Дилетант.

И тут сквозь этот круг протиснулся глашатай бургомистра.

– Вот и хорошо, что ты сам здесь объявился, – заявил он, расстегивая свою сумку, – я уже голову ломал, как вручить тебе повестку, и чтобы свидетели были. А теперь – как на заказ. И ты здесь, и свидетелей целая площадь. Дирас, сын целителя Патрика! Тебе надлежит явиться на очередной суд Параземья, который состоится ровно через месяц после Праздника Солнца. Если ты не явишься сам, тебя доставят на суд чародеи. Вот повестка!

Он швырнул повестку на грудь Дирасу, по-прежнему лежавшему на земле, повернулся на каблуках и прошествовал обратно. Люди расступались, пропуская его, и вновь толпились, глазея на Дираса.

Он не помнил, как выбрался с площади. В памяти образовался темный провал, с ощущением скрытого в нём позора. Дирас всегда был беспечным, пусть не во всем удачливым, но жизнь его была приятной. Будущее должно было раскрыть перед ним еще больше удовольствий. И вдруг все рухнуло, будто все несчастья, предназначенные ему, собрались вместе и разом высыпались на его бедную, не слишком умную голову.

Он притащился на Пальмовое побережье раздавленным, униженным, грязным, и пыль снаружи, на его одежде, не шла ни в какое сравнение с мутной тяжестью, наполняющей душу.

– Что не так, красавчик? – Крус опять говорила своим самым мурлыкающим голосом.

– Что не так? Отец выгнал меня из дома, Леана выходит замуж неизвестно за кого, весь город ненавидит меня! Мне вручили повестку на суд! И ты еще спрашиваешь, что не так! – его голос сорвался на визг.

«Как будто поросёнка придавили! Очень хорошо! Кажется, он готов! – мысли феи были полны радостного нетерпенья, – Я хочу, чтобы ты сам попросил о помощи. Ты нужен мне, но не должен об этом догадаться. Считай, что это я тебе нужна!»

– Послушай, Дирас, – теперь её голос был серьезным, – пойми, они все тебе просто завидуют. Оглянись вокруг, прикинь – кто может с тобой сравниться? Я никогда не встречала мужчин, которые были бы так прекрасны, как ты. А уж поверь мне, повидала я немало! А на охоте? Кто за тобой угонится? С тобой соревноваться даже не пытается никто! Да, ты вспыльчивый! Ну и что? Настоящий мужчина и должен быть горячим! И Леана твоя – просто дура, счастья своего не понимает! Плюнь на них на всех, забудь всю эту ерунду!

– И что, мне теперь всю жизнь прятаться здесь, у тебя? Ты бы видела, как они смотрели на меня сегодня! Они меня убить готовы!

– Убить? Ну, это вряд ли! Никто из них не осмелиться на это! Они слишком трусливы! А ты – ну, хочешь, переселись куда-нибудь! Да вот, хотя бы в Заполярье! Чем плохо? Будешь охотиться на тюленей!

Дирас передернулся от отвращения.

– Какое Заполярье? Какие тюлени? Был я там однажды, отвратительное место! Там даже глаза толком не откроешь – или ветер снегом залепит, или солнце ослепит от того же проклятого снега! А эти тюлени – лежат, как чурбаки толстые, не убегут, не спрячутся! Что это за охота – просто бойня! Я тебе не мясник! И вообще, не хочу я никуда, я здесь хочу жить!

– Ну-ну, не хнычь. Хочешь жить здесь – живи здесь. Просто придумай, как заставить этот сброд уважать тебя.

Лицо Дираса скривилось. Само это слово – «придумай» – наполнило его голову знакомой тяжестью. Опять эти булыжники в мозгах!

– Крус, ты же знаешь, я это не люблю. Мне эти придумывания не нравятся. Помоги мне, уж ты-то как раз в этом мастерица!

Дирас заискивающе смотрел на фею, а она отвернулась, чтобы скрыть от него ликующий огонёк удовлетворения в глазах. Как, все-таки, легко обвести вокруг пальца этого дурачка! И как повезло, что обезьянью лапку, благодаря которой её обладатель способен пользоваться той штуковиной, нашел именно он!

Немного помолчав, она проговорила медленно:

– Я думаю, тебе просто надо стать сильнее. Люди все прощают тому, кто может показать им свое могущество.

– Что значит – сильнее? Я и так не слабый!

И тут Дирас вспомнил, как его запястья сжимали руки незнакомца. Будто тиски! И ведь он действительно испугался! Может, впервые в жизни испугался так сильно, что просто сбежал при первой же возможности! Даже не попытался врезать этому нахалу! Перед глазами вновь всплыло презрительное лицо Леаны…

Он стиснул зубы, чтобы сдержать стон бессильной злобы и стыда. Крус смотрела на него пристально, ждала.

– Ты можешь мне помочь, Крус? Пожалуйста! Какое-нибудь заклинание, или отвар, или что … Ты же все умеешь!

Голос Дираса, всегда высокомерный, слегка презрительный, сейчас звучал умоляюще.

– Ну, не знаю… – Крус не торопилась. Пусть еще помучается! – Вообще-то есть одно средство… Но на это не всякий решится!

– Я решусь! Будь что будет! Хуже все равно некуда! Помоги мне, Крус!

И опять – молчание в ответ. Дыхание Дираса иногда прерывалось, он едва сдерживал рыдания. Черт, он даже не помнил, когда он плакал в последний раз, не говоря уже о рыданиях!

– Ну, хорошо, я помогу тебе.

Она по-прежнему говорила медленно, как бы преодолевая сомнения. Дирас затаил дыхание, боясь спугнуть надежду, которая проклюнулась в его душе от этих слов.

– Но и ты поможешь мне, когда я тебе скажу. Обещай, что ты исполнишь всё, что я тебе прикажу!

– Конечно! Всё, что ты захочешь! – Дирас даже не заметил, что фея говорит о приказаниях; он, который даже просьбы воспринимал как покушения на свою свободу, сейчас уже был согласен подчиняться приказам!

– Повтори: Я обещаю!

– Я … обещаю … – сказал Дирас, и эти слова будто повисли перед ним в воздухе, пульсируя и дрожа.

– Запомни свое обещание. И если ты его не исполнишь …

И вдруг на какое-то мгновение перед глазами Дираса будто пелена прошла, и сквозь эту пелену просвечивало не чарующее лицо феи, похожее на фарфоровое личико куклы. Дорогой, редкой куклы, такой, какими играют принцессы; одна из таких кукол была и у Леаны. Сквозь туман этой пелены Дирасу вновь померещилось чешуйчатая морда чудовища.

Видение было таким мимолетным, что он даже не успел полностью осознать, что произошло. Но с этой секунды даже тень мысли о том, чтобы ослушаться Крус, вызывало смертельную, сокрушающую панику.

Глава 5

После долгих колебаний Артур Шэйни все же решил не забирать Марка в участок. С одной стороны – в запертой квартире они были вдвоем – хозяин и его прислуга, которую столько людей видели убитой. С другой – труп исчез совершенно необъяснимо, невозможно. Никуда он не мог деться, когда перед дверью квартиры толпились соседи, а полицейские во главе с самим Артуром находились буквально в двух шагах от коридора, в котором лежала несчастная Кейти. И Марк был у них на глазах. Так, может быть, то, что он так упорно отрицал свою причастность к этому преступлению – отрицал невзирая на необъяснимость всего, что произошло – имеет какой-то смысл? Так что версий преступления может быть больше, чем одна, а может, и больше, чем две.

Заставив подписать ошеломленного, мало что понимающего Марка какие-то бумаги, он оставил его в одиночестве. Ушел и увел с собой всех, кто толпился все длинное, безумное утро в этой тесной квартирке. «Он ушел, но обещал вернуться!» – подумал Марк словами из знаменитого фильма.

Марк сидел в оцепенении в своем кресле, там, где они его и оставили, и не знал – радоваться тому, что он остался на свободе, у себя дома, или нет. На самом деле ему было страшно. Страшно до такой степени, что он так и не мог решиться съездить на кухню и сделать себе, наконец, кофе. Перед ним как будто раскачивалась черная пасть нереального, ничем не объясняемого ужаса. И из этой пасти могло вывалиться все, что угодно и когда угодно. Вот только понять бы, кому угодно!

В тишине вдруг грянул звонок. Марк сильно вздрогнул. А в дверь, так и оставшуюся незапертой, всунулось лицо соседа. Цепкие, внимательные глаза из-под нависших, кустистых бровей торопливо пробежались вокруг и сквозь пустое пространство коридора устремились на Марка, сидящего напротив.

Не дожидаясь приглашения, сосед («Как же зовут-то его?» – пронеслось в голове у Марка.) вошел в комнату и уселся почему-то на подоконник.

– Ну что, как ты, парень? – спросил он с насмешливым участием.

Марк смотрел на него. Он и раньше его видел, но ведь ему никогда, и никто не был нужен. Он никогда и никого не рассматривал! Жизнь скользила мимо него, люди были как смутные тени. А сейчас – сейчас этот бесцеремонный, неуклюжий старик с лицом, похожим на грецкий орех -такого же цвета и с такими же бороздами, с морщинистой шеей, с волосами, где рыжина была щедро разбавлена сединой – этот старик своим незваным появлением отодвинул от него черную пасть ужаса.

– Позавтракать, ты, конечно, не успел, – констатировал сосед. – Давай, поехали, посмотрим, что там у тебя есть.

Он слез с подоконника, взялся за спинку кресла и покатил на кухню. Марк хотел было начать протестовать против этого самоуправства, но… передумал. Проехать через коридор сам, один – он бы точно не смог.

На кухне сосед деловито заглядывал в шкафы, рылся на полках холодильника, гремел посудой.

– Ты, главное, сильно сейчас об этом не думай, – говорил он сиплым прокуренным голосом, – это ж точно не ты её…?

Марк энергично помотал головой – нет, не он. Говорить почему-то не получалось.

– Ну, я так и думал, что не ты. Хоть ты малость и недокрученный, но на психа не похож. Так что отвлекись, а то зависнешь, и все шарики скатятся окончательно. Будешь с доктором потом общаться. Знаешь, с таким, который показывает тебе кляксы на бумажке и спрашивает, на что они похожи. Тебе колбасу в яичнице пожарить или так будешь?

– Пожарить, – проскрипел Марк. Ощущение было такое, будто он молчал несколько лет и разучился пользоваться голосом.

В сковороде уже шкворчало и брызгалось масло, и от запахов еды аж скрутило желудок – оказывается, есть хочется – невыносимо! Вскипел чайник, и – наконец-то! – перед ним стояла большая кружка, полная вожделенного кофе. Как раз так, как он любит – очень черный, очень горячий, без всякого там сахара. Кофе должен быть горьким! И ему как раз нравился растворимый. Он не понимал изысков, когда чуть ли не половину крошечной чашки заполняет эта самая пресловутая гуща, и стоит хоть чуть зазеваться, так потом от нее не отплюешься, липнет к языку, застревает в горле!

Сосед уставил стол тарелками, уселся напротив и вопросительно посмотрел на Марка.

– Сейчас бы в самый раз по пятьдесят грамм махнуть, – озабоченно сказал он, – а я у тебя что-то не нашел ничего. Может, сбегать?

– Я не пью. Совсем. – Марк сказал это так окончательно, что сосед только вздохнул.

– Ну что ж, как говорится, приятного аппетита, – и первым начал подхватывать вилкой аппетитные куски яичницы, отправлять в рот. Марк слегка помедлил, и тоже накинулся на еду.

– Значит так, – сказал сосед, обтирая кусочком хлеба пустую тарелку, – помогать тебе теперь, как я понимаю, некому. Сам ты не справишься, так что давай я буду к тебе заглядывать. Особой чистоты не обещаю, но грязью все-таки не зарастешь, и в магазин – всегда пожалуйста. Сколько ты платил своей Кейти?

– Пятьдесят в неделю, – ответил Марк.

– Ну, и мне пойдет. Значит, договорились. – Он крепко прихлопнул ладонями по столу, поднялся. – Ну, бывай пока. Мне уже пора, загляну после работы. Сейчас у тебя всего хватает, так что продержишься.

Согласия Марка, судя по всему, не требовалось.

– Спасибо, – растерянно пробормотал Марк в удалявшуюся спину.

– Дверь запри все-таки, – посоветовал сосед.

Хорошо, хоть не стал спрашивать про инвалидную коляску. Марк привык, что стоит поговорить с человеком дольше, чем полчаса, как обязательно придется отвечать на осточертевшие вопросы – давно ли это с ним, отчего, и насовсем ли, а может, получиться как-то исправить? Исправить ничего нельзя было, а эти вопросы вытягивали из глубины души странное ощущение – надежда, не надежда… что-то неясное, смутное… После этого становилось только еще хуже.

Детство свое Марк почти не помнил. Ощущение какого-то радужного переливающегося сияния как будто заслоняло воспоминания. Сквозь это сияние грубо прорывались картины о событиях, после которых детство просто кончилось.

… Сквозь колышущуюся, гудящую багровую мглу жара маленький Марк видел стариков, стоящих у дверей и мать, в отчаянии стискивающую руки.

– Он не умирает, – сдавленным голосом прошептала она. Ее умоляющий взгляд перебегал от одного сурового лица к другому.

– Опасность грозит всем детям деревни. Если он не умрет, тебе придется уйти отсюда вместе с ним. Эту заразу нельзя оставлять рядом с нашими домами!

– Что же мне, воткнуть в него нож? Как я могу это сделать? Убейте его сами, если это необходимо!

– Никто из нас не захочет пролить кровь ребенка, повинного только в том, что имел несчастье заразиться. Но наши дети неповинны и в этом. Твоему сыну придется умереть, и чем скорее, тем лучше. Подумай сама, даже если он выживет, что ждет его? Болезнь уже искалечила его тело. Его жизнь принесет ему только страдания, только обузу для всех, кто будет с ним рядом. Нам жаль, но у тебя нет выбора.

– Но что же мне делать? – Мать задыхалась от рыданий.

Старики молчали. Все так же молча, не прощаясь, один за другим они стали выходить за порог. Последним выходил Дахав. Мальчик вспомнил, как неделю назад он угощал грушами из своего сада всех соседских детей. Даже вкус этих сочных, медовых груш появился во рту, облегчив ощущение сухости и жара.

Дахав, задержавшись у двери, повернулся к матери. Его голос звучал тихо, но отчетливо:

– Бей его тело. Бросай его о стены, о пол. Страдания болезни заглушат боль от ударов, а его внутренности повредятся. Это поможет ему умереть.

И, наклонившись у притолоки, он торопливо вышел из дома. Мать продолжала рыдать, опустившись на пол. Казалось, что она не слышала этих слов. Мальчик тоже захныкал. Плакать по-настоящему не получалось, сил хватало только на тоненькое нытье. Он плохо понял, о чем говорили старики, его мучило и пугало только отчаяние матери.

– Мама, пить! Я пить хочу, мама! – своим прерывистым, слабым голосом он старался пробиться к ней через стену этого отчаяния, вернуть мать к себе.

Ее рыдания постепенно стихали. Она тяжело поднялась с пола, налила воды из кувшина в маленькую кружку, наклонилась к сыну и, придерживая его голову, дала напиться. На ее лице появилось новое выражение. Бурное отчаяние последних дней ушло, оставив после себя отрешенность безысходного горя. Опустив голову сына на подушку, она машинально стерла с его подбородка капли пролившейся воды. Выпрямилась и застыла, устремив отсутствующий взгляд в стену. Сознание Марка вновь стало мутиться.

Очнулся он от страшного удара. Он лежал на полу ничком. Не понимая, что происходит, он ощутил, что его поднимают вверх и сразу же – бросок с размаху о стену. На этот раз он упал на спину и увидел лицо матери – искаженное, изуродованное безумием. Стремительным движением она склонилась к Марку, схватила и с низким воплем вновь швырнула в стену. Удар следовал за ударом, дыхание мальчика перехватывало, тело, ослабленное болезнью, безуспешно пыталось защититься, сжаться перед очередным броском.

Наконец мать обессилела. Задыхаясь, всхлипывая, она стояла над Марком и раскачивалась всем телом. Малыш лежал молча, тело онемело, широко раскрытый рот силился ухватить хотя бы глоток воздуха. Постепенно дыхание восстановилось, и он прошептал:

– Всё? Всё? Мама, всё?

Взгляд матери медленно повернулся к нему, и вдруг безумная пустота в ее глазах стремительно наполнилась слезами, и с криком подхватив Марка на руки, она прижала его к груди, покачивая и осыпая поцелуями его лицо. И вновь багровая мгла окутала сознание.

В следующем воспоминании Марк лежал на коленях матери, сидящей на берегу речного потока. Рокочущий шум стремнины только подчеркивал величественное безмолвие гор. Сквозь хрустальную прозрачность воды сверкала мозаика разноцветных камешков на дне реки. Цветущее разнотравье наполняло воздух тонким ароматом. И рядом с тысячевековым спокойствием гор, под безмятежностью небес горе и страх людей, измученных безысходностью, казались такими мелкими и незначительными.

Слезы скатывались по неподвижному лицу матери. Она пристально всматривалась в бегущую воду, и Марк всем существом своим чувствовал наполнявшее её разум колебание, трудные мысли, терзавшие ее душу. Наконец она вздохнула с тяжким всхлипыванием, крепко, ребрами обеих ладоней стерла с лица слезы, встала, взвалив сына на плечо, и зашагала в сторону Большой дороги.

Как они оказались в городе, Марк не помнил. Было странное ощущение каких-то опалесцирующих переливов, прохождения сквозь упругость легкого препятствия. Непонятные ощущения, никогда больше не повторившиеся. Эти воспоминания Марк относил на счет галлюцинаций болезни.

Уже более отчетливо он вспоминал больницу. У его болезни названия не было. Врачи говорили, что это какая-то особенная форма полиомиелита, и даже удивлялись, что он умудрился выздороветь – если это можно назвать выздоровлением! Конечно, постепенно исчезли боль и жар, но к неподвижности и бесчувственности ног он так и не привык. Все эти двадцать лет почти каждое утро начиналось с жестокого разочарования, горестного недоумения – неужели это и правда со мной случилось? Каждое утро ему приходилось примиряться с беспомощностью, ведь в своих снах он всегда был здоров!

Иногда он проклинал эти сны – после них только хуже! Но все-таки чаще уходил в эти сны, как в прибежище. Многое в этих снах было непонятным, иногда даже звучали странные, незнакомые слова, и, пробуждаясь, Марк мучительно вспоминал эти слова, с ощущением, что они ему необходимы и важны… Вспомнить не удавалось никогда.

Мать навестила его только однажды. Она пришла, когда он уже жил в приюте. Сидела напротив, невероятно постаревшая, движения ее были замедленными, трудными, как будто воздух вокруг её тела спрессовался, стал тягучим, плотным.

Она молча сидела напротив, слушала болтовню сына. Марк рассказывал об игрушках, которые ему давали сердобольные няньки, жаловался на мальчишек, отбиравших эти игрушки и угощения, на то, что эти мальчишки вечно его дразнят…, встала, упираясь ладонями в колени. Прикоснулась ко лбу Марка, скупо сказала:

– Живи. – И ушла. Как оказалось, навсегда.

Постепенно жизнь в приюте отучила Марка от беззаботной, откровенной болтовни. Приют… Как можно было таким теплым, уютным словом называть такое холодное, жёсткое место! Стены, выкрашенные самым унылым оттенком зелёного, умудрились же найти такой! Марк ненавидел и эти стены, и убогие постели, и пресную еду, и лица детей – мучнисто-бледные, почти всегда настороженные. Ненавидел – а отказаться не мог. Его детство там было одиноким и незащищенным. Он страдал от этого одиночества, и одновременно – больше всего его мучила невозможность побыть одному.

В приюте он учился. Учился изо всех сил, потому что именно это мог делать лучше всех. А ещё потому, что книги его утешали. Он перечитал все, что было в приютской библиотеке. Он погружался в миры, которые разворачивали перед ним свои тайны в потрепанных книжек, иногда с недостатком страниц, вырванных чьей-то небрежной рукой. И там, в этих мирах, он сам становился героем приключений, проживал удивительные судьбы, погружался в размышления.

Большинство детей рядом с ним вели жизнь, полную борьбы – борьбы за лишний вкусный кусочек, за дополнительное время обладания игрушками, за возможность подчинять себе более слабых и робких. Это была борьба между маленькими, да и не только маленькими – здесь ребят держали до четырнадцати лет, – дикими зверёнышами, в которой каждый был сам за себя. Больше всего ценилась сила, отчаянность и умение ловко соврать.

Ничего этого Марк не умел. Его инвалидность не давала ему шансов преуспеть в этой борьбе. Зато возможность дать списать решения трудных задачек на контрольной вызывала, хоть и снисходительное, но все-таки уважение одноклассников. В приюте было правило – те, кто сильно отставал в учебе, отправлялись в рабочие лагеря за городом, и там трудились на плантациях. Этого все боялись, и поэтому перед контрольными переставали обстреливать Марка шариками из жеваной бумаги, и вместо дразнилок он начинал слышать от них слова, которые можно было, хоть и с натяжкой, принять за дружеские.

Да и сама по себе учеба нравилась. Стройная закономерность формул, увлекательность истории, романтика географии стали неплохой заменой озорным играм, недоступных для Марка. Благодаря своим успехам он получил возможность учиться дальше, выбрав для себя профессию программиста. Работал он на дому. Заработок мог бы быть и побольше, но все же позволял снимать эту квартирку, в которой он наконец-то мог оставаться в блаженной уединенности. Потребности у него тоже были скромными, так что на жизнь хватало. А стремиться к чему-то большему… зачем? Его главное желание – неисполнимо. Нельзя хотеть, чтобы ноги стали здоровыми. А раз нельзя – то и нечего хотеть чего-то ещё.

Марк погрузился в эти воспоминания, неосознанно стремясь отвернуться от панического страха, который вновь закачался перед ним своей черной пастью, как только за соседом закрылась входная дверь. Он все-таки запер эту дверь, хотя и считал это бесполезным. Что-то в это утро запертая дверь ни от чего не защитила!

И тут, то ли внутри его головы, то ли непостижимо наполнив все пространство вокруг опять возник чей-то голос – «Ты нужен! Ты должен помочь!»

Дыхание остановилось, горло свела тягучая судорога. По виску проползла холодная капля пота. Неужели и в самом деле – безумие?!!!

«Я не буду ничего отвечать! – сжав челюсти, приказал себе Марк, – ничего этого нет!»

«Тебе придется, – голос был настойчивым, – не бойся. Ты в порядке. Я хотел пробудить тебя постепенно, но времени уже не остается. Соберись!»

Но, вместо того чтобы послушать этот совет и собраться, Марк как будто отпустил всего себя, и, даже с облегчением, соскользнул в темноту беспамятства.

Глава 6

Перед глазами ползла божья коровка. Постепенно пришло осознание, что ползла она не так уж и перед глазами. На самом деле оконное стекло, по которому она передвигалась, было в нескольких шагах от Марка. Дождевые капли прихотливо скатывались по нему, иногда встречались, сливались вместе, и тогда их движение ускорялось. Марк вяло удивился – почему дождь не смывает этого крошечного жучка, и только потом догадался, что божья коровка не снаружи, а внутри комнаты.

Это зрелище завораживало – струйки дождя, и среди них, и как казалось, сквозь них неторопливое кружение маленького, яркого пятнышка, крошечного живого существа. Внезапно он заметил, что это движение как будто осмысленно. Божья коровка ползла по кругу… нет, не по кругу, а по сужающейся спирали … причем там, где эта спираль должна была сойти на нет, дождевые капли непостижимым образом сливались в изменчивый, подрагивающий, но все-таки листочек. Что-то это напоминает…

Амулет Кейти?!!! Не может быть!!!

«Может, может, – голос был слегка ворчливым, – может быть все, что угодно, и даже то, что тебе почему-то не угодно. Ты как? Полегче тебе? Продолжим разговор?»

Наверное, все- таки это сумасшествие. Сейчас Марк еще и ясно знал (хотя и непонятно откуда), что разговаривает с ним именно божья коровка, а уж это с реальностью не имело ничего общего. Совсем ничего.

«Реальность гораздо больше и разноцветнее, чем тебе кажется.»

Так, похоже, вслух этому голосу отвечать необязательно. Божья коровка отвечает на его мысли! Ха-ха! И что, она теперь будет рассказывать ему сказки?

«И сказки тоже. Хотя, повторюсь, времени у нас почти не осталось, а сделать придется много. Божья коровка – это просто то, что первым подвернулось. К тому же только бабочки и божьи коровки могут без проблем перемещаться между нашими мирами. Кстати, пчелы тоже могут собирать пыльцу и здесь, и там. Да и обычно божьих коровок не обижают, а мне бы не хотелось, чтобы меня прихлопнули еще раз. Особо я от этого не пострадаю, но приятного мало, и перевоплощаться то и дело надоедает».

Еще раз прихлопнули? Это о чем? Неужели … Кейти?!!!

«Ну да. Это был просто облик, удобный для того, чтобы быть рядом с тобой, присмотреться и помочь тебе».

– Да кто ты такой? И кто убил Кейти здесь, у меня? А куда она потом делась? – Марк не заметил, что стал выкрикивать эти вопросы вслух. Его сознание, казалось, просто взорвется от потока невероятных событий, ощущений, обрушившихся на него так внезапно.

«Тише, тише. Не торопись. Давай по порядку. Я – Эмрил, маг из Параземья. У нас там сейчас не все в порядке, и, кстати, это означает, что и у вас тоже беда не за горами. Кейти, вернее, этот облик, повредил один несчастный дурачок, которого послали за талисманом Перехода. Поэтому облик я сменил, а поврежденный развеял. Я поторопился это сделать, потому что понял, что тот парень, который с тобой разговаривал – ты называл его «сержант», – так вот он твердо решил забрать тебя отсюда, а мне бы этого не хотелось».