Последняя смена

Последняя смена

БЛАГОДАРНОСТИ

Этой книги не было бы без поддержки и помощи моих дорогих и любимых Марины Анатольевны Алексеевой и Сергея Алексеевича Заточного! Бесконечно благодарна вам за полученные знания, бесценный опыт, веру в меня и заботливое дружеское участие!

ПОСЛЕДНЯЯ СМЕНА

Идеальным преступлением следует считать лишь такое, где ни виновный, ни непричастный не вызывают подозрений. Такое, которое никто не сочтет преступлением.

Артуро Перес-Реверте, «Последнее дело Холмса»

Июль 1991 года

В комнате было темно. Через единственное небольшое окно под потолком сквозь мутное стекло, покрытое слоем паутины и пыли, на земляной пол и часть стены, окрашенной в противный бледно-зеленый цвет падал тусклый свет закатного июльского солнца. Девушка попыталась встать, но не смогла. Кисти оказались туго связаны веревкой, голова была мутной и тяжелой, перед глазами прыгали «мушки», как будто она не спала несколько ночей. Ощущения оказались странными, ведь несколько минут назад она впервые открыла глаза после того, как упала за воротами лагеря на влажный после дождя асфальт…

Девушка еще раз попыталась опереться на локти и осмотреться. Кроме топчана, на котором она лежала, в помещении не было ничего, запах сырости отчетливо подсказывал, что это подвал. Лязгнула дверь, и в проеме появилась тень, которая двигалась медленно и осторожно к лежащей на топчане жертве.

Огромные серые глаза девушки расширились от удивления и ужаса: перед ней, склонившись, стоял человек, которого она никак не ожидала увидеть.

– Вы? Как же так? – сипло выдохнула она, в очередной раз пытаясь высвободить затекшую руку из тугого узла.

Но ответа девушка не услышала, равно как и не успела подумать, почему она лежит связанная в подвале и зачем перед ней этот человек. Глухой удар по голове оказался резким и сильным, голова Кати упала на топчан. Она не чувствовала ни страх, ни боль, ни удивление. Катя Радис больше вообще ничего не чувствовала.

***

Июнь 1990 года

– Материалы о пропавшем из лагеря мальчишке я отписываю тебе, Никитюк.

Андрей Васильевич размашистым росчерком поставил на рапорте подпись и дату, передавая документ сидящему напротив майору.

– Андрей Васильевич, побойтесь бога, – застонал, как от зубной боли, молодой мужчина. – Я, конечно, люблю детей, но хочу знать только, как они делаются, а не почему теряются.

– По принципу докторской колбасы, только наоборот? – усмехнулся подполковник.

– Примерно, – кивнул тот. – Распишите этой новенькой, пусть докажет, что не зря девку в розыск взяли.

Глаза Никитюка горели злыми, азартными огоньками: мыслимое ли дело, чтобы после отдела статистики бабу отправляли на оперативную работу?

– Она себя еще обязательно покажет, – серьезно проговорил начальник. – А пока возьми ее «в нагрузку», натаскаешь под себя.

И Андрей Васильевич чуть ниже своей росписи уже разборчивым почерком вывел «Тумановой».

***

Август 1991 года

– Так вот, дети подземелья, я вас больше предупреждать не буду! – Зубарев гневно сдернул с носа очки и начал расхаживать по кабинету, половицы жалостливо поскрипывали в такт его тяжелым шагам. – Если опять будет с ребенком «висяк», с каждого по три шкуры снимут, а с меня лично потом еще три, предварительно нарастив снятые назад! И поверьте мне на слово, хорошо, если после этого кто-то из вас на службе задержится. Так и вылетите пробкой! Понятно?

Голос начальника звучал прямо над головой. Александра автоматически кивнула, чувствуя едкий запах табака и одеколона «Тройной» в десяти сантиметрах от лица. Андрей Васильевич развернулся, быстро прошагал к столу, устало сел в кресло, которое противно проскрипело под его весом, тыльной стороной ладони отер влажный лоб и сердито глянул на своих подчиненных.

Оперативное совещание у начальника районного отдела милиции традиционно началось с разбора полетов: по двум уголовным делам за неделю не было сделано практически ничего, когда такое было? Андрей Васильевич обвел глазами коллектив: ребята выглядели уставшими и поникшими. Причина была очевидно – творившийся хаос в стране у каждого, получавшего заработную плату из государственного бюджета, вызывал страх за свое не только будущее, но и настоящее. Еще месяц назад обещали повышение окладов, но пока все закончилось ожиданиями, а с учетом бешено растущей инфляции, каждый задавал себе вопрос: хватит ли этой зарплаты на месяц?

От творившегося финансового беспредела закономерно росла преступность, нагрузка на сотрудников правоохранительных органов увеличивалась, число же оперативников закономерно сокращалось.

Теперь еще и этот случай с пропавшей девочкой… Несовершеннолетние, или «нелетки», как принято было называть их в конторе, всегда были на особом контроле у начальства и государства в целом, а все преступления, совершенные такой категорией или в их отношении, расследовались только самыми опытными следователями. И за недостаточность в работе рассчитываться приходилось персональной ответственностью. Случаи, когда преступник в данной категории не был пойман, были единичными, ужасно портили статистику и за такое безжалостно карали по всей строгости, а пока преступление не совершено, то все камни летят в розыск. Зубарев понимал: испортить статистику областному начальству он не имеет права.

Саша сидела в самом конце приставного стола, фактически спрятавшись за широкие спины коллег-мужчин, опустив голову и думая только о том, чтобы из-под прядей, закрывающих лицо, не было видно ее пылающих щек. Она второй год служила в должности оперуполномоченного уголовного розыска и, к ее несчастью, это был второй случай, за который они с начальником попадали под буквальный расстрел на заднем дворе от вышестоящего руководства.

Александра пришла на службу в июне прошлого года и первое дело, с которым она столкнулась: из детского лагеря пропадал подросток. Сашу «в нагрузку» присоединили к опытному Никитюку. Тело пропавшего мальчика к июлю девяноста третьего года так и не нашли. Саша в составе следственной группы и с участием добровольческого отряда из местных зевак ногами «прочесала» лесопарковую зону вблизи лагеря и несколько дней подряд опрашивала жителей тридцати восьми домов в поселке, но подростка никто не видел.

Изначально у оперативников не было сомнений, что Коля просто сбежал в поселок из-под надоевшего контроля, так как его отправили в лагерь на перевоспитание на все три смены в надежде, что под присмотром педагогов он перестанет бродяжничать.

Коля Чиженко был из неблагополучной семьи, он и до лагеря частенько сбегал из дома, пропадая где-то на пару-тройку дней, а то и на неделю. Родители не всегда вовремя замечали отсутствие сына, ибо пребывали в очередном запое то вместе, то по очереди.

Когда же Коля пропал из лагеря, искать его начали только через сутки, поскольку подобное уже происходило: подросток после завтрака убежал в поселок, но к обеду вернулся. Однако в этот раз дни шли за днями, недели летели за неделями, а информации у розыска не было ровным счетом никакой: парень как сквозь землю провалился.

Установленные законом сроки оперативно-розыскных мероприятий прошли, прокурор каждый раз тяжело вздыхал, подписывая продление, а мальчик найден не был. Постепенно дело об исчезновении Коли Чиженко перешло в «висяки», за которые областное начальство по голове не гладило. Прокурор района, глядя на настольный перекидной календарь, на каждом совещании по понедельникам мрачнел все больше. Возбудить уголовное дело и принять к своему производству не представлялось возможным: уголовно-процессуальный кодекс РСФСР не имел такой статьи, как пропажа ребенка, и не было никаких доказательств, что ребенка похитили или удерживают, или чего хуже – убили. Колю Чиженко не нашли живым, но и тело не нашли, а вразумительных версий, куда мог деться ребенок, у оперативников не появилось. Школьник пропал. Ни один житель ближайшей деревни его не видел. Прокурор досадливо жевал губы, когда оперативники докладывали одно и то же. Бродяжнический образ жизни сделал свое дело, и Коля Чиженко превратился в «висяк».

Прокурору района объявили выговор, следователю районной прокуратуры – замечание, всю опергруппу лишили квартальной премии. Областное начальство грозилось разогнать всю контору, если еще раз очередного пропавшего ребенка не найдут или найдут мертвым, а преступника не найдут.

Розыск мальчишки начался с поездки в лагерь, удачно расположенный в тридцати километрах от Вербовска в селе Озерный. С одной стороны стены корпусов подпирали вековые сосны, а в трехстах метрах находилась река, юные отдыхающие безгранично дышали запахом хвои и купались трижды в неделю, если позволяла погода.

О подмосковном детском лагере «Радуга» местные жители слагали легенды одна удивительнее другой.

Александре было поручено опросить каждого жителя, каждого причастного, чтобы в очередной раз попробовать получить хоть какую-то зацепку. Сотрудница местного отделения почты Мария Прокофьевна, когда услышала вопросы про «Радугу», стала креститься.

– Свят-свят, нехорошее это место. Не пущайте туда своих деток, – женщина поправила косынку и потянулась к Саше через стол всем телом, понизив голос: – Лагерь-то ентот на кладбище построили, а нельзя! Грешно это на месте, где покойные лежат. Не слышали? – Старушка удивленно покачала головой, попутно крестясь. – Там-то кладбище раньше было, давно еще, в дореволюционные времена. Конечно, потом сравняли, после войны госпиталь был, а уж в восьмидесятых годах и лагерь для детишек выстроили. Но души-то усопших небось против, что по их костям топчутся-то!

Александра слушала, изредка кивая и думая, что из этого ей записать в объяснения, чтобы начальник не выгнал ее сразу, бросая вслед пепельницей.

Душевно поблагодарив Марию Прокофьевну за ценные сведения, Александра вышла из здания и закурила, размышляя, к кому следующему из предполагаемых свидетелей ей податься, чтобы выяснить хоть какую-то информацию о пропавшем ребенке. Если все местные жители будут рассказывать подобные истории, то до правды она не докопается никогда и пропавшего ребенка не найдет.

Пропажей мальчика Коли официально занимался старший оперуполномоченный уголовного розыска Никитюк Виктор Иванович, Сашу Туманову подключили к делу как дополнительные руки: опросить предстояло весь поселок, помимо ста тридцати подростков на смене и всех сотрудников лагеря «Радуга».

Сторожа Кузнецова опросить сразу не удалось: сначала он был в запое, а потом «капался» в терапевтическом отделении. Однако и алиби у него было железным: в день исчезновения Коли Федорович был мертвецки пьян и спал в сторожке, храп разносился на всю территорию, и только глухой его не слышал. Директор лагеря, две поварихи и десятка три детей слышали свистящие переливы тяжелого дыхания сторожа, а особо любопытные даже видели, как Иван Федорович Кузнецов, развалившись на стареньком диване, видел пьяные сны с полудня и до самого утра следующего дня. Храп его был настолько громким, что окна первого корпуса пришлось прикрыть, несмотря на духоту летней ночи.

Коля Чиженко пропал во время тихого часа. Он вместе со всеми ребятами послушно улегся в кровать и даже сделал вид, что задремал. Во всяком случае, его соседи по комнате именно так и рассказывали. А когда уставшие после игры в футбол мальчишки проснулись, Коли в комнате уже не было. Но никто из его соседей не удивился: Колька был нелюдимым, часто сбегал из лагеря на речку, чем ужасно злил строгую Елену Константиновну, угрожающую исключить его из учреждения. Искать Чиженко стали только утром, удивившись, что на линейке никто не отозвался, хотя вожатая старательно два раза выкрикнула фамилию. Почему-то после отбоя ребят тогда не проверили по списку: то ли вожатая забегалась, то ли указание такое на текущей смене не поступало вовсе.

И вот опять… Спустя год в злополучном лагере пропал ребенок, на этот раз шестнадцатилетняя Катя Радис, девочка из хорошей семьи, отличница и спортсменка. Проживала Катя в городе. А мать Кати – Ольга Ивановна Радис – была помощником судьи Гагаринского района в Высоковске. Сама судья на следующее утро после пропажи Кати позвонила начальнику уголовного розыска, четко обозначив, что девочку нужно быстро найти невредимой.

Андрей Васильевич слушал ее молча, даже не заметил, как сломал карандаш, которым делал пометки на листах блокнота, а потом, швырнув трубку на рычаг, обвел глазами кабинет.

– Таня! – крикнул он в открытую дверь приемной. – Срочно оповестить личный состав: оперативку проведу в двенадцать.

Должность старшего оперуполномоченного Успенского райотдела милиции занимал давний наставник, а теперь и хороший друг Сашки – Виктор Никитюк. После внеурочного совещания, на котором Туманова не присутствовала, он влетел в кабинет озабоченный, швырнул фуражку на стул, и Саша поняла, что ничего хорошего от понедельника ждать не придется. Коллеги понуро потянулись на оперативное совещание к начальнику.

Андрей Васильевич Зубарев, а по-простому «Зубр», как его за глаза величали коллеги и подчиненные, действительно и внешне, и по характеру напоминал это парнокопытное млекопитающее. Крупный, тучный, с мощной короткой шеей, глубоко посаженными карими глазами и короткими кудрявыми темно- рыжими волосами, которые покрывали не только массивный череп, но и грудь, руки и даже спину.

Сашка его страшно боялась, как и любого другого начальника, мучаясь из-за вечной тревоги допустить ошибку и разочаровать руководство, и каждое оперативное совещание превращалось для нее в пытку. Зубарев в гневе не сдерживал себя, ругал сотрудников последними словами, резко стучал кулаком по полированной столешнице, а порой и вовсе бросал в кого-то скомканный лист бумаги, который еще секунду назад был чьим-то старательно подготовленным документом.

Зубарев действительно был строг, но справедлив: подполковник не терпел лени, лжи и «волосатых» рук на службе, ценил исключительно трудолюбие, острый ум и желание учиться.

Сашу Туманову он самостоятельно вытащил к себе в отдел из статистического, заметив, что она задает оперативникам очень любопытные вопросы, опираясь исключительно на заполненные карточки. Андрей Васильевич наблюдал за ней полгода, отмечая, что сопливая девчонка работу свою любит, делает ее ответственно и быстро, и заполнять формы «Ф1-Ф3» – не ее предел.

Сашин пытливый ум, нестандартное мышление и желание докопаться до истины подвигли его попросить за нее, чего раньше за подполковником Зубаревым не наблюдалось. В верхах, понятное дело, стали шушукаться, что у Зубра «седина в бороду, бес в ребро», решил любовницу поближе посадить, раз хлопочет за нее. Начальник отдела статистики затаил обиду: у него забирали лучшего работника.

Последней точкой в пользу решения взять Туманову на оперативную службу стал любопытный эпизод. В очередной отчетный период ребята, таская туда-сюда заполненные карточки, мимоходом обсуждали свежий материал проверки: на берегу реки был обнаружен труп женщины средних лет, прилично одетой, без признаков насилия, при себе имела сумку, в которой оказались и деньги, и документы. По результатам экспертизы было установлено: смерть наступила из-за «высокой дозировки флавоноидного гликозида и флавоноидного полимерного процианида в крови», говоря простым языком, – от передозировки сердечных капель. Неужели дама разнервничалась и почти полпузыря в себя накапала? И ведь ни единой зацепки! Семья приличная, на работе даму уважали, в день исчезновения ходила в магазин, где ее действительно видели за несколько часов до обнаружения трупа на другом конце города. Саша, заполнявшая журнал, вдруг, набравшись окаянства, попросила полистать странный материал. Оперативники не отказали.

Внимательно перелистывая страницы, она «застряла» на протоколе осмотраи, дотошно разглядев фото трупа, она поинтересовалась:

– А почему на ней нет туфель?

Оперативники застыли в недоразумении: сразу видно, что баба – не оперативник, туфли ищет поразглядывать. На эту, как показалось, незначительную деталь эксперт, безусловно, внимание обратил, о чем в протоколе было написано: «Обувь на трупе и вблизи с трупом отсутствует». Кто же мог покуситься на женские лодочки? Мысль о краже Саша отсекла сразу же, тогда в первую очередь украли бы сумку и кошелек, потом могли бы снять с женщины небольшие серьги с янтарем и добротную одежду, но ведь ничего не было тронуто.

Саша предложила оперативникам подумать в этом направлении. Мужчины же расхохотались и про странную девчонку из статистики, которая решила «вместо убийцы тетки разыскать пропавшие туфли», доложили в качестве хохмы Зубареву.

Только Андрей Васильевич над историей не засмеялся, он поскреб затылок и попросил принести ему материал. Дал поручение внимательно отслеживать объявления о продаже или находке женских красных туфель тридцать восьмого размера. Через трое суток был обнаружен любовник погибшей, которого убитая настойчиво шантажировала, если он «наконец не разведется». Он по глупости и от страха побоялся оставлять у себя вещь покойной, дал объявление в газету: «Продам женские туфли красного цвета в хорошем состоянии». Любовник-убийца сознался сразу: испугавшись, что некогда желанная женщина обо всем расскажет супружнице, он отравил ее сердечными каплями. Тело же вывез на берег реки, а туфли попросту соскочили с ног, пока он выносил его из подъезда.

Андрей Васильевич забрал Туманову в свой отдел через три месяца, усадил на должность инспектора, а через полгода перевел в оперуполномоченные и не пожалел ни разу.

***

Выйдя от Андрея Васильевича, Саша быстро прошагала по коридору на крыльцо, затянулась сигаретой, обдумывая, с кого ей начать очередной опрос. Вариантов было немало.

Побросав в сумку скоросшиватель с чистыми бланками, пару ручек, Туманова направилась к автобусной остановке: до Озерного, где располагался лагерь, ехать не менее часа, можно было обдумать вопросы. Начать она решила, как в театре, с вешалки, в данном случае – с того самого пьющего сторожа. А вдруг в этот раз он что-то видел?

Опрашивая сторожа из лагеря «Радуга», Саша по-детски скрестила пальцы в кармане, надеясь услышать хоть что-то вразумительное, однако ее снова «обрадовали» очередной историей.

– Место тут такое, товарищ милиционер, понимаешь?

Иван Федорович поднял указательный палец вверх, вопросительно глядя на собеседницу. Саша убедительно кивнула, Федорович удовлетворившись согласием, почесал затылок, жмурясь от лучей утреннего солнца, проникающих сквозь давно не мытое окно сторожки.

– Нечисть живет, хочешь верь, хочешь – нет. Вот этими ушами слышал: воет что-то голосом нечеловечьим и стучит в окна. Тут и ходит по территории невесть что, я сам пару раз видел, когда ночью по нужде выходил.

Сторож стал сердиться, заметив, что Александра не очень верит ему. Он выглядел озабоченным, красные, с отекшими веками глаза смотрели на собеседницу внимательно и серьезно.

«Господи, сколько же он выпил, что сам в это верит?» – Саша хотела было закатить глаза, но вовремя сдержала эмоции: вдруг он все-таки скажет что-то полезное.

Она еще до прихода в лагерь знала, что Иван Федорович Кузнецов, или просто Федорович, – мужик выпивающий, и на работе его держат только потому, что новый директор Корин – человек сердобольный, деда жалеет, ибо без работы тот совсем сопьется. Повар шепнула, что Федорович – какой-то дальний родственник директора, поэтому ругать за пьянку – ругает, а выгнать не может.

Саша решила поспрашивать деда и о прошлогодних событиях, все-таки некая надежда на чудо теплилась внутри.

Бедный Федорович безбожно «плыл», то есть вообще не мог ответить на вопросы. Тот день, когда пропал Коля Чиженко, он даже не помнил, ибо был крепко «взямши на грудь».

– Обижаешь, товарищ следователь, вовсе я не алкоголик какой-то, повод был: сосед Митрич помер за три дня до этого. Помянуть-то надо хорошего человека?

Но ворота лагеря он все равно закрыл, посторонних на территории не было, в этом Федорович был уверен крепко. Мальчика Колю он не знал и описать не мог, ему они все казались на одно лицо. «Сколько же тут ребятишек за лето проходит!?» Девочку тоже не видел, не слышал и от всех других девочек лагеря отличить бы не смог, не приглядывался к детям. Его дело какое? Чтобы никто чужой на территорию не проник, с этим у него строго: ворота на засов, территорию обошел, завхозу доложил. Ночью он, вопреки своим обязанностям, спал. «Трезвый!» – обиженно заверил сторож, стуча кулаком по липкой клеенке на столе. И обход делал, а как же! После направился к себе в сторожку до утра.

– Нет, товарищ следователь, на рабочем месте я не пью, никогда такого не было.

Второй обход у него должен был пройти в три часа ночи, он маленько проспал, но в пять утра был, как штык, снова обошел, ничего необычного не заметил, ворота были закрыты. Завхозу, стало быть, снова доложил.

Про пропавшую девочку Катю он знал и того меньше, так как в день ее исчезновения сильно опоздал на смену. Дежурил сторож сутки через двое, заступал ровно в двадцать ноль-ноль, но товарищ директор – человек сердечный и «с пониманием», как пояснил Кузнецов, – разрешил деду после наркомовских ста грамм проспаться и заступить попозже, ибо к назначенному часу Федорович на ногах стоял, но некрепко. До двадцати трех часов Федорович благополучно спал, а после уж «совершенно трезвый» сделал обход, все проверил и вернулся обратно в сторожку.

На вопрос, знал ли он Катю и может ли описать, Кузнецов энергично замотал головой из стороны в сторону, уверяя, что ему уже и не надо на девчонок заглядываться, что по именам тут почти все Кати и Лены, какая из них кто – он «ни в жизнь не различит».

«Вот и весь сказ, товарищ следователь», – сказал Федорович.

Записав объяснения, предварительно предупредив пьющего сторожа об ответственности за заведомо ложные показания, Саша вздохнула и собрала листы в папку.

Саша уселась на обшарпанную лавочку около здания сельского совета, потерла защемившую так не вовремя шею, вытащила из сумки скоросшиватель с материалами. Когда она развязала туго затянутый узелок, из кипы постановлений, протоколов допросов ей на колени выпала фотография. Карточку изъяли из домашних альбомов Кати Радис, со снимка на Сашу смотрела девочка лет четырнадцати с большими темно-серыми глазами и открытой улыбкой. Две длинные темно-русые косы спускались до груди. Вертя в руках фотографию, Александра снова и снова задавалась одним и тем же вопросом: «Эх, Катя, Катя… Куда же ты пропала, девочка?»

***

Июль 1991 года

Катя с предвкушением предстоящего отдыха торопливо собирала большую спортивную сумку. Повертев в руках джинсовую юбку, она критично ее осмотрела и нахмурилась: вещь была уже не новая, стразы кое-где отвалились.

Она впервые за свои шестнадцать лет ехала в лагерь на целую смену: маме на работу дали путевку, и та, скрепя сердце, разрешила дочери проявить самостоятельность. Катя ликовала! Целых три недели она проведет вдали от тотального родительского контроля, от бесконечного брюзжания бабушки, от привычной рутины.

Катя Радис была послушной, но, как и любой девчонке, которой два месяца назад исполнилось шестнадцать, ей хотелось бегать на дискотеки, красить ресницы, знакомиться с мальчиками и целоваться с ними в подъезде. Однако Ольга Ивановна, мать Кати, категорически не поддерживала никакое увлечение дочери, кроме школьных уроков и регулярных занятий в бассейне. Катя после тренировок тайком красилась в раздевалке и гуляла с подружками в парке, а потом в подъезде носовым платком стирала тени и помаду, чтобы не разгневать ни маму, ни бабушку.

Отца у Кати не было. То есть, когда-то он был, жил вместе с мамой, маленькой Катюшкой и бабушкой Верой, стало быть, тещей. Когда Кате исполнилось три года, Виктор Радис не выдержал непростых семейных отношений с женой, а больше всего с тещей, и уехал на Крайний Север, на заработки, оставив жене свою необычную фамилию. Попросту говоря, сбежал. Первое время он исправно делал почтовые переводы и писал письма, спрашивая о дочери, но обиженная супруга решила: с глаз долой, из сердца вон, оформила развод и попросила бывшего мужа их больше не беспокоить. Когда Катя вырастет, она сама решит, нужен ли ей отец-предатель. Катя выросла, но об отце в их доме больше никто не упоминал. Мама давно оповестила дочь, что Виктор Петрович Радис их бросил и уехал, адреса у нее нет, телефона тоже. Бабушка Вера горделиво добавила, что и в войну без мужиков не пропали, а больше Катя и не спрашивала. От отца у девочки остались фамилия, отчество и одна единственная фотография, где папа держит ее на руках, а она заливисто смеется, обнимая его за шею.

Стоя на автовокзале, Катя отчаянно вглядывалась в толпу подростков, которые что-то громко обсуждали и смеялись.