Криминальные истории. Чёрная лента

— Значит, всё-таки убийство, — мрачно сказал Соловьёв. — Или непреднамеренное причинение смерти.

— Установим точно после вскрытия, — ответила Вероника. — Но предварительно картина такая: посторонних следов взлома нет, ограбления нет, серьёзной борьбы нет. Был кто-то, кого Елена впустила или кто вошёл сам. Произошёл короткий конфликт. Толчок. Падение. Удар головой. Смерть. А потом этот человек спокойно ушёл, оставив дверь открытой.

— Открытая дверь, — задумчиво повторил Соловьёв. — Если убийца уходил в панике, мог просто захлопнуть за собой. А он оставил настежь.

— Или, — Вероника поднялась, — хотел, чтобы тело нашли побыстрее. Или ему было всё равно. Или, — она помедлила, — он вовсе не был в панике. Действовал спокойно. Это многое говорит о человеке.

В комнату заглянул участковый.

— Товарищ следователь, тут ученица, которая тело нашла. И мать её. Девочке плохо совсем, рыдает.

— Сейчас подойдём, — кивнул Соловьёв.

Пока криминалисты работали с телом, Вероника прошлась по квартире. Кухня — чистая, посуда вымыта, на столе одна чашка с недопитым чаем. Спальня — аккуратно застеленная кровать. Маленькая комната, видимо, кабинет — письменный стол, заваленный нотами и тетрадями учеников.

Вероника вернулась к пианино и внимательно осмотрела фотографии на стене. Её взгляд задержался на одном старом снимке: молодая Елена с мужчиной, оба смеются, на фоне — концертный зал. Рядом — фотография семейная, старая, ещё, видимо, родительская: пожилые люди, рояль, и на нём — она пригляделась — необычные старинные подсвечники или какой-то предмет. Снимок был выцветший, не разобрать.

— Андрей, — позвала она. — Смотри, сколько здесь личных вещей, фотографий. Это дом человека, у которого богатая история. Музыкальная семья, судя по всему. Не один десяток лет за этим инструментом.

— Думаешь, мотив в прошлом? — спросил Соловьёв.

— Думаю, мотив точно не в кошельке, — ответила Вероника. — Деньги, золото — всё на месте. Убийца пришёл не за этим. Значит, либо личная ссора, либо ему нужно было что-то конкретное.

Они вышли на лестничную площадку, где у стены, обняв за плечи, сидели две фигуры. Девочка лет двенадцати, бледная, с заплаканным лицом, и рядом — женщина, видимо, её мать, которая нервно гладила дочь по голове.

— Здравствуйте, — мягко сказал Соловьёв. — Я следователь Соловьёв. Это вы нашли Елену Михайловну?

Девочка кивнула, всхлипнув.

— Меня Катя зовут, — прошептала она. — Я к ней на урок пришла, к десяти. Каждую субботу хожу. Позвонила — никто не открыл. А дверь сама... приоткрылась. Я зашла, а она там... на полу...

— Кать, тише, тише, — обняла её мать и подняла глаза на следователей. — Меня зовут Ирина. Мы ничего не знаем, мы просто пришли на занятие.

— Скажите, Катя, — осторожно спросила Вероника, присаживаясь рядом, — а дверь у Елены Михайловны обычно как? Она запиралась во время уроков?

— Да, — кивнула девочка. — Она всегда закрывала. На два оборота. Говорила: «Время сейчас неспокойное, лучше запирать». А сегодня... открыто было. Я ещё удивилась.

Вероника и Соловьёв переглянулись. Эта деталь подтверждала их догадку: Елена Тихонова была осторожна. Запирала дверь даже во время уроков. И всё же кто-то вошёл — без взлома, без шума.

— Катя, а ты давно занимаешься у Елены Михайловны? — спросила Вероника.

— Три года, — ответила девочка. — Она хорошая была. Строгая, но добрая. — Она снова заплакала. — У неё много учеников. И ещё... — Катя помедлила. — Она в последнее время нервная была. Один раз я пришла, а у неё в коридоре женщина какая-то, и они громко так разговаривали. Чуть не ругались. Елена Михайловна потом извинялась, что урок задержался.

— Что за женщина? — насторожилась Вероника.

— Не знаю, — пожала плечами Катя. — Тоже, наверное, чья-то мама. Я слышала только, как Елена Михайловна ей сказала: «Я не буду этого делать, и не уговаривайте». А та злилась очень.

Вероника аккуратно записала это в блокнот.

Когда мать с девочкой увели вниз, Соловьёв повернулся к Веронике.

— Ну, картина пока такая, — сказал он. — Осторожная одинокая женщина. Запирала дверь даже днём. Но кто-то вошёл без взлома. Короткий конфликт, толчок, падение, смерть. Ничего не украдено. А незадолго до смерти — ссора с какой-то женщиной.

— И дверь оставлена открытой, — добавила Вероника. — Меня это не отпускает, Андрей. Замок не взломан. Это ключевая деталь, прости за каламбур. — Она оглянулась на дверь квартиры. — Войти могли только три способа. Первый — Елена сама впустила. Значит, знала человека, не боялась. Второй — у убийцы был ключ. И третий... — она помедлила, — этот ключ был сделан так, что Елена о нём могла и не знать.

— Сделаем запрос на всех учеников и их родителей, — сказал Соловьёв. — На родственников. На соседей. Кто-то ведь видел или знал того, кто к ней приходил.

— И обязательно — на прошлое Елены Тихоновой, — добавила Вероника, снова бросив взгляд на старые фотографии за приоткрытой дверью. — Чувствую, разгадка где-то там. В этом доме слишком много истории, чтобы убийство оказалось случайным. Кто-то вошёл сюда как к себе домой. Без страха, без шума. Через открытую дверь, которую на самом деле кто-то отпер своим ключом. Осталось понять — чьим.

Криминалисты выносили оборудование, эксперт готовил тело к транспортировке. А Вероника всё стояла на пороге, глядя на тихую, уютную квартиру, где между нотами и старыми фотографиями притаилась чья-то давняя тайна. И эта тайна, она была уверена, начиналась задолго до сегодняшнего утра.

Глава 2. Ученики и зависть

К полудню следующего дня в аналитическом отделе ЦКР уже была собрана первая информация. Денис Платов разложил на столе распечатки и заметки, а на большом экране вывел фотографию погибшей — Елену Тихонову, ещё живую, улыбающуюся, за роялем.

— Докладываю по личности, — начал он, когда Вероника и Соловьёв заняли свои места. — Тихонова Елена Михайловна, пятьдесят четыре года. Преподаватель фортепиано. В прошлом — концертирующая пианистка, выступала, потом перешла на преподавание. Двадцать лет работала в музыкальной школе, последние годы давала только частные уроки на дому. Считалась одним из лучших педагогов в городе. К ней стояла очередь — родители мечтали отдать детей именно ей.

— Сильный педагог, — отметила Вероника. — Знач региональный, с выходом на всероссийский уровень. Победа на нём открывает двери: стипендии, поступление в престижные учебные заведения, имя. Светлана Белова мечтала, чтобы её дочь выступила и победила. Она буквально жила этой идеей. И требовала от Елены Тихоновой готовить Алису к конкурсу — интенсивно, по нескольку часов в день, по сложнейшей программе.

— А Елена отказалась, — закончила Вероника.

— Категорически, — подтвердил Денис. — По словам других родителей, Елена Михайловна заявила, что девочке ещё рано на такой конкурс, что её нельзя перегружать, что это сломает ребёнка и убьёт любовь к музыке. Сказала, что не возьмётся «дрессировать» Алису ради амбиций матери. И отказалась готовить её к выступлению.

— И как отреагировала Белова? — спросил Соловьёв.

Денис усмехнулся невесело.

— Бурно. Несколько свидетелей подтверждают, что Светлана устраивала скандалы. Приходила к Елене домой, требовала, угрожала. Говорила, что Елена ломает дочери будущее из вредности, из зависти к чужому таланту. Что она «завидует, потому что сама свою карьеру не сделала». Одна из учениц — помните Катю, которая нашла тело? — как раз и стала свидетелем такой сцены в коридоре. Это та самая женщина, что ругалась с Еленой.

— «Я не буду этого делать, и не уговаривайте», — процитировала Вероника по своему блокноту. — Вот оно что. Это Елена говорила Беловой об отказе готовить Алису.

— Похоже на то, — кивнул Денис. — И вот ещё. Соседка снизу слышала, как примерно неделю назад в квартире Тихоновой был громкий скандал. Женский голос кричал: «Вы об этом пожалеете! Вы ещё пожалеете!» А потом хлопнула дверь.

В кабинете повисла напряжённая тишина.

— Зависть и амбиции, — медленно проговорила Вероника. — Классический мотив в мире искусства. Мать, которая через ребёнка реализует собственные несбывшиеся мечты. И педагог, вставший на пути. Светлана Белова — наш первый серьёзный кандидат.

— Я бы её сразу взял в оборот, — сказал Соловьёв. — Угрозы, скандалы, мотив. Давайте побеседуем.

Светлана Белова приехала в ЦКР сама — собранная, в дорогом пальто, с идеальной причёской. Держалась она надменно, но Вероника сразу заметила нервозность: женщина то и дело теребила ремешок сумки.

— Я не понимаю, почему меня вызвали, — заявила она, едва сев. — Да, я знала Елену Тихонову. Моя дочь у неё занималась. Но какое отношение я имею к её... смерти?

— Светлана Игоревна, — спокойно начал Соловьёв, — у вас был конфликт с погибшей. Серьёзный. Вы требовали, чтобы она готовила вашу дочь к конкурсу, а она отказалась. Это так?

Белова поджала губы.

— Это так. И что с того? Да, я была недовольна. Елена была прекрасным педагогом, но в этом вопросе вела себя... безответственно. У Алисы редчайший дар. Такой бывает раз в поколение. А Елена своим упрямством хоронила её будущее. Я хотела, чтобы у моей дочери был шанс. Разве это преступление?

— Свидетели говорят, вы устраивали скандалы, — заметила Вероника. — Приходили к Елене домой. Угрожали. Неделю назад соседи слышали, как вы кричали: «Вы об этом пожалеете».

Светлана вспыхнула.

— Я была на эмоциях! Да, я ей это сказала. Я имела в виду, что она пожалеет о своём решении, когда Алиса станет известной без неё, с другим педагогом! Это была угроза карьере, репутации, а не... не убийством же! Я не убивала её!

— Где вы были вчера утром, между девятью и десятью? — спросил Соловьёв.

— Дома, — быстро ответила Белова. И тут же добавила: — То есть... я отвозила Алису в художественную студию к девяти, а потом... — Она замялась. — Потом ездила по магазинам.

— Кто-то может это подтвердить? — спросила Вероника.

— Я... не знаю. В студию отвозила, это видели. А потом одна была.

Вероника и Соловьёв переглянулись. Алиби на ключевое время — шаткое.

— Светлана Игоревна, — сказала Вероника, наклонившись чуть вперёд, — вы бывали в квартире Елены Тихоновой?

— Конечно, бывала, — кивнула Белова. — Я приводила Алису на занятия. Иногда ждала её там, в коридоре. Иногда заходила в комнату.

— А у вас был ключ от её квартиры?

Светлана удивлённо вскинула брови.

— Ключ? С какой стати у меня был бы ключ от чужой квартиры? Нет, конечно. Елена сама открывала дверь, когда мы приходили. Что за вопрос?

Вероника внимательно следила за её реакцией. Удивление выглядело искренним.

— А вы знаете, как погибла Елена? — спросила она.

— Мне сказали, что её... что её убили, — Светлана понизила голос. — Я была в ужасе. Несмотря на наши разногласия, она была талантливым человеком. И Алиса плакала весь вечер.

После допроса Белову отпустили, взяв подписку о невыезде. Вернувшись в кабинет, Соловьёв нахмурился.

— Мотив у неё железный, — сказал он. — Зависть, амбиции, угрозы, скандалы. Алиби на момент смерти нет. Я бы её пока держал в подозреваемых номер один.

— Согласна, мотив сильный, — медленно ответила Вероника. — Но меня смущает один момент. Помнишь главное? Дверь не взломана. Замок цел. Войти можно было либо если Елена сама впустила, либо по ключу. — Она прошлась по кабинету. — Допустим, Елена впустила бы Белову — они хоть и в ссоре, но знакомы. Допустим. Но вот вопрос про ключ. Белова искренне удивилась, когда я спросила про ключ. И её удивление было настоящим. А ведь вход в квартиру — это ключевая улика.

— Думаешь, она не врёт про ключ? — спросил Соловьёв.

— Думаю, надо разделять две вещи, — ответила Вероника. — Мотив и возможность. Мотив у Беловой есть, и сильный. Но способ проникновения — вот что важно. Если убийца вошёл по ключу, у Беловой ключа не было. Если Елена сама впустила — то она впустила того, кому доверяла или кого не боялась. А Белову она в последнее время на дух не переносила. Стала бы она спокойно открывать дверь скандальной мамаше, которая кричала ей «вы пожалеете»?

— Резонно, — признал Соловьёв. — Но в гневе люди и не такое делают.

В этот момент в кабинет заглянул Денис.

— Есть новости от экспертов, — сказал он. — По телу и по квартире. Кое-что интересное.