Криминальные истории. Чёрная лента

В комнате повисла тишина. Соловьёв и Вероника переглянулись. Мотив был налицо — и Грачёв сам, в запале, его выложил.

— Где вы были позавчера ночью, Павел Аркадьевич? — тихо спросил следователь. — С одиннадцати вечера до часу ночи?

Грачёв побледнел.

— Дома! Дома я был, спал! Жена подтвердит!

— Жена, — повторила Вероника. — А ещё кто-нибудь?

— Да вы что себе позволяете?! Вы меня в убийстве обвиняете?! — заорал председатель. — Я пальцем его не трогал! Да, ругались, да, грозил он мне! Но я его не убивал!

— А деньги? — Вероника не повышала голоса. — Если вы их не присвоили, докажите. Покажите расходы. Это снимет с вас половину подозрений.

Грачёв заметался по комнате. Потом выдохнул и тяжело опустился в кресло.

— Часть денег я... одолжил, — наконец признался он глухо. — Временно. У меня долги были, прижало. Я собирался вернуть, честное слово! Я бы вернул! А крышу да, по дешёвке заделал, чтобы хватило. Но Лапин раскопал. Он умный был, чёрт... Понял, что суммы не сходятся. И начал давить.

— Сколько вы взяли? — спросил Соловьёв.

— Около ста тысяч, — пробормотал Грачёв. — Но я не убивал! Клянусь! Да, я вор, признаю, растратчик, как хотите называйте. Но не убийца!

Вероника внимательно наблюдала за ним. И верила — почти верила. Грачёв был жуликом, мелким и трусливым, из тех, кто способен украсть, но не убить. Однако чутьё подсказывало ей, что в этой истории есть второе дно.

— Виктор Лапин собирал бумаги, — сказала она. — Опрашивал жильцов, кто сколько сдавал. Скажите, Павел Аркадьевич, а кому ещё, кроме вас, было невыгодно, чтобы всплыла правда об этих деньгах? Вы один распоряжались сбором?

Грачёв поднял на неё затравленный взгляд. И вдруг, словно вспомнив что-то, отвёл глаза.

— Нет, — медленно произнёс он. — Не один. Мне помогали собирать. Ходили по квартирам, вели списки. Двое.

— Кто?

— Корнеева Нина, со второго этажа. Она у нас вроде старшей по подъезду была. И... — Грачёв сглотнул, — и Митины. Сергей с Ольгой, с четвёртого этажа. Ольга списки вела, расписки. Аккуратная, въедливая баба. Все цифры через неё проходили.

Вероника и Соловьёв снова переглянулись. Нина Корнеева — та самая, что тряслась от страха и бледнела при слове «деньги». И ещё двое — Митины, имя которых прозвучало впервые.

— А почему вы решили, что им тоже было невыгодно? — спросил следователь.

Грачёв замялся.

— Да потому что... не я один там... руки погрел, — выдавил он наконец. — Часть денег и через них прошла. Я-то взял сто, а недостача всего вышла под двести. Куда ушли остальные — у Ольги Митиной спрашивайте. Это она бумагами заправляла. Я только крайним оказался, потому что председатель.

На обратном пути в машине Вероника задумчиво смотрела в окно.

— Знаешь, Андрей, мне кажется, Грачёв не врёт про убийство. Он жулик, но не убийца. Он бы скорее сбежал или откупился, чем пошёл бы на такое.

— Согласен, — кивнул Соловьёв. — Но он указал нам на новых фигурантов. Корнеева, которая трясётся от страха. И Митины, которые вели всю бухгалтерию.

— Тёмно-синий трикотаж под ногтями жертвы, — напомнила Вероника. — Царапины на руках убийцы. Удар в состоянии аффекта, без расчёта. Знаешь, на кого это похоже? На человека, который не планировал убивать. Который оказался загнан в угол. И ударил от отчаяния, защищая что-то очень важное.

Соловьёв притормозил у светофора.

— Завтра займёмся Митиными. И ещё раз навестим Корнееву. Думаю, она дозрела. После бессонной ночи и наших визитов она на грани.

— Дозрела, — согласилась Вероника. — Старый конфликт из-за денег, который тянулся месяцами. Растрата, в которой замешаны несколько человек. И старик-бухгалтер, который вот-вот вывел бы всех на чистую воду. — Она прищурилась. — Один из этих людей понял, что теряет всё. И решил, что мёртвый Лапин надёжнее живого. Осталось понять, кто именно держал в руках орудие убийства.

Глава 4. След на лестнице

Дождь, ливший всю ночь, к утру унялся, оставив после себя умытый, поблёскивающий лужами двор. Вероника Дробышева вернулась на место преступления одна, ещё до приезда оперативников. Ей хотелось пройти весь путь убийцы заново — от подвала до подъезда, шаг за шагом, чтобы понять то, что упустила в первый раз.

Она спустилась в подвал, постояла в кладовке, где засохла кровь, потом медленно поднялась по тёмной лестнице, ведущей наверх, к выходу во двор. И вот здесь, на полпути, её внимание привлекли перила.

Старые металлические перила, выкрашенные облупившейся зелёной краской. Но в одном месте, ближе к верхней ступеньке, на них виднелся свежий потёртый след — и крошечные чешуйки чего-то светлого. Вероника достала лупу.

— Голубая краска, — пробормотала она. — Снова она.

Она аккуратно собрала образец. Картина прояснялась: убийца тащил тело вверх по этой лестнице, и в какой-то момент окровавленные руки или одежда жертвы соприкоснулись с перилами. Но откуда снова голубая краска? Банка из кладовки была пуста и засохла. Значит, был ещё источник.

Вероника присела и осмотрела ступеньки. И тут она заметила нечто новое — на бетоне, у основания перил, лежал тонкий след, словно кто-то задел свежеокрашенным предметом. Длинный, узкий мазок голубого цвета.

— Длинный узкий предмет, — повторила она слова Тенякина об орудии убийства. — Окрашенный голубым. Вот оно.

Когда приехал Соловьёв с оперативниками, Вероника уже знала, что искать.

— Орудие убийства — что-то длинное, узкое и недавно покрашенное в голубой цвет, — объявила она. — Возможно, металлический пруток, труба, ручка от инструмента. Им красили что-то той самой краской из подвала. И этим же предметом ударили Лапина. Нам нужно найти инструмент с голубой краской. У кого-то из жильцов он есть.

— Митины недавно делали ремонт, — вспомнил Костя Рыжов, листая записи опросов. — Соседи говорили, у них на балконе всё лето что-то стучало, красили, пилили.

— Тогда начнём с них, — решил Соловьёв.

Митины жили на четвёртом этаже. Дверь открыл сам Сергей Митин — худощавый мужчина лет сорока пяти, с нервным, измождённым лицом и бегающим взглядом. Увидев на пороге следователя и эксперта ЦКР, он заметно вздрогнул.

— Сергей Митин? — уточнил Соловьёв. — Мы по поводу гибели вашего соседа, Виктора Лапина. Можно войти?

Митин сглотнул и неохотно отступил, пропуская гостей. В квартире пахло свежей краской и опилками — ремонт, похоже, и впрямь шёл недавно. Вероника сразу же, словно невзначай, прошлась взглядом по прихожей и по приоткрытой двери на застеклённый балкон, где громоздились банки, кисти и инструменты.

— Ваша жена дома? — спросил Соловьёв.

— Ольга? Нет, она... в магазин вышла, — ответил Митин, и голос его дрогнул. — Скоро будет.

— Хорошо. Тогда поговорим пока с вами. Сергей, вы участвовали в сборе денег на ремонт крыши?

Митин побледнел.

— Жена... жена занималась бумагами. Я так, помогал немного. По квартирам ходил.

— А Лапин требовал отчёта по этим деньгам. Вы знали об этом?

— Знал, — еле слышно сказал Митин. — Все знали. Он на собрании шум поднял.

— У вас были с ним конфликты?

— Нет! — слишком резко ответил Митин. — Я с ним вообще... почти не общался.

Вероника тем временем медленно подошла к балкону.

— Можно? — спросила она и, не дожидаясь ответа, шагнула внутрь. На полу балкона стояли банки с краской. Среди них — две банки светло-голубой. Той самой. А у стены, прислонённые в углу, стояли инструменты: малярные валики, кисти, шпатели и несколько длинных металлических прутьев — направляющие для гипсокартона.

Один из прутков был выпачкан голубой краской. Длинный, узкий, с твёрдой кромкой. Вероника наклонилась ближе, не прикасаясь. На светлой поверхности краски, ближе к концу прута, темнело едва заметное пятно. И крошечный волосок, прилипший к металлу.

Сердце её забилось чаще. Она достала телефон и сфотографировала находку, потом обернулась к Соловьёву и едва заметно кивнула.

— Сергей Митин, — Соловьёв шагнул к балкону, — этот предмет нам придётся изъять для экспертизы. И не только его. Все инструменты и краску.

Лицо Митина исказилось. Он метнулся к балкону, но оперативники его удержали.

— Не трогайте! — закричал он. — Это не то, что вы думаете!

— А что мы думаем? — тихо спросила Вероника, глядя ему прямо в глаза.

Митин осёкся. Его трясло.

— Я... я ничего не сделал, — забормотал он. — Это случайность... я не хотел...

— Вы признаётесь в убийстве Виктора Лапина? — Соловьёв подался вперёд.

— Я... да, — выдохнул Митин и закрыл лицо руками. — Это я. Я его ударил. В подвале. Мы поссорились из-за денег, и я... схватил эту железяку и ударил. Я не хотел его убивать, клянусь!

В комнате повисла тяжёлая тишина. Костя Рыжов уже доставал наручники. Казалось, дело раскрыто — убийца сознался, орудие найдено, мотив налицо.

Но Вероника не двигалась. Она внимательно смотрела на трясущегося Митина — и что-то её не устраивало. Слишком быстро. Слишком гладко. И руки. Она бросила взгляд на его кисти и предплечья — они были чистыми, без единой царапины. А под ногтями Лапина были частицы кожи и тёмно-синий трикотаж. Митин же был в светлой клетчатой рубашке.

— Сергей, — медленно произнесла она, — расскажите, как именно вы его ударили. Покажите.

Митин растерянно заморгал.

— Ну... ударил. Сзади. По голове.

— Каким концом прута? Как держали? Под каким углом? — Вероника не отступала. — Лапин сопротивлялся? Он за вас цеплялся?

— Я... я не помню, всё как в тумане, — Митин совсем сник. — Просто ударил, и всё.

Вероника выпрямилась.

— Андрей, на минуту, — сказала она и отвела следователя в сторону. — Он врёт.

— Врёт? Он же сознался, — удивился Соловьёв.

— Сознался слишком охотно и не знает деталей. У него нет царапин. На нём светлая рубашка, а под ногтями жертвы — тёмно-синий трикотаж. Тенякин сказал: удар нанёс человек в состоянии аффекта, но при этом сверху вниз, с определённой силой и под углом. Рост убийцы и положение Лапина в момент удара... — Вероника покачала головой. — Что-то не сходится. Он берёт чужую вину на себя.

— Чью?

В этот момент входная дверь хлопнула. На пороге появилась женщина с пакетами из магазина — невысокая, плотная, с собранными в пучок тёмными волосами и цепким, настороженным взглядом. Это была Ольга Митина. Увидев в квартире посторонних, наручники в руках оперативника и мужа со склонённой головой, она замерла.

— Что здесь происходит? — резко спросила она, и пакеты выпали из её рук.

Вероника обернулась — и сразу же отметила то, что искала. На Ольге Митиной была тёмно-синяя трикотажная кофта. А на тыльной стороне её правой кисти, чуть выше запястья, виднелись две свежие, едва затянувшиеся царапины.

— Ольга Митина? — спокойно спросила Вероника, подходя ближе. — Скажите, откуда у вас эти царапины на руке?

Ольга мгновенно спрятала руку за спину.

— Об кошку. Кошка поцарапала.

— У вас нет кошки, — заметил Костя Рыжов, заглянув в записи. — В опросе вы сами говорили, что животных не держите.

Лицо Ольги окаменело. А Сергей Митин вдруг рванулся вперёд.

— Это я! Я убил! Её не трогайте! — закричал он. — Я сознался, слышите! Я!

— Сергей, замолчи, — глухо сказала Ольга, не сводя глаз с Вероники.

— Сергей Митин выгораживает вас, Ольга, — тихо сказала эксперт. — Он взял вину на себя. Но он не убивал. На нём нет ни царапин, ни синего трикотажа. А вот на вас — и то, и другое. Под ногтями Виктора Лапина мы нашли частицы кожи и тёмно-синие волокна. Когда он падал, он вцепился в свою убийцу. В вас.

Ольга молчала. Лицо её было белым как мел.

— Вы вели всю бухгалтерию по сбору денег, — продолжала Вероника. — Часть из них исчезла. Лапин это раскопал. Он собирался идти в прокуратуру. И тогда всплыло бы всё — и растрата Грачёва, и то, к чему приложили руку вы с мужем. Вам грозил суд, позор, тюрьма. Вы пытались защитить семью. Защитить мужа. И этой ночью в подвале вы ударили Виктора Лапина прутом, которым перед этим красили на балконе.

Сергей Митин зарыдал, осев на стул. А Ольга вдруг подняла голову, и в её глазах блеснули слёзы — первые настоящие чувства за весь разговор.

— Изымаем орудие на экспертизу, — твёрдо сказал Соловьёв. — Ольга Митина, вам придётся проехать с нами.

Вероника смотрела на застывшую женщину и понимала: последний акт этой тихой дворовой трагедии ещё впереди. И завтра экспертиза ЦКР поставит в этом деле окончательную точку.

Глава 5. Чужая вина

Лаборатория ЦКР гудела от привычной утренней работы. Вероника Дробышева стояла у большого стола, на котором, в прозрачном пакете для улик, лежал металлический прут со следами голубой краски — то самое орудие, изъятое на балконе Митиных. Рядом сидел Тенякин, заполняя бланк заключения.

— Ну, выкладывай, — сказал вошедший Соловьёв. — Что показала экспертиза?

— Всё сошлось, — Вероника развернула к нему монитор с результатами. — На пруте — кровь Виктора Лапина. Группа, ДНК — совпадение стопроцентное. Это орудие убийства, сомнений нет. На нём же — частицы той самой голубой краски, что мы нашли на одежде покойного, на перилах лестницы и на банке в подвале. Единая цепочка.

— А отпечатки?

— А вот тут самое интересное, — Вероника прищурилась. — Прут протёрли. Кто-то старательно стёр отпечатки. Но не до конца. На рукоятке, под слоем краски, в микротрещинах сохранился потожировой след. И он принадлежит не Сергею Митину. Он принадлежит Ольге Митиной.

Соловьёв удовлетворённо кивнул.

— Значит, держала орудие именно она.

— Именно она, — подтвердила Вероника. — И это ещё не всё. Помнишь частицы кожи и тёмно-синие волокна под ногтями Лапина? ДНК кожи — Ольги Митиной. Волокна совпадают с трикотажем её кофты, той самой, в которой она вернулась из магазина. А царапины на её руке полностью соответствуют тому, как человек цепляется за обидчика в момент падения. Лапин, получив удар, успел схватить её за руку, прежде чем упасть. Эти царапины — его последняя отметка. Его подпись на убийце.

Тенякин добавил, не отрываясь от бумаг:

— И по биомеханике всё сходится. Рост Ольги Митиной, длина прута, угол удара сверху вниз — всё точно соответствует характеру раны. А вот Сергей Митин выше жены на голову, и удар, нанеси его он, шёл бы под другим углом. Его «признание» противоречит экспертизе. Он физически не мог нанести этот удар так, как он был нанесён.

— Чужая вина, — тихо произнесла Вероника. — Сергей взял на себя то, чего не совершал. Из любви. Чтобы спасти жену.

Соловьёв тяжело вздохнул.

— Пора заканчивать. Ольга Митина ждёт в комнате для допросов. И, кстати, заговорила ещё одна свидетельница. Нина Корнеева пришла сама, утром. Не выдержала.

В небольшой комнате для допросов Ольга Митина сидела прямо, сложив руки на коленях. Царапины на её правой кисти были теперь заклеены пластырем. Лицо осунулось за ночь, но взгляд оставался твёрдым.

Вероника и Соловьёв сели напротив.

— Ольга, — начал следователь, — экспертиза завершена. На орудии убийства — ваши отпечатки и кровь Лапина. Под ногтями жертвы — ваша кожа и волокна вашей кофты. Царапины на руке. Всё указывает на вас. Ваш муж пытался взять вину на себя, но это бесполезно — по экспертизе он не мог нанести удар. Расскажите, как всё было.

Ольга долго молчала, глядя в одну точку. Потом её плечи опустились, и она заговорила — глухо, ровно, как будто читала чужую историю.

— Деньги на крышу... всё началось с них. Грачёв собрал, я вела бумаги. И он, председатель наш, стал потихоньку таскать. Сначала немного. А потом и мы с Сергеем... — она запнулась. — У нас кредит висел, за квартиру, за ремонт. Душил. Сергея на работе сократили. А тут эти деньги, наличные, под рукой. Я думала — займём, потом вернём, никто и не заметит. Сначала тридцать тысяч. Потом ещё. Грачёв сам брал, ему было не до проверок. Я подделала пару расписок, подправила суммы в списках. Думала, всё сойдёт.

— Но не сошло, — мягко сказала Вероника.

— Лапин, — Ольга горько усмехнулась. — Виктор Семёныч. Бухгалтер этот. Дотошный, как пёс. Он начал считать. Ходил по квартирам, спрашивал, кто сколько сдавал. И понял, что цифры не бьются. Что украдено почти двести тысяч. Он вычислил и Грачёва, и нас. В тот вечер он позвонил мне. Сказал — спустись в подвал, в кладовку, поговорить надо. Без лишних ушей.

Она замолчала, сглотнула.

— Я спустилась. Он стоял там, со своей папкой. Показал мне копии расписок, свои расчёты. Сказал: «Оля, я всё знаю. И про тебя, и про Сергея. Завтра иду в прокуратуру. Я долго думал, но молчать не имею права. Воровать у соседей, у стариков, у тех, кто последнее отдавал на эту крышу, — это подло». — Голос Ольги дрогнул. — Я умоляла его. Говорила про кредит, про то, что Сергея посадят, что у нас всё рухнет. А он только головой качал. «Закон есть закон», — говорил.

— И тогда вы его ударили, — тихо сказал Соловьёв.

— Я не помню, как это вышло, — прошептала Ольга, и по щеке её скатилась слеза. — У меня внутри как будто что-то лопнуло. Я представила, как Сергея уводят в наручниках, как над нами весь двор смеётся, как мы остаёмся ни с чем... Рядом стоял этот прут, я им краску мешала днём. Я схватила его и... ударила. Сзади. Он успел обернуться, схватил меня за руку, поцарапал. А потом упал. И всё. Тишина.

Она закрыла лицо ладонями.

— Я стояла над ним и не верила. Кровь, эта папка с бумагами рядом... Я была в ужасе. Замыла пол, как могла. Бумаги его забрала, потом сожгла. А тело... я не могла оставить его в подвале. Подумала — вытащу во двор, к крыльцу, пусть думают, что упал, споткнулся в темноте. Старый ведь, кто проверять станет. Я тащила его по лестнице одна, в темноте, чуть не надорвалась. Вот тогда, наверное, и измазала всё этой краской, будь она проклята.

— А Сергей? — спросила Вероника.

— Сергей ничего не знал, — твёрдо сказала Ольга, подняв заплаканное лицо. — Спал. Я вернулась под утро, он и не проснулся. Я ему утром только сказала, когда тело уже нашли. Он чуть с ума не сошёл. А когда вы пришли... он решил меня выгородить. Сам, я его не просила. Глупый он у меня. Добрый и глупый. — Она всхлипнула. — Не трогайте его. Он не виноват. Это всё я. Одна я.

В комнате повисла тишина. Вероника смотрела на эту женщину — обычную, измученную жизнью, загнавшую себя в угол сначала жадностью, а потом страхом. Не злодейку. Просто человека, который однажды переступил черту, а потом, чтобы скрыть один грех, совершил другой, куда более страшный.

— Ваш муж не будет привлечён за убийство, — сказала Вероника. — Его ложное признание мы зафиксировали, но экспертиза его полностью опровергает. А вот за растрату ответят и он, и вы, и Грачёв. Но убийство Виктора Лапина — на вас одной, Ольга.

Ольга кивнула, не споря.

— Я знаю, — прошептала она. — Я каждую ночь его вижу. Как он смотрел на меня перед тем, как упасть. Без злости. С жалостью. Как будто это он меня жалел, а не я его убивала. Лучше бы он кричал, ругался... А он просто сказал: «Закон есть закон». И всё.

Позже, когда Ольгу Митину увели, а протоколы были подписаны, Вероника вышла во двор той самой пятиэтажки. Соловьёв курил у машины.

— Корнеева всё подтвердила, — сказал он. — Она в ту ночь видела из окна, как Ольга тащила тело через двор. Узнала её. Но молчала — боялась. И сама была повязана: знала про растрату, сама пару тысяч из тех денег взяла. Вот и тряслась. Совесть мучила, а сознаться духу не хватало. Пока ты её взглядом не пробила.

Вероника усмехнулась и подняла глаза на окна дома. Тихий двор. Лавочки, куст сирени, детская площадка. Десятки людей, годами живших бок о бок, здоровавшихся каждое утро. И все они молчали — кто из страха, кто из круговой поруки, кто из ложного сочувствия. А один честный старик, не пожелавший молчать, заплатил за свою честность жизнью.

— Знаешь, что самое грустное, Андрей? — сказала она тихо. — Двести тысяч. Из-за двухсот тысяч человек убил человека. Из-за денег на крышу, которая всё равно течёт. Жизнь Виктора Лапина оказалась дешевле кредита Митиных.

— Дешевле, — согласился Соловьёв, затушив сигарету. — Так всегда и бывает. Сначала — мелкая подлость. Потом — страх разоблачения. А в конце — труп под окнами.

Вероника застегнула куртку. С серого неба снова начинало накрапывать.

— А ведь Лапин был прав, — сказала она, направляясь к машине. — Закон есть закон. И рано или поздно он всё равно настигает. Жаль только, что цена этой простой истины — человеческая жизнь.

Она бросила последний взгляд на крыльцо второго подъезда, где всего несколько дней назад лежал старик с разбитой головой. Двор постепенно затихал, возвращаясь к своей обычной, мнимо-мирной жизни. Но Вероника знала: за каждым тихим двором, за каждым приветливым «здравствуйте» порой скрываются тайны, способные обернуться кровью.

Дело о тихом дворе было закрыто. А значит, где-то уже ждало своего раскрытия следующее — потому что человеческая жадность, страх и подлость не кончаются никогда. И пока они существуют, будет существовать и ЦКР — те, кто умеет читать молчание, видеть невидимое и говорить за тех, кто уже никогда не сможет сказать сам.

Последний автобус

Глава 1. Пассажир без билета

Конечная остановка маршрута номер семнадцать располагалась на самой окраине города, в районе старых автобусных парков, где асфальт давно потрескался, а единственный фонарь мигал, словно из последних сил. Был поздний вечер, почти полночь, и водитель Геннадий Петрович Ушаков, отработав смену, загнал свой видавший виды автобус на разворотную площадку и заглушил двигатель.

— Конечная! Граждане, просыпаемся, приехали! — крикнул он в салон, по привычке, хотя был уверен, что автобус давно пуст.

Никто не отозвался. Геннадий Петрович тяжело поднялся с водительского кресла, потянулся, разминая затёкшую за длинную смену спину, и пошёл по проходу — проверить салон, как полагалось перед постановкой машины на ночную стоянку. Свет в салоне горел тускло, лампы кое-где помаргивали.

И вот тогда он увидел его. На последнем сиденье, у заднего окна, сидел мужчина. Он сидел, привалившись к стеклу, опустив голову на грудь, словно крепко заснул.

— Эй, мужчина! — Ушаков подошёл ближе. — Просыпайтесь, конечная! Дальше не везу, спать домой пора.

Пассажир не шевелился. Геннадий Петрович, недовольно бурча про пьяниц, которых вечно приходится расталкивать на конечной, тронул мужчину за плечо.

— Ну, гражданин, чего разлёгся-то...

От лёгкого толчка тело мужчины медленно завалилось набок и сползло с сиденья. Голова безжизненно мотнулась, и Геннадий Петрович увидел его лицо — бледное, с приоткрытым ртом и остановившимся, остекленевшим взглядом. Водитель отшатнулся и едва не упал, схватившись за поручень.

— Господи... — выдохнул он. — Мёртвый...

Дрожащими руками он достал телефон и набрал номер дежурной части.

Через сорок минут разворотная площадка была освещена синими отблесками мигалок. Автобус оцепили. У открытых дверей курил, нервно затягиваясь, бледный Геннадий Петрович, а внутри салона уже работала следственно-оперативная группа Центра криминалистики и расследований.

Старший следователь Андрей Викторович Соловьёв поднялся в автобус и сразу прошёл в хвост, где над телом уже склонилась эксперт ЦКР Вероника Дробышева. Она была в перчатках и внимательно осматривала погибшего, не торопясь с выводами.

— Что у нас, Вероника? — спросил Соловьёв.

— Мужчина, на вид лет пятидесяти, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Смерть наступила недавно, два-три часа назад, точнее скажу после вскрытия. Тело ещё тёплое, трупное окоченение только начинается.

— Криминал?

— Похоже на то, — Вероника осторожно приподняла голову погибшего, и Соловьёв увидел на шее мужчины, чуть ниже уха, небольшую точечную ранку с запёкшейся капелькой крови. — Видишь? Очень аккуратный след. Похоже на укол. Тонкая игла. Возможно, инъекция чего-то. Никаких следов борьбы, ни синяков, ни ссадин. Его не били, не душили. Кто-то подсел рядом, незаметно сделал укол — и человек тихо умер прямо в кресле. А все вокруг думали, что он спит.

— В переполненном автобусе? — нахмурился Соловьёв.

— А кто сказал, что автобус был переполнен? — Вероника выпрямилась. — Поздний рейс, последний автобус. Народу немного. Подсел сзади, сделал укол в шею — со стороны и не заметишь. Жертва, может, и вскрикнуть не успела. Или приняли за пьяного, который дёрнулся во сне.

Соловьёв повернулся к водителю, маячившему у дверей.

— Геннадий Петрович, подойдите. Вы этого пассажира помните? Когда он сел?

Ушаков нехотя поднялся в салон, стараясь не смотреть на тело.

— Да я ж не за пассажирами слежу, я за дорогой, — пробормотал он. — У меня кондуктор есть, Зинаида. Она билеты продаёт, она и народ помнит. Я только за рулём.

— А кондуктор где?