по волосам и стекали за воротник, но это было совсем не страшно. Лена шла и чувствовала: если бы Макс сейчас увидел её – промокшую, упрямую, беззащитную, – может быть, он сказал бы что-то совсем не обидное. Может, даже улыбнулся бы. И, возможно, именно это было бы для неё самым важным.

Когда она подошла к витрине книжного магазина, в окне всё еще горел свет. Лена остановилась под козырьком, не решаясь войти, и долго смотрела на своё отражение – размытое, упрямое, со спутанными мокрыми волосами. Она увидела себя со стороны и не смогла удержаться от улыбки: никакой учёный, никакой идеальный биограф или аналитик не узнал бы в этом человеке “серьёзного исследователя”. Но почему-то именно это ей сейчас нравилось больше всего.

Внутри магазина кто-то двигался между полок. Было тепло и тихо – совсем не так, как в университетских коридорах. Лена медленно провела рукой по стеклу, словно пытаясь стереть своё отражение, а потом развернулась и пошла дальше, не думая больше ни о спорах, ни о статье, ни о том, что завтра снова будет спорить и снова проигрывать.

Она шла, и её больше не беспокоил даже ледяной дождь. Пусть всё будет не идеально. Пусть вся её жизнь будет построена из неуверенных фраз и чужих писем. Главное – не останавливаться, даже если очень страшно и очень стыдно.

Она шла, не смотря под ноги, пока не закончился дождь и не стало понятно, что другого пути у неё всё равно нет.

К магазину Лена подошла почти на автомате, не сразу осознав, зачем вообще сюда возвращается: то ли за зонтом, забытым утром в раздевалке, то ли чтобы просто не идти домой, где её ждала слишком жёсткая кровать и тёмная, промозглая тишина. Уже с тротуара она увидела, что под козырьком стоит кто-то в синем — силуэт, знакомый до щемоты.

Макс держал в руках сложенный зонт, хотя дождь уже разошёлся не на шутку. Он казался таким же уставшим, как и она сама, и только нервные движения пальцев выдавали внутреннее напряжение.

Лена остановилась у витрины, не решаясь подойти первой. Она почувствовала себя героиней старой книги, где развязка всегда происходит в две фразы и одна из них непременно о том, как глупо выглядишь в мокрой одежде.

— Ты же простудишься, — сказал Макс, даже не поприветствовав. — Почему не раскрыла зонт?

— Не знаю, — Лена пожала плечами. В её голове сверкнула мысль, как эффектно она выглядит в ливневом сфумато. — Иногда нужно просто промокнуть.

Он кивнул, будто понял. Некоторое время оба смотрели на отражения в стекле: два неуклюжих призрака, лишённых тех масок, которыми они привыкли пользоваться в университете.

— Я не хотел… — начал Макс, потом махнул рукой, — неважно.

— Что именно? — спросила Лена, не отводя взгляда.

Он замялся, будто выбирал слова, а потом выдохнул:

— Я был не прав насчёт вчерашнего. Можно было сказать по-другому. Или хотя бы не на публику.

Лена не сразу ответила. Она ощущала, как дождь простукивает по затылку ритм, будто кто-то просит её поторопиться.

— Ты всегда такой? — спросила она. — Всё делаешь правильно, а потом жалеешь, что не проявил тактичности?

Макс усмехнулся:

— Впервые слышу, что моё главное оружие – тактичность. Обычно говорят обратное.

— Обычно ты не встречаешь равных, — сказала Лена. — Я так думаю.

Пауза затянулась; между ними нависло что-то похожее на перемирие, но очень шаткое.

— Ты тоже была резкой, — тихо заметил Макс. — Но это не минус.

Лена удивилась, как легко ей стало после этих слов. Она ожидала очередной схватки, а получила простую честность, безо всяких перьев и масок.

— Я не очень люблю мириться, — сказала она. — Но сегодня как будто получилось.

— Не обязательно мириться, — ответил Макс. — Можно просто признать, что оба не идеальны.

Они оба снова уставились на витрину. Свет внутри магазина был жёлтый, рассеянный, а за стеклом книги стояли в привычных, слегка хаотичных рядах. Всё как всегда, и в то же время совсем иначе.

— Завтра у меня снова архив, — сказал Макс. — Если хочешь, можем встретиться там.

— Я хочу, — ответила Лена сразу, не давая себе времени подумать. — И если нужно, я принесу пряники. Чтобы не было так скучно.

Макс улыбнулся по-настоящему впервые за весь вечер, и это улыбка оказалась очень лёгкой, почти подростковой.

— Тогда до завтра, — сказал он.

— До завтра, — повторила Лена, и только тут вспомнила, что так и не забрала свой зонт.

Но уже не хотелось никуда спешить. Она смотрела, как Макс уходит по мокрому асфальту, как капли стекают по его куртке, и вдруг почувствовала: всё только начинается, и не обязательно ссориться до крови, чтобы быть услышанной. Иногда достаточно остаться рядом, даже если стоишь под дождём.

Она подняла воротник, зашла в магазин и замерла между полками, ловя себя на том, что улыбается. Даже если бы её сейчас увидели, ей бы было всё равно. Потому что впервые за долгое время Лена чувствовала себя на своём месте. Пусть и промокшей до нитки, но настоящей.

Глава 7

Спуск в архив был похож на вход в операционную, только вместо скальпеля – карандаши, а вместо анестезии – воздух с тем самым архивным запахом, который невозможно описать. Трудно было поверить, что внутри здания университета могло быть настолько тихо: шаги отдавались в стенах, будто кто-то специально усиливал эффект присутствия чужого. На нижних этажах лампы давали холодный голубоватый свет, под которым всё выглядело старше.

Макс держался впереди: шёл быстро, иногда почти не оставляя Лене времени догнать его между поворотами коридоров. Она по привычке записывала маршрут – виток, лестница, дверь со странной ручкой – но здесь все ориентиры тонули в однообразной, чуть вязкой тишине. Перед входом в спецфонд они оба на секунду замерли: Макс словно набирался духа, а Лена не могла отделаться от ощущения, что если войти, то назад пути уже не будет.

Дверь открыла сама профессор Ковач. Она была в строгом тёмном костюме, но запомнилась Лене не этим: руки у Ковач были как у фехтовальщика – длинные, сухие, с точным, экономным движением. Она взглянула на Лену через очки, скользнула по Максу и, ни слова не говоря, указала на стоящий у стены шкаф.

– К делу, – бросила Ирина. – Я выделила вам два часа, ни минутой больше. На сегодня только два дела, потом всё возвращаете лично мне.

Макс кивнул, принимая условия так, как будто был не человек, а алгоритм: ещё шаг – и он бы перешёл в режим полной функциональности. Лена сдержанно кивнула, присела за стол у окна – первое место, где можно было не чувствовать чужого взгляда.

Внутри спецфонда пахло, как в музее: чисто, терпко, без следа пыли. Мебель – только две пары стульев и стол с лампой, больше ничего. Все материалы подавались в коробках, плотно упакованных, и если поднять крышку одной из них, то становилось понятно, что содержимое хранили не столько ради доступности, сколько ради безопасности.

– Я беру алфавитные – тебе лучше по годам, – сказал Макс, и в его тоне впервые за всю их совместную работу прозвучала неформальная уверенность, как будто он был уверен, что именно так и надо.

Лена сдержанно улыбнулась, сразу взявшись за первый том.

В первые полчаса они работали почти бесшумно: только шелест страниц и ритмичный стук карандаша Макса по краю стола. Лена отметила, что он держит карандаш не обычным способом, будто специально, чтобы не касаться бумаги лишний раз. После долгого дня, проведенного в такой позе, наверняка болели запястья. Казалось бы, мелочь – но в этом была вся его суть: он был предельно аккуратен, почти педантичен, и даже в самых простых вещах всегда проявлял принципиальность.

Она решила не отставать. Открывала дело за делом, выискивая нужные даты, отмечая на полях любые совпадения с письмами или подозрительно частые фамилии. Всё было до странности сухо: фамилии, имена, даты, оценки, приказы. Только иногда между этими рядами мелькали короткие записки – «особо способная», «выговор за самовольную отлучку», «переведена без объяснения причин». Такие пометки она сразу выписывала отдельно.

Макс двигался по коробкам быстрее, чем она. Иногда он тихо комментировал – «Тут только финансовые», «Здесь пусто», – но ни разу не спросил, как у Лены дела или не нашла ли она что-то стоящее. В начале это раздражало, но вскоре Лена поняла: он не игнорирует её, просто полностью погружен в своё. Раздражение улетучилось тёплым, щекочущим пузырьком удачной разгадки.

Спустя час заработал механизм почти танцевальной синхронии: когда Лене попадалось что-то связанное с кафедрой филологии, она молча откладывала папку ближе к Максу; если он видел что-то, где был хоть намёк на женскую переписку или фамилии с «Х», он делал то же самое. В какой-то момент их руки встретились на одной и той же коробке. Лена едва заметно вздрогнула, а Макс, не отводя глаз от бумаг, отодвинул руку чуть быстрее, чем требовалось.

Через полтора часа Лена почувствовала, что начинает терять концентрацию. Она позволила себе остановиться, подперла голову рукой и смотрела, как Макс работает. Он даже не заметил, что она за ним наблюдает – так был поглощён своим. Но потом, словно почувствовав на себе взгляд, он поднял глаза.

– Всё нормально? – тихо спросил он.

– У меня почти сухой остаток, – сказала Лена. – Здесь мало что живого, одни бумажки по переводам и штрафам. Ты что-то нашёл?

Макс на секунду замешкался, потом кивнул:

– Есть зацепка. Но нужна твоя интуиция.

Он подвинул ей бланк: “Хартманн Ян-Вильгельм, преподаватель, с 1910 по 1914; дочь Элиза, помощник библиотекаря.” Ниже – пометка: «С 1914 года в делах не значится».

– Это обычная запись, – сказал Макс. – Но дальше интереснее.

Он развернул к Лене другой лист: “Волков Александр Фёдорович, ассистент, кафедра филологии. Служебная характеристика: отличные способности, рекомендован к самостоятельной работе. С июля 1914 – не выходит на связь. Дальнейшая судьба неизвестна.”

Лена прочла это вслух. Она чувствовала себя авантюристкой, подставляющей лицо океанским ветрам… Воображение услужливо нарисовало рядом с ней темноглазого помощника капитана, и она прогнала эту мысль.

– Ты думаешь… – Она не закончила, но Макс всё понял.

– Сейчас его нашли бы через день и всё. – Сказал он. – А тогда… Вот и ищи концы.

Они оба замолчали. В этой тишине было нечто странно утешающее: будто бы вся их прежняя война – чья версия правдивее – растворилась в осознании, что теперь они на одной стороне. Союзники. Это слово грело.

Лена вернулась к папке, где ранее встретила имя Волкова. Она быстро пролистала страницы и почти невольно выронила лист. Из него, как закладка, выпал тонкий клочок бумаги с почерком, который она уже не раз видела – каллиграфия, ровная, чуть с наклоном вправо.

– Смотри, – сказала она.

Макс взглянул: “Для Саши. Не теряй надежды, я всегда помню о тебе. Э. Х.”

Лена впервые позволила себе улыбнуться открыто: находка была настоящей, столь подходящей и такой красивой, будто в кино.

– Это… – начал было Макс, но Лена перебила:

– Теперь у нас есть точка отсчёта.

Он кивнул. В его голосе впервые за весь день прозвучало нечто мягкое, почти неуверенное:

– Прости, что иногда перегибаю. Просто у меня мало времени – если не закрою диссертацию до конца июля...

Он не смотрел на Лену, говорил в сторону, будто боялся услышать осуждение. Лена не стала комментировать: она просто аккуратно убрала бумажку в отдельную обложку.

– Тогда давай сделаем так, чтобы было не стыдно, – сказала она.

И это прозвучало как договор не только о совместной работе, но и о том, что теперь ни один не бросит дело на полпути.

В оставшийся час они уже почти не разговаривали, но теперь между ними была невидимая связь: каждый найденный лист обсуждали коротко, сдержанно, но с абсолютным доверием к методам друг друга. Если раньше Лена думала, что Макс только и умеет, что оперировать данными, теперь она видела: он способен замечать главное, но стесняется доверять этим наблюдениям.

К концу времени Ковач вернулась за стол, нашла их уже почти готовыми к сдаче дел.

– Всё, что нашли, верните мне, – сказала она. – Но если есть что-то по-настоящему уникальное, можете завтра запланировать дополнительное время.

Она взглянула на них – и впервые за всё время Лена заметила, как в уголках её глаз промелькнуло одобрение.

– Думаю, завтра мы вернёмся, – сказал Макс. – Есть материал для новой ветки.

Лена кивнула. Она уже знала: за ночь прочитает все конспекты, что успели накопить, и даже не позволит себе сомневаться, что эта история действительно стоит того, чтобы ею заниматься.

Когда они вышли из архива, в коридорах было темно, но воздух показался Лене гораздо свежее, чем раньше.

– Завтра после работы? – спросил Макс.

– В шесть, – кивнула Лена.

Они разошлись в разные стороны – но теперь это было не расставание, а обычный рабочий перерыв.

Всю дорогу до дома Лена перебирала в голове детали: исчезновение Волкова, записки Элизы, тот странный стык – 1914 год. Чем больше она думала, тем явственнее ощущала: за этой историей скрывается нечто большее, чем просто семейная драма.

И теперь ей хотелось найти правду не только ради диссертации или гранта, но ради тех, кто однажды не побоялся написать письмо, рискуя всем.

***

Лестничная площадка в административном крыле была вымыта так тщательно, что по ней боялись ходить даже мошки. Свет, проникающий сквозь высоченные окна, делил коридор на два мира: с одной стороны – затхлая полутьма, в которой иногда прятались копии бюстов ректоров, с другой – залитая белым холодом зона ресепшена, где секретарши в идеальных нарядах щелкали клавишами так, будто печатали вердикты для целого поколения студентов.

Макс шёл впереди, держа себя подчеркнуто спокойно, но Лена по тому, как он слишком резко свернул к стеклянной двери, поняла: его самообладание было выработано годами столкновений с системой. Она не пыталась даже копировать этот стиль. Административное крыло вызывало в ней тихую панику с первого курса, и с тех пор мало что изменилось. Теперь, проходя мимо столов с уставшими глазами сотрудников, Лена чувствовала себя не просто мелкой сошкой, а чем-то вроде вредителя, которого могут выгнать одним движением пальца.