Тетрадь в клетку

– Ладно. Совсем чуть-чуть. – Он потер переносицу, подбирая слова. – Понимаешь, есть определенный класс соединений. Агонисты. Они связываются с… ну, скажем, с рецепторами. Проблема в том, что при активации сигнального пути параллельно запускается побочный каскад через бета-аррестин – это… – он осекся, будто наткнулся на черту, за которую нельзя. – Ну, скажем так, нежелательный эффект. И вот уже много лет ученые пытаются разделить эти два механизма. Сделать так, чтобы один путь работал, а второй – нет. Понимаешь?

Я не понимала. Но кивнула, потому что он так давно не говорил со мной вот так – захлебываясь, торопясь, перескакивая с мысли на мысль.

– Так вот. Я модифицировал одну молекулу. Изменил конформацию связывающего домена таким образом, что… – он снова запнулся. Прикусил губу. Я видела, как он мысленно редактирует каждое предложение, вычеркивает слова, которые говорят слишком много. – Скажем так: мне удалось добиться селективной активации. Только G-белковый путь. Без побочного каскада. Почти без него. Это… Кать, весь мир этого добивается! Тысячи лабораторий! Миллиарды долларов! И ни у кого – ни у кого – не получилось сделать это чисто. А получилось у меня.

Он осекся. Посмотрел на свои руки. Потом на меня – виновато, будто уже сказал лишнее. Он прямо светился – сквозь помятость, сквозь похмелье, сквозь мятую рубашку. Как в детстве, когда показывал мне кристаллы медного купороса и говорил: «Смотри, Катюш, вот это – настоящее волшебство».

– Звучит круто и загадочно! Я всегда знала, что ты у меня гений, – я улыбнулась, и это была искренняя улыбка, потому что видеть его таким – живым, горящим – было настоящим счастьем. – Но может, нормально расскажешь, что именно ты изобрел? Без своих агонистов и каскадов? По-человечески?

– Не могу, Катюш, – он развел руками с виноватой улыбкой. – Корпоративная тайна. Подписка о неразглашении, все серьезно. Я и так наболтал больше, чем имел право.

– Ладно, ладно, – я подняла руки. – Секретный ученый, поняла. Но я ведь когда-нибудь узнаю, правда? Об этом напишут? В интернете, в научных журналах? Пап, ты же всю жизнь мечтал публиковаться. Чтобы твои работы читали, цитировали, чтобы на конференциях обсуждали. Ты сам мне это сто раз говорил.

Пауза. Секунда. Две. Три. Он смотрел в свой чай, и я видела, как у него работает голова. Как он подбирает слова. Как решает, что можно сказать, а что нельзя. Что-то мелькнуло у него в глазах – быстро, почти неуловимо. Не страх. Скорее тень. Потом он спохватился – будто понял, что молчание затянулось – и заговорил чуть быстрее, чем нужно:

– Конечно! Обязательно. Просто не сейчас. Позже. Проект на ранней стадии, нужна патентная защита, экспертиза… Ты же понимаешь – всему свое время.

Я очень хотела ему поверить, но в этот раз не могла. Слишком хорошо его знаю. Папа – гениальный химик и отвратительный лжец. Когда он врет, он начинает тереть большим пальцем костяшку указательного – быстро, нервно, как будто пытается стереть что-то невидимое. И отводит взгляд чуть вправо.

– А еще Влад говорит, – папа оживился, явно обрадовавшись смене темы, – что после этого проекта мне светит повышение. Серьезное. Это… Катюш, это может все изменить. Для нас. Для тебя. Я смогу наконец…

Он замолчал. Потер переносицу. Но не так, как обычно – не уклончиво, а растроганно. Как человек, который не привык говорить о надежде вслух.

– Он не плохой человек, Кать. Я серьезно. Помнишь, как мы познакомились? Он сразу осознал свою неправоту, без проблем оплатил мне ремонт и…

– Пап, – я не выдержала. – Ты сейчас серьезно? Ты что-то путаешь или выдаешь желаемое за действительное. Он не «сразу осознал». Он стоял и смотрел на нас сверху вниз, как на мусор. Мне пришлось ему доказывать, что он неправ. Мне, пап!

Папа поморщился. Не от злости – от неловкости. Как человек, которого поймали на вранье, но не злонамеренном, а таком уютном. Вранье, в которое хочется верить.

– Ну, да, возможно, не сразу. Но он ведь признал. И не просто признал, а…

– А предложил работу. Да. Очень удобно.

– Катюш, – он посмотрел на меня с мягким укором. – Зачем ты так?

– Да кто он вообще такой, черт возьми? – я почувствовала, как внутри закипает. – Чем он занимается? Я гуглила сайт компании, пап. Про него – ни слова. Абсолютно. Ни фото, ни должности, ни имени. Как будто его не существует.

Папа замолчал. Опустил глаза в чашку. Пальцы чуть сжались на ручке – я заметила.

– Он создает условия. Находит людей, решает проблемы, обеспечивает все – чтобы я мог просто спокойно работать, не думая о деньгах, не выпрашивая гранты, не унижаясь перед комиссиями. Ты знаешь, сколько лет я о таком мечтал? – пауза. – Он мне доверяет, Катюш! Полностью. Говорит: «Геннадий Борисович, я в вашей химии ничего не смыслю, но я верю в вас». И знаешь, после стольких лет, когда в тебя не верил никто – это дорогого стоит.

Он замолчал. Посмотрел на меня. Мягко, почти просительно.

– Катюш, в крупных корпорациях все устроено сложнее, чем кажется. У Влада широкие полномочия. Это не значит, что…

– Что – что, пап?

– Что есть повод для беспокойства, – сказал он. Непривычно твердо. Почти жестко. Так, что я даже осеклась.

Потом помолчал. Покрутил чашку в руках. И добавил – уже мягче, уже по-папиному:

– Это нормально – волноваться за того, кого любишь. Но все хорошо, Катюш. Правда.

Он посмотрел на меня и вдруг смешно вскинул бровь – вопросительно, по-клоунски. Явно решил разрядить обстановку.

– Ты ведь меня любишь?

И вот что ты будешь делать с таким человеком?

– Конечно, пап.

– Ну вот. А я – тебя. И все будет хорошо. Обещаю. – Он вдруг замялся. Как мальчишка. Потер затылок. – Мне нужна твоя помощь. В эти выходные. Если ты не занята.

– Какая помощь?

– Мне нужно… ну… обновить гардероб, – он показал на свою мятую рубашку и невесело усмехнулся. – Я тут поймал свое отражение в стекле на работе и подумал: господи, на кого я похож. Мне пятьдесят, а я одеваюсь как аспирант, которого выселяют из общежития. Хочу выглядеть нормально. Как человек, которого можно воспринимать всерьез, но я понятия не имею, с чего начать. Раньше мне всегда помогала…

Он не договорил. Но и не нужно было.

Мама. Раньше ему помогала мама. Она таскала его по магазинам, заставляла мерить всякое, ругалась, что он опять хочет купить бесформенный свитер. А он стоял перед зеркалом, нелепый и счастливый, и говорил: «Лен, ну зачем мне смокинг, я же химик, а не дирижер».

– Конечно, пап, – сказала я. – Без проблем. Сходим.

Он улыбнулся. И эта улыбка – господи, эта улыбка. Благодарная, теплая, почти детская. Он был счастлив. По-настоящему счастлив. Может быть, впервые за четыре года.

Я сделала последний глоток, улыбнулась ему в ответ и кивнула, хотя внутри все кричало совсем о другом. Просто не могла забрать у него эту улыбку. Эту надежду. Это утро, в котором он впервые за эти годы верит, что жизнь налаживается.

Даже если для этого мне пришлось проглотить то, что случилось ночью.

Я вернулась в свою комнату. Закрыла дверь и легла на кровать. Лежала, смотрела в потолок и думала. Папа счастлив. У него работа, которую он любит. Начальник, которому он верит. Открытие, которым он гордится. Планы. Надежда. Будущее.

А у меня – запах чужого одеколона на коже и палец, прижатый к губам.

И вот я лежала и думала: а может, это я? Может, я настолько привыкла ждать плохого, что уже не умею видеть хорошее? Может, я параноик? Может, просто разучилась радоваться, доверять и верить, что бывает по-другому?

Может, Чернов – это просто пьяный мужик, который натворил лишнего и завтра даже не вспомнит? Может, я раздуваю?

БЛИН, сегодня же ДР у Димки! Как же я могла забыть! Уже почти 10, а я до сих пор его не поздравила!

20 апреля, 23:45

О, это был классный вечер! У меня ужасно болели щеки, я давно так не смеялась.

Мы встретились с Димкой на нашем месте. «Наше место» – это звучит красиво, а на деле – заброшенная стройка на холме за Восточным микрорайоном. Собирались строить то ли торговый центр, то ли парковку, а потом у кого-то кончились деньги, или совесть, или и то, и другое. Стройку заморозили – остался бетонный скелет в пять этажей. Без окон, без крыши, просто каркас: колонны, перекрытия, лестничные пролеты, ведущие в никуда. Стены покрылись граффити – слой за слоем, год за годом, как геологические породы. Кто-то когда-то притащил сюда старый автомобильный диван с продавленными пружинами, и вот на нем мы обычно и сидим – два идиота на рваном диване посреди бетонных руин.

Зато вид. С холма видно полгорода – россыпь огней до самого горизонта, трасса с ползущими фарами, мигающая вышка сотовой связи. Ночью особенно красиво. Особенно когда рядом кто-то, с кем не нужно притворяться.

Мы ели шаурму из «ШаурХаб» на углу – другую Димка не признает принципиально. «Катюха, это не шаурма, это идеология. Нельзя есть шаурму абы где. Это вопрос самоуважения».

Он много шутил. Весь вечер. Про тренера, который говорит «работаем» с такой интонацией, будто объявляет войну. Про парня из зала, который купил капу за двенадцать тысяч и в первом же спарринге получил в печень так, что капа ему уже не понадобится. Про то, как он сам пытался готовить куриную грудку по рецепту из ютуба и получил «нечто, по текстуре напоминающее подошву кроссовка, но менее вкусное».

Я смеялась. По-настоящему, до слез – сгибаясь пополам на этом дурацком диване с торчащими пружинами. Димка единственный человек на свете, рядом с которым я так смеюсь. Не из вежливости, а потому что невозможно не смеяться. Он делает это так легко, так естественно – будто смешить меня это его основная профессия, а ММА так, хобби.

Потом мы говорили о его предстоящем бое, который состоится через четыре дня, как раз в мой день рождения.. Он рассказывал про своего соперника Азамата – разбирал его по косточкам, спокойно, методично, как хирург перед операцией. Открывается после правого бокового. Опускает локоть перед лоу-киком. Плывет в клинче. Димка знал о своем противнике все – каждую привычку, каждую слабость, каждый паттерн. Он чертовски хорошо готовился к этому бою.

– Там будет много предполагаемых спонсоров, – сказал он, глядя на огни внизу. – Если сделаю все чисто – я точно получу контракт, Кать.

Не «если выиграю». «Если сделаю все чисто». Он ни на секунду не сомневался, что выиграет.

– О, и кстати. Знаешь, кто еще будет? Орлов. Тот самый. Владелец «ФармаЛайн». У него же сейчас твой отец работает, да?

Я кивнула. Что-то внутри неприятно шевельнулось, но я не подала виду.

– Так вот, оказывается, он давно в этой теме. У него, типа, целый фонд, который спонсирует бойцов. Парни из зала рассказывали – знаешь Руслана Ахметова? Ну, который сейчас в UFC дерется?

– Смутно.

– Ну, Катюха, он из нашего города. Тренировался в «Динамо» на Северной. И вышел на мировой уровень через орловский фонд. И он не один – еще Женя Калинин, Артур Погосян. Все наши. Парни говорят, если Орлов тебя заметил – все, считай, ты уже на другом уровне. Он не просто деньги дает, он выстраивает карьеру – менеджмент, промоушен, выходы на международные турниры. Серьезный мужик, короче.

Он говорил это с таким уважением в голосе, что мне стало не по себе. Но я не хотела портить этот вечер мыслями об Орлове, о пьяном папе, о Чернове и прошедшей ночи. Поэтому ответила размыто:

– Да уж. Мир реально тесен.

– Не то слово. Ты ведь придешь? – Димка не дождался моего ответа и продолжил: – Какой подарок на восемнадцать может быть лучше, чем смотреть, как я красиво укладываю человека на настил?

– Ну не знаю. Цветы? Конфеты? Романтический ужин?

– Волкова. Я предлагаю тебе кровь, пот и зрелище. А ты – конфеты. Я оскорблен.

– Конечно, я там буду, – засмеялась я.

Потом я подарила ему подарок. Профессиональные перчатки для ММА – Venum, черные, с красной строчкой. Те самые, на которые он облизывался в витрине спортивного магазина каждый раз, когда мы проходили мимо.

Мы к тому моменту уже три часа сидели на этом диване, стемнело, город внизу включил все свои огни, и я все никак не могла решиться. Не потому что боялась, что не понравится. Наоборот. Я знала, что понравится. И хотела еще немного побыть в этом «до» – когда самое приятное еще впереди.

– Димка. Закрой глаза.

– Зачем?

– Закрой.

– Если ты собираешься столкнуть меня с холма…

– Закрой глаза, Котов.

Он закрыл. Я достала коробку из рюкзака и положила ему на колени.

– Открывай.

Он открыл глаза. Потом коробку. Потом замолчал.

Димка Котов – человек, который не затыкается ни на секунду, который комментирует все на свете, включая собственное дыхание – замолчал. Достал перчатки из коробки. Провел пальцем по коже. По красной строчке. По логотипу.

– Кать, – тихо. – Это же Venum.

– Ну да.

– Это профессиональные.

– Ну да.

– Ты… – он посмотрел на меня, и я увидела, как у него работает голова. Как он прикидывает стоимость и понимает. – Ты же копила несколько месяцев.

– Не важно.

– Кать.

– Не важно, Димка. Правда. Надень.

Он надел. Медленно, аккуратно, как будто они стеклянные. Сжал кулаки. Разжал. Снова сжал. Посмотрел на свои руки в этих перчатках – черная кожа, красная строчка, город внизу – и сказал:

– Я порву в них Азамата.

Не улыбаясь. Не шутя. Серьезно и тихо. Как клятву.

Потом проводил меня до дома. Время уже было около одиннадцати вечера. Для Димки это подвиг – он обычно в десять уже спит, потому что режим, потому что «организм восстанавливается во сне, Катюха, это не обсуждается». Но сегодня он разрешил себе немного нарушить правила. Восемнадцать лет один раз в жизни.

Мы шли по пустым улицам, и он рассказывал, как его бабушка утром заплакала по телефону и сказала: «Димочка, ты стал мужчиной», а он ответил: «Бабуль, я стал мужчиной в четырнадцать, когда починил тебе кран». И бабушка заплакала еще сильнее, но уже от смеха. Я тоже смеялась, и наш смех летел по пустой улице, отскакивал от стен домов и возвращался обратно, как эхо.

У подъезда он остановился. Постоял. Посмотрел на коробку с перчатками и сказал:

– Спасибо, Кать. Серьезно. Это лучший подарок в жизни.

– Ты заслуживаешь.

– Ну, это да. Это само собой. Но все равно спасибо.

И ушел – счастливый, восемнадцатилетний.

Сейчас почти полночь. Я лежу и думаю о том, что сегодня был хороший день. Просто хороший. Без подвохов, без тревоги, без темных пятен. Шаурма, дурацкий диван, город внизу, Димкины шутки, его лицо, когда он увидел перчатки. Вот и все. И этого было достаточно.

24 апреля, четверг. Вот и мои 18

Первым, кто поздравил в тот день, был Димка. Позвонил в семь тридцать утра – раньше, чем я проснулась.

– Катюха. Восемнадцать. Ты теперь официально можешь голосовать, брать кредиты и нести уголовную ответственность в полном объеме. Поздравляю.

– Спасибо, Димка. Очень трогательно.

– Я старался. Жду тебя вечером. Я буду тот красавчик в перчатках.

Голос у него был собранный, спокойный. Не такой, как обычно – без клоунады, без бесконечного потока шуток. Он уже был в режиме. Сегодня – его день. Взвешивание, разминка, настройка. Но позвонить мне первым делом – это Димка. Это святое.

А папа… Папа потряс меня в то утро. Очень сильно.

Выхожу на кухню, а там он. В рубашке, побритый, с таким лицом – знаешь, когда человек пытается сделать вид, что ничего особенного не происходит, но глаза блестят и губы сами расползаются в улыбку.

– С днем рождения, Катюш, – говорит. Обнял. Крепко-крепко, как давно не обнимал. А потом положил на стол конверт.

Я думала – деньги. Ну, как обычно. Папа не из тех, кто умеет выбирать подарки, и последние несколько лет это всегда был конверт с какой-то суммой и виноватая улыбка: «Купи себе сама что хочешь, я все равно не угадаю».

Но в конверте были ключи. И листок с адресом.

– Что это?

– Твоя квартира, – сказал он. Просто. Как будто это нормально – вот так, за завтраком, подарить человеку квартиру.

Я стояла и смотрела на ключи. Два ключа на простом металлическом кольце. И не понимала, как реагировать. Плакать? Смеяться? Проверить, не сплю ли я?

– Пап… Как?

Он объяснил – ипотека. Говорит, давно думал об этом, давно вынашивал, но раньше не было уверенности, что потянет. А сейчас, с новой работой, с нормальной зарплатой – решился.

– Катюш, ты моя единственная дочь, – сказал он, и голос у него дрогнул. – Это, в конце концов, просто моя обязанность.

Я была рада. Безумно, безумно рада. До сих пор не могу это вместить. У меня будет своя квартира. Моя. С моими стенами, моей дверью, моим замком, в который я вставлю эти ключи. Впервые в жизни – что-то по-настоящему мое.

Но.

Всегда есть «но», да?

Пока папа рассказывал про ипотеку и документы, он обронил – вскользь, как что-то совершенно незначительное:

– Там с бумагами немного не успевал, сроки горели… Хорошо, Влад помог. Подсказал, ускорил процесс, связал с нужными людьми.

Конечно. Куда же без драгоценного Влада. Влад помог. Влад подсказал. Влад ускорил. Такой полезный, такой незаменимый, такой вездесущий Влад. Человек-призрак, которого не существует в интернете, но который почему-то существует в каждом значимом событии нашей жизни.

Я ничего не сказала. Обняла папу, сказала «спасибо» – и это было искренне, господи, это было так искренне – и побежала на автобус.

Вечером у Димки был турнир, так что смотреть квартиру договорились на следующий день. Папа обещал не задерживаться на работе.

Школа

В школе все было скромнее. На третьей перемене кто-то в классе между делом вспомнил.

– О, Кать, у тебя же сегодня день рождения? С днюхой! Расти большой, как говорится.

– С ДР, Катюха, – поддержал кто-то сзади.

Вот, собственно, и все. Ни тортов, ни шариков, ни хоровода. Пара фраз между звонками – и разошлись. Я не обижалась. Чего обижаться на то, к чему привыкла?

Но потом встал Женька.

Женька Давыдов – наш штатный придурок и по совместительству единственный человек в классе, способный превратить любую ситуацию в театр одного актера. Он вышел к доске, принял позу оперного певца – одна рука на груди, другая вытянута вперед – и провозгласил:

– Катерина! В этот знаменательный день позвольте пожелать вам творческих успехов. Судя по всему, только они вам и светят. А также – больше не ломать парням носы. Это их очень ранит. Правда, Стасян?

Класс заржал. Все, кроме Стаса. Он стал очень внимательно изучать свой учебник.

А потом Женька сделал кое-что странное. Перестал кривляться. Просто – раз, и выключил весь этот цирк. Посмотрел на меня прямо, серьезно, без тени улыбки. И сказал – тихо, так, что слышала только я и ближайшие парты:

– Ломай им сразу жизнь, Волкова.

И подмигнул. И сел на место. И снова стал обычным Женькой – громким, нелепым, невыносимым.

Я не знала, что на это ответить. До сих пор не знаю.

– Ну че, – тут же встрял Максим с задней парты, – когда проставляться будешь?

– В смысле?

– В прямом. Восемнадцать – это проставка. Все делают. Макс делал, Светка делала, даже Панин – и тот делал.

– Панин заказал пятнадцать пицц и поставил колонку в парке, – авторитетно подтвердил кто-то.

– Кстати, Котов слился, – добавил Максим. – Так что тебе, Катюха, за двоих отдуваться.

– У него бой сегодня, – сказала я. – Ему вообще не до этого.

– Ну вот, – Максим хлопнул ладонью по парте, – как раз после боя и погуляем. За вас двоих. Два именинника – двойная проставка. Все честно.

– Это обязательно, Волкова. Традиция.

Черт. Ну не мое это. Собрать кучу людей, половину из которых я терпеть не могу, изображать радушную хозяйку, терпеть громкую музыку и тосты… Нет. Пожалуйста, нет.

– Подумаю, – сказала я.

– Не «подумаю»! – Арина ткнула в меня пальцем. – Предлагаю первого мая, на следующей неделе, как раз выходной.

– Да, круто, круто, – подхватил класс.

Я решила разобраться с этим позднее. В тот день были дела поважнее.

Турнир

После школы я, как обычно, села рисовать. Это моя проблема – я не умею рисовать «немного». Сажусь, открываю скетчбук – и проваливаюсь. Как в колодец. Мир вокруг перестает существовать: время, звуки, обязательства – все исчезает. Остается только линия, штрих, тень и этот странный, ни с чем не сравнимый кайф, когда из-под карандаша вдруг проступает что-то живое.

Очнулась от того, что за окном стемнело. Схватила телефон – и похолодела. Турнир начался сорок минут назад!

Черт. Черт, черт, черт.

Я влетела в кроссовки, схватила куртку и выбежала из дома. В голове стучало одно: Димка дерется ближе к концу. В начале – новички, потом – опытные, а главные бои – в финале. Если поторопиться, я еще успею забежать к нему в раздевалку перед выходом.

У меня был специальный пропуск – такие выдают близким бойца. Тренер Димки оформил его заранее. С этим пропуском нужно было входить не через главный вход, а через отдельный – боковой, для особых гостей и команд.

Я почти бежала. Здание спорткомплекса уже светилось впереди. Сердце колотилось – от бега, от опоздания, от предвкушения.

И тут я увидела машину.

Черный Mercedes S-класса. Шикарный, словно из другого мира, где люди не бегут по тротуару в кроссовках, а подъезжают к VIP-входу с личным водителем. Машина остановилась мягко, почти бесшумно. Задняя дверь открылась.

Первым вышел Влад. Черная водолазка, черные брюки, черное пальто – его стандартная униформа. Хмурый, собранный, прямой. Маска номер один – рабочая. За ним – мужчина постарше. Седые виски, дорогое пальто, прямая спина. Я узнала его сразу – по фотографиям из интернета. Виктор Орлов, владелец «ФармаЛайн». Непосредственный начальник моего отца.

Вживую он выглядел иначе, чем на сайте. Жестче. Конкретнее. Из тех людей, про которых не скажешь «бизнесмен», скорее «человек, которому принадлежат бизнесмены».

Я замерла у входа с пропуском в руке. Влад повернул голову, и наши взгляды встретились. На долю секунды в его лице мелькнуло что-то – удивление? любопытство? – а потом он коротко кивнул мне. Как знакомой, которую встретил в неожиданном месте.

Охрана заведения встретила их у двери – предупредительно, с уважением, с полуулыбками людей, которые знают, кого встречают. «Добрый вечер, проходите, пожалуйста, вас проводят». Ни металлодетектора, ни проверки документов. Влад и Орлов прошли внутрь, и дверь за ними закрылась.

У меня проверили пропуск, сверили с паспортом, попросили пройти через металлодетектор и только потом пропустили.

Два мира. Одна дверь.

Я еще успевала пожелать Димке удачи.

В раздевалке пахло разогревающей мазью, потом и адреналином. Димка был уже в шортах, в бинтах и подарочных перчатках. Он двигался по комнате, бил воздух – короткие, резкие серии. Джеб-кросс, джеб-кросс-хук. Тренер – Палыч, сухой жилистый мужик с вечно хмурым лицом – стоял рядом и что-то негромко говорил, отбивая ритм ладонью по лапе.

Димка увидел меня и улыбнулся. Коротко, на выдохе, не останавливая движение.

– Волкова. Я уж думал – не придешь.

– Прости, я рисовала…

– Классика, – он мотнул головой. – Мне через двадцать минут выходить.

Я смотрела, как он разминается. Как перекатывается с пятки на носок, как дышит – ровно, размеренно, как метроном. Он не нервничал. Или нервничал, но так глубоко внутри, что снаружи это выглядело как абсолютное спокойствие.

– Димка.

– М?

– Порви его.

Он посмотрел на меня. Сжал кулак в новой перчатке. Кивнул.

Я побежала в зал.

Зал гудел. Шум – плотный, физический, давящий на грудную клетку. Сотни людей, ряды пластиковых стульев вокруг клетки, свет софитов, музыка из динамиков. На ринге заканчивался предыдущий бой – двое парней в клинче у сетки, судья пытался их разделить. Запах пота, пива и попкорна.

Я нашла свое место – с правой стороны от клетки, во втором ряду. И тут же, автоматически, как по компасу, нашла взглядом противоположную сторону зала.

VIP-ложа. Отдельная, приподнятая, с мягкими креслами вместо пластиковых стульев. Орлов сидел в центре, откинувшись назад, нога на ногу. Рядом – Влад. Прямой, неподвижный, как тень при хозяине. Между ними – бутылка воды и что-то на планшете, в который Влад периодически смотрел.

Я отвела взгляд. Не сейчас. Сейчас – Димка.

Его объявили: «Дмитрий Котов! Клуб “Легион”! Восемнадцать лет, полусредний вес, семь побед, ноль поражений!» Зал зашумел – не оглушительно, но тепло, одобрительно. Димку здесь знали.

Он вышел под какой-то тяжелый бит – спокойно, размеренно, глядя прямо перед собой. Ни показушных прыжков, ни рычания в камеру. Просто шел с абсолютно ледяным лицом.

Азамат Керимов вышел следом. Крепкий, широкоплечий, ниже Димки, но шире в плечах. Двигался иначе – размашисто, агрессивно, бил себя перчатками по груди. Из тех, кто заводит себя перед боем. Судья свел их в центре. Инструкции. Касание перчатками. Разошлись.