Дилетант.

Дилетант.

Глава 1.

ЧАСТЬ 1. ПРОБУЖДЕНИЕ

Глава 1

Внезапность обрушившегося несчастья просто ошеломляла. Безрадостное, но спокойное и размеренное существование Марка как будто взорвала бомба. И, непонятно почему, но больше всего раздражала не толпа чужих людей, бесцеремонно распоряжавшихся в его квартире, не любопытные взгляды соседей через бесстыже распахнутую дверь, и даже не сквозняк, который всегда вызывал боль в неподвижных ногах. Не давала покоя, мешала сосредоточиться полицейская фуражка, небрежно брошенная на его компьютер.

Хозяин этой фуражки с запотевшим околышем, молодой, вряд ли намного старше самого Марка коп, разглядывал его с высоты своего немаленького роста с брезгливостью на замученном бессонной ночью лице. Он зашел в квартиру позже всех, когда Марк уже вновь сидел за столом.

– Встать! – потребовал он.

– Не могу, – спокойно ответил Марк и выкатился из-за стола на своей видавшей виды, скрипучей, осточертевшей инвалидной коляске.

– Да, это паршиво, – то ли посочувствовал, то ли пожаловался коп. – Черт, третье убийство за ночь! Чего людям неймется? Башка раскалывается, уже не соображаю ничего.

– Да, это паршиво, – констатировал Марк.

Полицейский с подозрением посмотрел на него. Издевается, что ли, этот недоделок с высокомерной рожей? Ну, это мы еще поглядим.

– Так, значит, это ты её нашел. Что она делала у тебя?

– Она моя прислуга… была. Приходила убираться два раза в неделю.

– А чего в такую рань? Полшестого утра! Или она у тебя ночевала?

– Нет. Разумеется, нет. Просто у нее еще какие-то дела. Я ей дал ключ, чтобы не будила. А сегодня я даже не ложился – срочная работа. Я слышал, как она зашла. А потом услышал, как она крикнула и упала. Я выехал посмотреть.… А она…

Это жуткое воспоминание вдруг как будто ударило Марка по вмиг одеревеневшему лицу. Нелепо вывернутая нога, торопливые ручейки крови от головы, безысходная окончательность смерти, которую он даже не сразу осознал. Он с содроганием вспомнил, как пытался поднять Кейти, звал её по имени, тянул за руки, перегибаясь через поручни коляски, рискуя вывалиться из привычной устойчивости сиденья. И только ощущение тошнотворной податливости безжизненного тела заставило опомниться.

И вот полицейский, один из тех, кто приехал по его вызову, – как они обычно называются? Сержант? Констебль? Констебль, конечно, красивее. Парень симпатичный, серые глаза, цепкие, ясные, хоть и окружены темнотой усталости. Завитки светлых волос за ушами, низко на шее. Им что, разрешают такие прически? Хоть бы представился, что ли!

– Сержант Артур Шейни, – как будто услышал его мысли полицейский. – Что у вас с ногами? Давно? Совсем вставать не можете?

– С детства. Болезнь. Совсем.

Марк ненавидел эти расспросы, разглядывания исподтишка его неподвижных, тонких, как будто тряпичных ног. В приюте у них были такие тряпичные куклы – клоун, тигренок, еще кто-то…

– Значит, если бы она стояла, вы ударить по голове не смогли бы? Не достали?

Марк изумился. Ударить? По голове?

– Нет, конечно! И даже если бы смог – зачем мне это! Бред какой-то!

– Ну, бред, не бред… Вы дверь зачем заперли после убийства? Вы же нам ее отпирали?

– Ничего я не запирал! Её Кейти заперла!

– Ага, ну конечно, Кейти! Она дверь заперла до того, как умерла, или после?

Злость бросилась Марку в голову – сильно. Какой идиот, нашел время для остроумия!

– Хватит издеваться! Конечно же… – и тут он запнулся. Кто же её убил тогда, ведь дверь она действительно заперла сама? Куда же делся этот убийца – двенадцатый этаж, и спрятаться в его крохотной, полупустой квартирке негде!

– Ага, вижу – догадался. Ну, так что же, расскажешь, как дело было? Полы она мыть еще не начинала, даже пальто не успела снять. Может, нагнулась, чтобы разуться? Как ты до её головы-то достал?

Марк молчал. Он только теперь с внезапной ясностью осознал, что, во-первых, ему надо оправдываться, а во-вторых, что оправдываться ему нечем. Какая-то смутная мысль, неуловимое воспоминание о каком-то странном ощущении назойливо зудело на краю его сознания, раздражая одновременно и неотступностью, и неуловимостью.

Сержант, продолжая разглядывать Марка, выудил из заднего кармана помятую пачку сигарет.

– Зажигалка есть у тебя?

– Не курю, – Марк обратил внимание на то, что с ним разговаривают на «ты». Давненько такого не было! Он предпочитал уединенность, искусно выстраивая взаимоотношения отстраненно-вежливо, и допуская только те, без которых ну никак не обойтись. Он отгородил себя от внешнего мира так старательно, как только смог, предпочитая иметь с ним как можно меньше общего.

– Эй, дайте зажигалку! – гаркнул Артур Шэйни в прихожую, где продолжали копошиться, что-то измерять, передвигать, чем-то посыпать те, кто приехал вместе с ним. Марк не очень верил в криминалистику, считая, что сочинители детективных историй нарочно подгоняют придуманные улики под придуманное преступление. А в жизни – догадаться, кто преступник, изучая какое-нибудь пятнышко или обрывок нитки, скорее всего, невозможно.

– Что там у вас? – спросил сержант у того, кто сунул ему зажигалку.

– У нее на шее что-то было, цепочка осталась разорванная, а рядом ничего найти не можем, – торопливо ответил его напарник. Лицо его было таким же темным от усталости.

Артур вопросительно взглянул на Марка.

– Ну и…? Что там у нее было и куда ты это дел?

– Она носила какую-то странную деревянную штуковину на цепочке. Но… Вы можете мне не верить, но я ее не убивал, ничего с шеи не срывал. Не знаю, как это доказать.… Сам ничего не понимаю! Дурдом какой-то! Детский сад!

– Ты уж определись как-нибудь – детсад или дурдом! И лучше не истери, а расскажи подробнее, что за штуковина!

– Я нарисую.

Марк вытянул из стопки на столе лист гладкой, очень белой бумаги – он всегда любил хорошую бумагу, – и быстро набросал овал со спиралью внутри, закрученной к разлапистому листу дуба в центре.

– Вот, приблизительно такая, – он протянул рисунок сержанту. Тот взглянул мельком, сунул напарнику.

– Обыщите все, – распорядился. – Посмотрите внизу, под окнами. Мусоропровод обязательно. Да, и покажите соседям – узнают или нет.

– Значит, ты не убивал! – снова обратился он к Марку. – А кто же тогда? Не было здесь никого больше, только вы вдвоем! Вот скажи мне, если в закрытой квартире два человека, и при этом один из них – труп, то кто же этот труп организовал? Может, прикажешь мне с трех раз угадывать?

Марк молчал. Что тут скажешь? Во рту была противная сухость, нестерпимо хотелось кофе. Он вспомнил, как Кейти подавала ему завтрак в те дни, когда приходила убираться, умудряясь расставить у него на рабочем столе так, что все было удобно, под руками, и ни одна бумажка никуда не девалась. Она вообще была какой-то очень уютной, неспешной и в то же время удивительно проворной. Как-то вокруг нее все сразу налаживалось, даже графики в компьютере складывались особенно удачно, хотя, конечно же, ни в компьютерах, ни в графиках она не понимала совсем ничего. Марк понял, что ему повезло с ней уже на третий день после того, как эта пожилая молчаливая женщина начала у него работать.

И вот какой-то ублюдок ударил её по голове. Зачем? Не из-за деревяшки же с ее шеи! Хотя деревяшка была занятная, странная и чем-то притягательная. Все равно, невозможно! И куда он делся, этот самый ублюдок?

Сержант наконец закурил свою сигарету. Запах дешевого табака заставил горло судорожно стиснуться. Черт, как же хочется кофе! А на кухню сейчас и не попадешь, ведь пришлось бы как-то проехать через коридор, пробираясь через суету вокруг тела несчастной Кейти.

И тут он вспомнил! Когда он вынесся на своей коляске в коридор на крик Кейти, там стоял какой-то непонятный запах, абсолютно чуждый привычной атмосфере многоквартирного дома. Он не обратил на него внимания, не запомнил из-за шока. Но сейчас вспомнил, и вспомнил еще и невероятную скорость, с которой этот запах исчез, как будто всосался в стены, полы. Сказать об этом копу, или не стоит? Доказать то, что этот запах был, он тоже не сможет, не сможет даже объяснить, какой он. Да и что это значит, да и значит ли что-нибудь вообще!

Но тут у Марка отчетливо возникло уверенное ощущение – да, значит! Точно значит! Как будто кто-то шепнул – причем шепнул внутри головы – «Это важно!»

Так, еще голосов ниоткуда не хватало! Об этом точно рассказывать нельзя – сразу можно будет дело закрывать! Полоумный придурок убил свою прислугу, можно даже не выяснять, почему! Потому что полоумный придурок, вот почему! Интересно, показалось ему, или нет, что полицейский тоже вздрогнул?

– Что там у вас? – спросил сержант Артур у своего напарника, всунувшегося в дверь. Может, его называть «офицер»? Или сержант – это не офицер? Марк никогда не интересовался военными званиями. Зачем? Все эти погоны, кобуры и прочие атрибуты воинственной мужественности не имели к нему никакого отношения, и он уверен был, никогда и не будут иметь! И тут на тебе….

– Соседи подтвердили – да, нарисовал он похоже. А найти – нигде не нашли.

– Ну что же, давайте здесь ищите. Или что, может, решишься, сам расскажешь? В твоем положении судьи будут снисходительнее, а «чистосердечное раскаяние» – хорошее слово, точно тебе говорю!

– Два.

– Чего два?

– Два слова. «Чистосердечное» и «раскаяние». И мне не в чем чистосердечно раскаиваться, сколько раз повторять! Не убивал я!

Сержант молчал, курил. Он понимал, что Марк – единственный подозреваемый, что бы он там не выкрикивал. Конечно, нестыковок в этом деле полно, и все же забирать его отсюда придется. А кого еще арестовывать? Конечно, в тюрьме инвалиду нелегко придется. Здесь-то у него все приспособлено – вон специальные поручни у кровати, шкафы низко висят… Он представил, как этот парень подтягивается и переваливает свое тело из коляски на кровать. Да, руки у него сильные. Вполне мог подтянуть женщину, например, за воротник пальто, и уже потом ударить … Кстати, чем ее ударили, пока что тоже неясно…

Он заметил, что Марк начинает ему чем-то нравиться. Парень, конечно, замкнутый, но какой-то … вменяемый. Выглядит подавленно, – да оно и понятно, такое кого угодно из себя выведет, да и в ближайшем будущем у него приятного мало.

Люди из коридора переместились в комнату, деловито и сноровисто обшаривая скудную обстановку. Наконец-то один из них убрал фуражку с компьютера, и Марку стало легче. Странно, далась ему эта фуражка, где бы она ни лежала!

Было слышно, как на лестничной площадке разговаривали соседи. Их голоса, уже потерявшие первоначальный накал возбуждения, перекрыл звук поднимавшегося лифта. Двери разъехались с таким громким скрежетом, как будто в самой квартире. Этот скрежет иногда доводил Марка до бешенства. Случалось, что в лифтовых проводочках что-то перепутывалось, и он с тупым упорством открывал и вновь схлопывал свои громогласные двери, как раз на этом этаже! Пока кто-нибудь из соседей с руганью не выскакивал и не нажимал какие-то кнопочки, приводя обезумевшую машину в чувство.

В коридоре опять затопало несколько пар башмаков, и в комнату, где и так уже было не протолкнуться, всунулся человек в светло-зеленом одеянии

– Вы закончили? Можно забирать? – спросил он, и Марк понял, что это за Кейти приехали санитары.

– Да, забирайте её, – велел Артур Шейни.

Санитар почему-то медлил, обводя взглядом комнату.

– А где он?

– Кто?

– Да труп же!

Даже тот полицейский, который выворачивал все из нижних полок шкафа и сидел на корточках, медленно распрямился и уставился на недоумевающее лицо санитара. Уставился с тем же ошеломлением, что и все, включая Марка. Хотя уж Марк-то считал, что больше его ошеломить ничем невозможно!

Первым к двери кинулся сержант. За ним – все остальные, гурьбой. Кто- то на бегу пхнул коляску Марка, она откатилась и резко стукнулась об угол стола, так, что Марк чуть не вывалился из нее, второй раз за сегодняшнее утро. И по наступившей тишине, показавшейся ему просто оглушительной, он понял невероятное, невозможное.

Труп Кейти исчез.

Глава 2

Глава 2.

Рассвет еще только менял цвет с бледно-серого на бледно-розовый, когда Табита взобралась на самую верхнюю часть Всадникова Холма. В очертаниях этого холма угадывалась фигура лошади, и еще одно возвышение прямо посередине холма напоминало задумчивого рыцаря в седле.

В деревне Табиту до сих пор считали ненормальной: добротную ферму, доставшуюся ей от отца, целиком перевела на выращивание цветов. Соседи смеялись, крутили пальцами у виска – что можно заработать цветочками? Кому надо – пойдет да нарвет себе, вон сколько этого сена в лесу да на лугах!

А Табита, не обращая внимания на насмешки, возилась со своими любимыми цветочками, пробовала разные способы их выращивания, разговаривала с ними, даже песенки пела! Она изобрела несколько новых заклинаний, позволяющих цветам меняться так, как ей хотелось. Благодаря ей в моду вошли цветочные украшения на каждый день недели, специальные цветочные послания, а уж сколько-нибудь заметный праздник никак не обходился без ее искусства.

Последнее ее изобретение – цветочные часы в городском саду. Большой, круглый газон представлял собой огромный циферблат, где каждая цифра была клумбой из искусно высаженных цветов. Табита научилась выращивать цветы, которые раскрывались в определенные часы дня. И теперь люди специально приходили к этой клумбе, чтобы полюбоваться, как постепенно закрывали свои лепестки, например, тигроцветы, составляющие цифру двенадцать, а рядом, так же постепенно, раскрывались пурпурные сердечки цифры один. На рассвете и на закате клумба была великолепной – раскрывались все цветы, и весь циферблат представал во всей своей красе.

Многие владельцы домов, плененные этим очарованием, просили Табиту устроить такие же клумбы и в их садах тоже, и поэтому в разных частях города уже прорастали саженцы нужных для работы этих часов растений. Так что уже года два ее правота была неоспоримой – каждый день она отправляла в Город повозку с настурциями, тигроцветами, лилиями и огнеглазками, доходы росли, и почти каждый из жителей деревни хотя бы раз, да перехватывал у нее деньжат, чтобы продержаться до урожая. И все равно – мнение о Табитиной непрактичности осталось неизменным.

Сейчас ей нужно было выполнить большой заказ: оформить цветами свадьбу Леаны, дочери бургомистра.

Само получение заказа украсить цветами эту свадьбу переполняло гордостью сердце Табиты, ведь это означало, что слава об её мастерстве дошла и до самых важных начальников!

До свадьбы осталось еще три дня. Почти все уже было готово: Табита уже нарисовала гирлянды, цветочное обрамление фонтанов в городском саду, где готовились к свадьбе, букеты для праздничных столов. На этих рисунках специальными обозначениями были указаны даже грядки или деревья с теми цветами и ветвями, которые в день свадьбы она будет срезать вместе со своей помощницей Элис, чтобы затем сплетать их, складывать, перевязывать шелковыми ленточками. Большинство этих цветов сейчас были едва распускающимися бутонами, и все их великолепие предстанет миру как раз вовремя.

Несколько раз она опробовала специальное бабочковое заклинание. Салют из живых бабочек обязательно понравиться всем!

А вчера ей пришла в голову идея добавить к букетикам подружек невесты легкие, полупрозрачные метелочки соколиной травы, которая росла только здесь, на Холме Всадника, на самой верхушке, будто платиновая шевелюра на Всадниковой голове. Причем собирать её можно только до восхода солнца, иначе – завянет через полчаса, а если сорвать в эти предрассветные минуты – будет держаться хоть две недели. Вот и пришлось вставать ни свет ни заря!

Табита отдышалась после крутого подъема. Воздух, сладкий, как розовое вино, заставил её улыбнуться от удовольствия. Конечно, можно было не взбираться на Холм, а просто взлететь, но Табита считала такое применение магии излишним расточительством. Ноги ведь тоже для чего-то нужны!

Она осторожно укладывала нежные пучки на влажный мох, которым выстлала дно корзинки. Её мысли блуждали.

В последнее время в мире творилось что-то странное. Все, какие только возможно, дурные предзнаменования как нарочно встретились на этой неделе. Откуда-то слетелись грифы, скрежетали, потряхивали неопрятными перьями, усевшись в кружок на самом большом дереве; на площади чуть не полчаса крутился, танцевал черный смерч – хорошо еще, никто не пострадал. Вылупились целых пять двухголовых цыплят; Пэт, общинный табунщик, рассказывал, что из Леса Охранных Духов, как ошалелые, выскакивали вперемежку лисы, ежи и кролики. И луна сегодня ночью взошла наполовину обгрызенная затмением. А еще свечки то и дело гасли, зажигай – не зажигай, будто ветер проходил прямо сквозь стены.

«Неужто и в самом деле настают последние времена? – думала Табита, и от этой мысли озноб прошел по ее коже, поднимая тонкие волоски на руках; – А вдруг правы старухи, которые упорно шепчутся об этом, собираясь на рыночном перекрестке?»

Смелости ее научил отец. «Если знаешь, что нужно что-то сделать – не медли, – повторял он, – а там – будь что будет! Главное, знать, что это твой выбор!»

Он верил в нее, в свою веселую, искреннюю дочку. Верил, что уж ее-то выбор всегда будет хорош! Эта вера поддерживала девочку, заставляла тянуться изо всех сил во всех ее делах – домашних или школьных. Она никогда не медлила, если нужно было научиться чему-то важному для нее. Эта его вера не давала ей медлить, когда нужно было остановить мальчишку, позволявшему себе лишнее после танцулек. Пары таких случаев хватило для того, чтобы ее провожатые стали почтительны.

Но тревожные события последних дней заставили даже смелую девушку вспомнить страшилки, которые дети пересказывали друг другу, сидя вокруг вечерних костров. Такие костры зажигались на каждый Праздник Перемены – Начало Пахоты или Конец Жатвы. Страшилки о непонятном, а потому особенно пугающем Зле. Это самое Зло как-то удерживают Охранные Духи. Что будет, если эти Духи вдруг зазеваются – предположения всегда были одно ужаснее другого.

Иногда в этих предположениях упоминалась Земля – странное, загадочное место. Табита всегда думала о людях, населяющих Землю, со смешанным чувством – удивлением, любопытством, жалостью. Эти бедолаги, судя по рассказам магов, живут какой-то неуклюжей, замысловатой жизнью. Они прячут еду в железные ящики, набитые неестественным холодом вместо того, чтобы просто договориться с овощами о сроках их созревания. А полеты для них – это испуганное, тревожное сиденье в ревущих железных бочках. И вообще, они слишком полагаются на железо, хотя оно такое бесчувственное!

То ли дело Параземье – такое понятное, ясное! Чародеи говорили, что Параземье прикрыто от Земли кольцом волшебства, дабы защитить от неверия и сомнений землян, губительных для магии. Они также утверждали, что Земля и Параземье нужны друг другу, просто необходимы, но толком не объясняли, – зачем.

Корзинка наполнилась, и Табита выпрямилась, оглянулась вокруг. Успела она вовремя – как раз, когда ее взгляд устремился к горизонту, там появился малиновый краешек солнца. Она вдруг очень остро ощутила этот юный рассвет как небывалое чудо – хотя рассвет каждый день бывает! Легкий ветерок погладил ее по щеке. И опять тревожные мысли отступили – их спугнула ее улыбка, унес рассветный ветерок!

Вниз по Холму она припустила вприпрыжку – приспичило ей пробежаться, подбрасывая юбку коленками, распевая во все горло смешную песенку про лисичку и дудочку, а её длинная утренняя тень бежала перед ней, и веселье лёгким покалыванием, будто пузырьками газировки наполняло всё тело! Её косы растрепались около крепких щёк, и ветер струился сквозь легкие пряди.

Она бежала до тех пор, пока прохладный воздух не стал казаться тугим и горячим в ее груди. Перешла на шаг, продолжая распевать, чуть задыхаясь, свою песенку, чувствуя, как ветерок охлаждает загоревшиеся щеки. Беготня и песенка отогнали смутные страхи – спасибо на этом!

У подножия Холма, скрытый шелестящим, прозрачным шатром гибких ивовых ветвей, за её пробежкой наблюдал Дирас.

«Черт принес эту девчонку! – раздражение поднималось в его душе, как тяжелый пузырь болотного газа, – нашла время гарцевать!»

Время, когда он мог сделать то, что велела ему фея Крус, стремительно исчезало. И то, что именно сейчас и именно здесь его кто-то может увидеть, никак не входило в планы Дираса. Все должно было оставаться в тайне – до поры до времени, разумеется.

Табита приближалась к повороту тропинки. Еще несколько шагов, и она увидит Дираса и, что еще хуже, может заметить причудливую, жуткую и в то же время притягательную штуковину, которую ему вручила фея. Эта железяка с уймой хитро прилаженных друг к другу деталей, тяжелая и такая большая, что спрятать – негде.

Дирас сделал единственно возможное: бросил железку в траву под ивой, и сверху улегся сам. Он постарался придать своему телу безмятежность и расслабленность, хотя жесткие углы «громыхалки» – так про себя он называл эту штуковину, – больно давили на спину.

Песенка Табиты прервалась на полуслове, когда она внезапно увидела эту картину. Странно, что он здесь делает? Никто в Городе, да и в его окрестностях не видел Дираса больше трех месяцев – с тех пор, как с ним приключилась беда. Думали, что он подался куда-то на запад, за Трясучие Земли…

– И чего ты разоралась с утра пораньше? – голос Дираса был полон едва сдерживаемой злобы. Больше всего ему хотелось просто убить девушку. С тех пор, как неделю назад он впервые применил подарок Крус в Лесу Охранных Духов, это желание – убить каждого, кого он встречал, стало навязчивым. Он знал, что пока надо терпеть, и помогало ему в этом только обещание феи, что терпеть придется не долго. Все должно закончиться как раз на свадьбе Линды!

– И тебе доброго утра, – помолчав минутку, сказала Табита. Обида стиснула ее сердце, но она не дала ей воли. Она жалела Дираса – ведь женихом на Леаниной свадьбе должен был быть именно он. Девушка представляла всю горечь разочарования Дираса, так много потерявшего, и потому постаралась не заметить его грубость.

Ее отношение к мужчинам было сложным. Таких, как ее отец, она больше не встречала. Прошло уже три года после того дня, когда он не вернулся из рубинового рудника, но тоска по его смеху, теплым ладоням и любящему вниманию, неторопливым рассказам обо всем на свете до сих пор оставалась такой же острой. Он для нее был… большим! Хотя росту в нем было немного. Зато в нём было достаточно – храбрости, доброты, понимания. Она не могла даже представить его – сдавшимся.

Никого из ее знакомых парней даже близко нельзя было сравнить с этим образом, окруженном в её воспоминаниях ореолом любви и восхищения. Некоторые из них, конечно же, хороши, но только на расстоянии. Хотя в детстве она предпочитала дружить именно с мальчиками. Они редко ябедничали, не обижались по пустякам, да и их забавы – прятки, догонялки, игры с мячами – нравились ей больше, чем девчачья возня с куклами.

Мальчишки говорили о ней – «свой парень Табби». И ей это нравилось. До поры до времени. Когда у ее сверстников пришла пора томлений и вздохов, ее приятели продолжали считать Табиту «своим парнем», рассказывая ей о своих влюбленностях, жалуясь и советуясь о том, как завоевать внимание кого-то из ее подружек.

Одна из таких подружек часто выспрашивала Табиту – почему так, вроде симпатичная, а парни ее обходят? Табите было нечего на это ответить. Она не понимала, что именно дружба с мальчишками стала препятствием для романтики. Но для себя она решила, что эта часть жизни – не для нее. Ну нет, – так нет. Ее эротический опыт ограничивался легендами, сказками о принцессах и принцах, рассказами подружек. А вот представления о практическом воплощении этих историй вызывало в ней и возбуждение, и в то же время – брезгливость. Возвышенная сказочная любовь казалась недостижимой в реальной жизни, а значит, нечего и заморачиваться этими бесполезными мыслями.

Так что о замужестве она не думала. Да и зачем? Она чувствовала себя сильной, самостоятельной. Ей никто не был нужен, она умела справляться сама! Так что эти девичьи мечты Элис, да и других знакомых девушек о свадьбе были ей непонятны. Она считала, что счастливой можно быть, даже если всю жизнь проживешь одна.

Конечно, её тело уже пробуждалось, и тягучие, сладостные волны внизу живота порой будили ее среди ночи, заставляли краснеть в темноте от воспоминаний об очередном стыдном сновидении.