Тетрадь в клетку

Он сел в машину. Тихо закрыл дверь. Помолчал.

– Ну? – не выдержала я. – Что? Сколько мы ему должны? Квартиру? Почку?

Папа посмотрел на меня. И вдруг улыбнулся. Не натянуто, не через силу. По-настоящему.

– Нисколько.

– В смысле – нисколько?

– Он признал, что был неправ. Отдал деньги на ремонт. Наличными.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

– Что?

– Катюш, он оказался вполне адекватным человеком. Мы поговорили, разобрались…

– Подожди. Тот самый тип, который три минуты назад стоял и объяснял тебе, что ты виноват – с выражением лица учителя перед двоечником – вдруг взял и признал свою вину? Просто так? После разговора в его тонированном бункере?

– Катя…

– Пап, это подозрительно.

– Не все в мире подозрительно.

– Все в мире подозрительно. Особенно когда мужик на машине дороже нашей квартиры вдруг начинает раздавать деньги.

Папа помолчал. Потер переносицу. Я знала этот жест – он так делает, когда собирается сказать что-то, что мне не понравится.

– Он еще кое-что предложил.

– О, господи.

– Катя, дослушай. Он спросил, чем я занимаюсь. Я сказал, что химик, раньше занимался разработкой, исследованиями, сейчас преподаю. Он сказал, что у них есть лаборатория. Что они как раз ищут специалиста. Сильного. С опытом. Не формального преподавателя, а практикующего исследователя. И что если мне интересно – могу прийти, посмотреть, познакомиться. Возможно, это стечение обстоятельств к лучшему, Катюш.

Тишина.

Я смотрела на папу. Папа смотрел на дорогу.

– Пап. Ты серьезно?

– Что?

– Какой-то незнакомый мужик врезается в нас, пытается тебя обвинить, потом вдруг передумывает, дает денег и еще предлагает работу? И тебе это не кажется… ну, не знаю… странным?

– Мне это кажется возможностью.

– Тебе это кажется возможностью, – повторила я медленно, как будто пробуя слова на вкус. Вкус был отвратительный.

– Катюш, я просто схожу и посмотрю. Познакомлюсь. Узнаю, что за лаборатория, чем занимаются. Если что-то не понравится – развернусь и уйду. Что я теряю?

Что ты теряешь?

Я хотела сказать: «Папа, ты теряешь здравый смысл». Хотела сказать: «Нормальные люди так не делают, нормальные люди не предлагают работу случайным водителям после ДТП». Хотела сказать: «Мне страшно, потому что я не понимаю, зачем ему это нужно».

Но вместо этого сказала:

– Ладно. Как хочешь.

Потому что это был тот самый голос. Тот самый папин голос – тихий, мягкий, с этой еле заметной ноткой надежды, которую я слышу так редко. Голос человека, который годами сидит в тесной клетке и вдруг видит, что дверца – может быть, только может быть – приоткрылась.

Я не смогла забрать у него это «может быть».

Даже если чувствовала каждой клеткой тела, что ничем хорошим это не кончится.

Мы ехали домой молча. На выставку так и не попали. Ирония, да? Я ехала искать вдохновение для последней картины – а нашла разбитое крыло, мужика в черном свитере и приступ бессильной ярости. Спасибо, вселенная, очень вдохновляет.

Папа тихо спросил: «Катюш, может, все-таки заедем?» Я сказала: «Домой, пап». И он не стал спорить. Просто повернул руль.

Папа, наверно, думал о лаборатории. Я думала о мужчине в черном.

И чем больше думала – тем сильнее закипала.

Потому что я таких знаю. Господи, как я их знаю. У меня полкласса таких. Самоуверенных, наглых, с этим бетонным ощущением, что мир создан специально для них, а правила – это что-то для остальных. Для тех, кто слабее, кто не может дать сдачи.

Женька, который на биологии толкнул меня исподтишка – легонько так, плечом, проходя мимо, – и я влетела в музейный экспонат. Какой-то древний минерал на подставке, который специально привезли на урок. Он упал и разбился. Учительница налетела на меня так, будто я лично уничтожила мировое наследие. При всех и даже не спросила, что случилось. Не посмотрела на камеры и не поинтересовалась, почему Женька стоит в двух шагах и ухмыляется. Просто отчитала меня за «неуклюжесть» перед всем классом. А класс смеялся. Конечно, смеялся. Потому что смеяться над тем, кто упал – это же так весело. Особенно когда ты не тот, кто упал.

Стас, у которого вместо мозга – генератор прозвищ. Липких, мерзких, таких, что прилипают намертво и ходят за тобой по коридорам годами. Придумает – и все, ты уже не человек, ты кличка. Но прозвища – это еще цветочки. Стас зажимает младших в туалетах и на лестницах. Отбирает карманные деньги. А если денег нет – ставит «на счетчик». Десятилетних детей на счетчик! Как в девяностых. И все знают. И никто ничего не делает. Потому что Стас – здоровый, громкий, «свой пацан». А те, кого он трясет, – тихие, маленькие, никому не интересные.

Ленка Савченко, которая списала мою работу по литературе – слово в слово, даже ошибку в третьем абзаце скопировала, вот настолько слово в слово. Ленке поставили пять. Мне – два. Два, Карл. За мою же работу. Я даже не жаловалась – какой смысл? Просто подошла к учительнице и вежливо спросила: «Извините, а почему у нас одинаковые работы, но разные оценки?» С искренним желанием понять. Знаешь, что она мне ответила? «Волкова, не устраивай сцен». Все. Разговор окончен. Ленка получила пятерку, я – двойку и совет не устраивать сцен. Потому что Ленка улыбается, Ленка со всеми дружит, у Ленки мама в родительском комитете. А я – Волкова. Волкова пусть молчит.

Могу еще сотню других примеров привести.

Так вот они все одинаковые. Разные лица, разный возраст, разные машины. Но суть одна. Они давят. Не кулаками – хотя иногда и кулаками тоже. Они давят уверенностью, спокойствием и абсолютной, непоколебимой убежденностью в том, что они правы. Особенно когда неправы.

И вот что я усвоила за эти годы – намертво, как таблицу умножения:

Такие люди никогда ничего не делают просто так. Никогда.

У каждого жеста – расчет. У каждой улыбки – подтекст. У каждой «щедрости» – ценник, который ты увидишь потом. Они не живут – они играют. И каждый ход просчитан на три шага вперед, даже если со стороны выглядит как случайность.

Поэтому когда этот мужик – этот черный свитер, эта стрижка, этот взгляд сверху вниз – три минуты назад давил на моего папу, как пресс на жестянку, а потом вдруг извинился, отдал деньги, да еще и предложил работу…

Я не подумала: «Ого, какой хороший человек».

Я подумала: «Зачем?»

Что ему нужно? Чего он добивается? Что он получит взамен?

Бесплатная щедрость от таких людей – это не щедрость. Это аванс. И проценты по нему всегда бьют по тем, кто не догадался прочитать мелкий шрифт.

А мой папа не читает мелкий шрифт. Он верит людям. Видит в них лучшее, даже когда лучшего там нет, даже когда там вообще ничего нет, кроме расчета и дорогого свитера.

И чему ты радуешься, пап? Тому, что он соизволил не обвинить тебя в том, в чем ты и так не виноват? Тому, что кинул тебе красивую приманку, которую ты проглотил, даже не заметив крючка?

А он был. Я это чувствую.

29 марта, пятница. Вечер

Прошло две недели с того дурацкого вечера. Папа сходил.

Он вернулся с такими глазами, будто ему показали Нарнию. Или формулу вечной жизни. Или и то, и другое одновременно.

– Катюш, ты не представляешь, – сказал он, снимая ботинки.

И понеслось: лаборатория, оборудование. «Таких центрифуг я даже в каталогах не видел». Хроматографы, спектрометры – новейшие, японские. Реактивы – любые, без ограничений. Он просто сказал: заказывайте все, что вам нужно. Бюджет не обсуждается. Ты понимаешь? За три года я привык выпрашивать каждую пробирку, а тут – бюджет не обсуждается».

Он говорил, говорил, говорил – размахивая руками, сбиваясь, перескакивая с одного на другое. Глаза горели. Щеки розовые. Я стояла в коридоре с чашкой чая и смотрела на человека, которого не видела три года.

Мой папа. Живой, настоящий, горящий. Не тот потухший, ссутулившийся мужчина, который каждое утро натягивал на себя костюм и шел в колледж – впихивать органическую химию студентам, которым она нужна примерно так же, как рыбе зонтик. Нет. Этот папа был другим. Тем самым, из детства, который мог полночи не спать, потому что «Катюш, я, кажется, нашел интересную закономерность». Тем, которого мама еще не сломала.

Компания называется «ФармаЛайн». Фармацевтика. Принадлежит некому Орлову. Большой человек, как сказал папа. Очень большой бизнес.

А нанял папу наш старый знакомый. Тот самый черный свитер из ДТП.

Папа сказал, его зовут Владислав Чернов.

И вот что меня зацепило. Папа рассказывал про лабораторию, про оборудование, про перспективы – и все это с восторгом, взахлеб, как ребенок. А когда речь зашла о Чернове – тон сменился.

– Он, кстати, нормальный мужик, – сказал папа. – Серьезный. Все четко, по делу, без воды. Показал лабораторию, объяснил задачи, представил команде. Все за полтора часа. Ни одного лишнего слова.

– А веселый-то какой, – сказала я.

Папа чуть замялся.

– Ну, он не из разговорчивых, да. Но знаешь, Кать, бывают такие люди – им не нужно много говорить. Они входят, и все понятно. Кто главный, что делать, куда двигаться. Он из таких.

– А улыбается он когда-нибудь?

Папа задумался. Реально задумался, на несколько секунд.

– Нет, – сказал он. – Кажется, нет. За все время – ни разу.

И потом добавил, уже тише, как будто сам удивился:

– Странно. Молодой совсем парень, а лицо такое серьезное.

Я промолчала. Но подумала: я это тоже заметила. Там, во дворе, после аварии. Эта хмурость, эти глаза, в которых ничего. Тогда я списала на характер – ну, мало ли, может, он просто такой. Неприятный тип, и все. Но вот папа – человек, который вообще не обращает внимания на такие вещи, который живет в мире формул и молекул – даже он заметил. Значит, это не характер. Это что-то другое.

Я загуглила «ФармаЛайн». Сайт – красивый, глянцевый, с фотографиями улыбающихся людей в белых халатах. «Инновации. Забота. Будущее». Стандартный корпоративный набор слов, за которыми может скрываться что угодно – от реального производства лекарств до чего-нибудь сильно менее благородного.

Загуглила Орлова. Нашла пару статей в местных СМИ: «Меценат», «Благотворитель», «Вклад в развитие региона». Еще что-то про спортивный фонд, поддержку молодых спортсменов, какие-то фотографии с благотворительных вечеров. Фотография самого Орлова – мужчина лет пятидесяти, седые виски, дорогой костюм, улыбка профессионального политика. Из тех улыбок, которые ничего не значат. На нескольких фото рядом с ним женщина с короткой деловой стрижкой, красивая, статная. Подпись: «Елена Орлова, куратор арт-проектов и благотворительного фонда холдинга». Жена, видимо. Детей, как я поняла, нет – нигде ни слова, ни фотографии.

Загуглила Чернова.

И ничего. Ни одного упоминания в интернете. Ни фотографии, ни интервью, ни даже строчки в разделе «Наша команда» на сайте «ФармаЛайн». Я перерыла все – соцсети, новостные порталы, даже списки участников каких-то конференций, которые выдавал гугл по запросу «Владислав Чернов фармацевтика». Пусто. Как будто этого человека не существует.

Человек-призрак в черной одежде и черной машине.

Странно. Папа говорил, что Чернов – сотрудник «ФармаЛайн». Не просто сотрудник – через него идут все процессы в лаборатории. Все задачи, все материалы, вся коммуникация – через него. По сути, он правая рука Орлова на этом проекте. Ключевая фигура. А на сайте компании – ни слова. Ни имени, ни должности, ни даже намека на его существование.

У «ФармаЛайн» есть страница «Руководство» – генеральный директор, финансовый директор, глава отдела разработок, директор по маркетингу. Все с фотографиями, все с биографиями. А Чернова нигде нет.

Человек, который решает все, но которого официально не существует. Человек, который ни разу не улыбнулся за полтора часа. Человек, у которого глаза старше лица.

Ну ведь странно же? Или я параноик?

3 апреля, среда

В тот день я видела Чернова.

Я заходила за папой после работы. Мы договорились вместе сходить в магазин – холодильник пустой, а папа в последнее время забывает про еду. Раньше он за этим следил. Раньше всегда готовил ужин к моему приходу из школы. А теперь прихожу – плита холодная, в раковине утренняя чашка, и записка на столе: «Катюш, задержусь, разогрей себе что-нибудь». Что именно разогреть, пап? Воздух?

Нет, дневник, я не избалованная инфантилка. Я умею готовить, и для меня это не проблема. Просто у нас так сложилось: за продукты всегда отвечал отец. Он дотошно проверял составы, сроки годности, читал каждую этикетку – профдеформация, наверное. Мне в этом вопросе не доверял категорически. Ладно, неважно.

Я стояла у входа в здание «ФармаЛайн». Обычный бизнес-центр, стекло и бетон, ничего особенного. Ждала, листая телефон. И тут из дверей вышел Чернов.

Одежда по-прежнему вся черная. Куртка, свитер, штаны – как униформа. Человек, который покупает одежду одного цвета, чтобы не тратить время на выбор. Или чтобы не выделяться. Или чтобы сливаться с тенью. Не знаю, какой вариант ближе к правде.

На запястье – дорогие часы. Я не разбираюсь в марках, но когда часы стоят дороже нашей машины – это видно невооруженным глазом.

Он шел к машине и не видел меня. И вот в этот момент – пока он не знал, что на него смотрят – я разглядела его по-настоящему. Без этой его манеры разговаривать сверху вниз, без давления, без «боевая» и прочего. Просто человек идет к машине.

И он выглядел как-то не так. Нет, не болезненно и не уставший-после-работы. Просто другой. Лицо – то же самое, хмурое, с этой складкой между бровями. Но без зрителей оно как будто обвисло. Расслабилось не в хорошем смысле, а в смысле – человеку все равно, как он выглядит, потому что ему все равно вообще. Он шел медленно. Не прогулочно-медленно, а так, как ходят люди, которым некуда торопиться. Или которым, в общем-то, без разницы – дойти или не дойти.

Не знаю, как объяснить. Ничего конкретного. Просто неприятное ощущение, что с этим человеком что-то не так. Не снаружи – внутри.

А потом он меня заметил.

И вот что странно – переключился за секунду. Буквально. Шел – вялый, тяжелый, никакой. Увидел меня – и все. Щелк. Спина прямая, взгляд собранный, лицо – камень. Как будто кто-то нажал кнопку. На лице появилось что-то похожее на полуулыбку. Такую рабочую, не настоящую.

– О, – сказал он. Коротко. – Боевая.

Боевая. Он запомнил. Конечно, запомнил. У него такой взгляд – цепляет все на автомате, раскладывает по полочкам, убирает в архив. Наверное, это профессиональное.

– Отца ждешь?

Я кивнула. Молча. Почему-то не хотелось говорить. И вовсе не из вредности, просто рядом с ним слова казались лишними. Какими-то ненужными. Как будто он их все равно не слушает – он читает что-то другое. Лицо, руки, позу. То, что ты не говоришь.

– Хороший у тебя отец, – сказал Чернов. Просто, ровно, как факт. – Толковый. Давно таких не встречал.

И ушел. Сел в свой Land Cruiser – уже починен, ни царапины – и уехал, аккуратно так, не быстро.

Три фразы. Полминуты. Ничего особенного.

И вроде бы радоваться надо. Папу хвалят, ценят. Папа нашел работу, от которой у него горят глаза впервые за долгое время. Когда он вышел через десять минут, он рассказывал про какой-то новый проект – увлеченно, с жестами, как раньше, когда работал в НИИ. Я слушала, кивала, улыбалась. И это была настоящая улыбка, мне правда нравилось видеть его таким.

Но внутри сидело что-то. Не мысль даже – ощущение. Мерзкое, тянущее, на дне живота.

Я видела, как он переключился за секунду. Из никакого в собранного, вежливого, с полуулыбкой. Нормальные люди так не умеют. Нормальные люди переходят из одного состояния в другое постепенно. А он – щелк, как выключатель.

И я не могу перестать думать: а какой из двух – настоящий? Тот, который шел к машине и не знал, что я смотрю? Или тот, который сказал «боевая» и вежливо похвалил папу?

Человек с дорогими часами, Land Cruiser’ом и взглядом, который считывает тебя за секунду – и при этом он нигде не существует. Ни в соцсетях, ни в новостях, ни в открытых базах. Просто пустота. Люди так не живут. Не в наше время. Если тебя нет в интернете – это не случайность. Это усилие. Кто-то позаботился о том, чтобы его там не было.

Может, я накручиваю? Папа счастлив, работа нравится. Может, Чернов просто закрытый человек? Может, он просто не любит соцсети? Может, он просто угрюмый и это его нормальное состояние? Может, все нормально?

Но в животе – холод. И он не проходит.

8 апреля, понедельник. Вечер

Гуляли с Димкой после школы. Беляш носился по парку как ненормальный, распугивая голубей и пенсионеров с одинаковой эффективностью. Димка бросал ему палку и рассказывал про тренировку. У него при этом было лицо ребенка, которому пообещали два дня рождения подряд.

Я люблю такие моменты. Когда можно просто идти рядом с человеком, дышать холодным воздухом, слушать его голос и ни о чем не думать. Димка – единственный человек, рядом с которым мой мозг иногда соглашается замолчать. Это дорогого стоит. Мой мозг вообще редко замолкает. Обычно он как радио, которое забыли выключить – бубнит, бубнит, бубнит, крутит одни и те же мысли по кругу, пока я не начинаю мечтать о кнопке «выкл» на затылке.

Рассказала Димке про Чернова. Про ДТП, про новую папину работу, про «ФармаЛайн», про пустоту в интернете. Димка слушал молча – а он умеет слушать, не перебивая и не торопясь с советами.

Потом провел рукой по своим коротко стриженным волосам и сказал:

– Может, он просто бывший военный? Для них нормально – нигде не светиться.

– Может, – кивнула я. – А может, он не бывший.

Димка посмотрел на меня долгим серьезным взглядом.

– Кать, ты не накручиваешь?

– Нет.

– Точно?

– Дим, человека не существует в интернете. Вообще. При этом через него идет все – вся лаборатория, все задачи, все материалы. Он правая рука владельца. И его нет нигде. Ты не находишь это хотя бы немного странным?

Димка задумался. Почесал Беляша за ухом.

– Нахожу, – сказал он наконец. – Но странное – не значит опасное.

Мудрый. Чертовски мудрый для парня, который называет питбуля Беляшом.

Но сегодня даже Димка не помог.

Потому что папа снова задержался до десяти. Позвонил в восемь: «Катюш, не жди, поешь без меня». Голос деловой, собранный, чужой какой-то. Раньше он звонил и говорил: «Задерживаюсь, прости, расскажу все за ужином». А теперь коротко – «не жди».

Он вообще перестал рассказывать.

Вот это пугает меня больше всего. Мой папа – человек, который всю жизнь не мог удержать в себе ни одну интересную мысль. Находил что-то любопытное в учебнике – и бежал ко мне делиться. Читал статью – и за ужином перессказывал, размахивая вилкой. Смотрел документалку – и потом час объяснял мне, почему все показали неправильно. Это был мой папа – открытый, переполненный, фонтанирующий.

А сейчас?

Сейчас он приходит поздно, ужинает молча, иногда что-то записывает в блокнот и уходит к себе. Если я спрашиваю: «Как на работе?» – отвечает: «Нормально, все хорошо». Если спрашиваю: «Над чем работаешь?» – говорит: «Да так, ничего особенного. Рутина». И улыбается так рассеянно и фальшиво.

Мой папа никогда не называл химию «рутиной». Для него каждая реакция – это маленькое чудо. Он сам так говорил. И вдруг – «рутина»?

Вчера я попробовала зайти с другой стороны.

– Пап, а что за проект? Расскажи, мне интересно.

Он помолчал. Потер переносицу – жест, который я ненавижу, потому что он всегда означает: сейчас будет уклончивый ответ.

– Катюш, это сложно объяснить. Специфическая тема. Тебе будет скучно.

Мне. Скучно. Пап, ты восемнадцать лет рассказывал мне про молекулярные связи, и я ни разу – ни разу! – не сказала, что мне скучно. А теперь вдруг стало скучно?

Я не стала давить. Улыбнулась, сказала: «Ладно, пап» и ушла к себе.

И просидела полночи, глядя в потолок.

Он меняется. Я это вижу. Стал увереннее – да – собраннее. Тверже? Он, наконец, расправил плечи, поднял голову, перестал быть тем ссутулившимся тихим человеком, на которого было больно смотреть. Вроде бы – радуйся. Но вместе с уверенностью пришла закрытость. Как будто кто-то наконец открыл в нем одну дверь, но при этом закрыл все остальные. В том числе ту, которая всегда была открыта для меня.

А может, ему сказали закрыть. Может, это часть условий. Может, Чернов или Орлов, или кто там на самом деле командует, объяснил папе, что о работе говорить нельзя. И папа послушался как всегда.

И я не знаю, что с этим делать.

15 апреля, понедельник. Вечер

Побывала наконец на той выставке. Месяц собиралась и дошла в самый последний день ее работы. Одна, разумеется. Папе сейчас не до выставок. Папе сейчас вообще ни до чего, кроме его драгоценной лаборатории.

Выставка оказалась неплохой. Были пара работ, от которых у меня внутри что-то шевельнулось. Знаешь, такое ощущение, когда смотришь на чужой холст и чувствуешь, что художник прожил то, что нарисовал. Не придумал, не скопировал – прожил. Это всегда видно. Я даже сделала пару набросков в блокноте – не то чтобы идеи для пятой картины, но что-то начало ворочаться. Где-то на дне. Как рыба подо льдом – вроде есть, а не достанешь.

Провела там часа два. Может, больше. Потеряла счет времени – со мной так бывает, когда я смотрю на что-то настоящее. Вышла уже в сумерках, голова гудела от образов, хотелось домой, к мольберту, пока не выветрилось.

Стою на крыльце. Достаю телефон и краем глаза вижу – черный Land Cruiser., припаркованный рядом со входом в галерею. А рядом Чернов. Стоит, привалившись к капоту. Разговаривает по телефону.

Я на секунду зависла. Что он тут делает? Возле галереи современного искусства? Хотя через два дома отсюда маленький ресторан, я мимо него проходила, когда шла на выставку. Может, ужинал там, а машину поставил, где нашел место. Центр, вечер, с парковкой тут всегда беда. Нормальное объяснение. Логичное.

И вот тут он меня опять не видел. И снова – другой человек. Не тот, который говорит «боевая» и вежливо кивает. Он стоял ссутулившись, голова чуть наклонена, и свободная рука лежала на ноге словно мертвым грузом.

Я не сразу поняла, что именно меня зацепило. Какая-то деталь. Что-то не то. Замерла на крыльце и стала слушать. Не подслушивать – он говорил негромко, но ветер дул в мою сторону, и обрывки фраз долетали отчетливо.

«…да, контролирую. Нет, он не в курсе… Работает. Пока все по плану…»

Пока все по плану. Он не в курсе.

Может, это был рабочий разговор. Может, речь шла о ком-то другом. О чем-то другом. Мало ли у человека дел и людей, которые «не в курсе».

Но у меня внутри что-то щелкнуло. Я почему-то сразу подумала о папе.

Он не в курсе. Пока все по плану.

Чернов закончил разговор. Убрал телефон и несколько секунд просто стоял. Не двигался. Смотрел куда-то перед собой – не на что-то конкретное, а просто в никуда. Потом потер лицо ладонью. Медленно, тяжело, сверху вниз. Так делают люди, которые очень устали. Потом полез в карман брюк. Достал пачку сигарет. Потряс – пустая, видимо. Чертыхнулся тихо, но я расслышала. Смял пачку в кулаке и кинул в мусорку, которая стояла рядом.

А потом повернулся и увидел меня.

И опять этот щелк. Секунда – и все. Плечи расправились, спина выпрямилась, рука спокойно легла в карман. Лицо ровное, хмурое, контролируемое. Полуулыбка, кивок. Готово. Другой человек. Каждый раз, когда я вижу эту трансформацию, мне становится не по себе. Это выглядит жутко. Для него это так привычно – переключаться. Он так живет каждый день. Включается и выключается. И мне интересно – он хоть помнит, каково это, не играть?

– Боевая, – сказал он. Это уже, видимо, мое официальное имя в его картотеке. – Выставку смотрела?

Я спустилась с крыльца. Не потому что хотела подойти – а потому что стоять на ступеньках и смотреть на него сверху вниз было глупо. Хотя, если подумать, это был единственный ракурс, в котором я могла смотреть на него сверху.

– Да, – сказала я. Коротко. Сухо.

– Понравилось?

– Вы разбираетесь в искусстве?

Он чуть приподнял бровь оценивающе. Не обиделся – у таких людей вообще, кажется, нет этой эмоции.

– Нет, – сказал он. – Но могу оценить, когда человек увлечен.

Я промолчала. Полезла в телефон якобы посмотреть время, а на самом деле чтобы не встречаться с ним взглядом. И тут увидела: от папы ни одного сообщения. Ни звонка, ни «задержусь», ни «поешь без меня». Ничего.

Обычно он хотя бы писал. Хотя бы коротко свою дежурную «Катюш, не жди». А тут – пусто. Как будто он забыл, что у него есть дочь.

– Если ждешь отца – он сегодня задержится, – сказал Чернов. Между делом, как будто сообщал прогноз погоды.

Я подняла глаза.

– Откуда вы знаете, что я жду отца?