Читать книгу Жених на Новый год (Мария Шефер) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Жених на Новый год
Жених на Новый год
Оценить:

5

Полная версия:

Жених на Новый год

- Ну-ну, - сказала баба Катя.

И отпустила мои руки.

Мне стало холодно. Не от мороза. От того, что я вдруг понял: эта женщина только что прочитала меня, как дневник. От первой страницы до последней. И ничего не сказала.

* * *

Кот вылетел из сеней, когда мы поднимались на крыльцо.

Огромный. Рыжий. Килограммов восемь. Морда как у боксёра, одно ухо порвано, хвост трубой. Он вылетел, как пушечное ядро, и все вокруг шарахнулись. Тётя Шура взвизгнула. Оксана Петровна прижала к себе каравай. Дядя Толя сказал "ёшкин кот" и схватился за руку, где, видимо, остались старые следы.

- Генерал! - сказала Ника. - Генерал, нельзя! Он мужчин ненавидит! Ростислав, назад!

Генерал остановился передо мной. Посмотрел снизу вверх. Жёлтыми глазами. Я посмотрел на него.

Генерал сел. Подумал. Потом встал на задние лапы, упёрся передними мне в колено и громко, хрипло, с присвистом замурлыкал. Как старый трактор, который наконец завёлся.

Тишина на крыльце была такая, что было слышно, как с ели осыпается снег.

- Он дядю Толю в прошлом году до крови подрал, - сказала Оксана Петровна. Шёпотом.

- И батюшку, - сказала тётя Шура.

- И участкового, - сказал Гоша.

Я наклонился и взял кота на руки. Он был тяжёлый, горячий, и он немедленно ткнулся мне мордой в подбородок и замурлыкал ещё громче. Кошки меня всегда любили. Я не знаю почему. Мама говорит, это потому что у меня руки тёплые.

Ника стояла рядом и смотрела на меня с ужасом.

Потом незаметно ущипнула меня за бок. Сильно.

- Пункт девять, - прошипела она.

Пункт девять. Аллергия на кошек.

Я посмотрел на Генерала. Генерал посмотрел на меня. Довольный, как будто это он меня выбрал, а не я его взял.

- Апчхи, - сказал я.

Получилось очень неубедительно. Как будто я прочитал это слово вслух по бумажке.

Баба Катя, стоявшая в дверях, посмотрела на меня поверх очков.

- Неубедительно, - сказала она.

Потом кивнула на голую ель во дворе.

- Ель у нас наряжают все вместе. В воскресенье. Жених тоже.

И ушла в дом.

* * *

Кристина сидела в большой комнате у окна. В огромном вязаном свитере, на животе свитер натягивался, как парус. Она была красивая, круглолицая, румяная, с длинной русой косой, и она очень, очень была беременная. Рядом стоял худой парень в очках и толстовке с надписью про какой-то сервер. Федя. Он смотрел на её живот с выражением человека, который боится, что живот сейчас взорвётся.

- Привет, Ника, - сказала Кристина. Сладко. - Ой, это и есть Ростислав? А на фотографиях он ниже.

- На фотографиях только затылок, - сказала Ника.

- Вот затылок и ниже, - сказала Кристина.

Я её почти не слушал. Я смотрел на живот.

Это происходит само. Я ничего не могу с этим сделать. Три года прошло, а глаза всё равно смотрят, как смотрели. Живот у Кристины был низкий. Опустился. Она сидела, чуть откинувшись, держа руку на пояснице, и иногда, незаметно, морщилась. И дышала чуть чаще, чем надо.

Голова опустилась, подумал я. Срок, говорят, десятого января. Не будет никакого десятого. Неделя, не больше. А может, и меньше.

Я отвёл глаза.

Ты не врач, сказал я себе. Ты мастер на час с восьмого этажа. Ты Ростислав из фотобанка. Не твоё дело.

В комнату вошла женщина лет пятидесяти. Крепкая, в очках, в тёплой жилетке поверх белой рубашки, с короткой стрижкой и с таким же внимательным, цепким взглядом, как у бабы Кати. Тётя Люба. Фельдшер. Двадцать восемь лет в ФАПе. Мать Кристины.

Она посмотрела на меня. На Кристину. На то, куда я только что смотрел.

- Вечером поговорим, - сказала тётя Люба. - Профессионально.

- Буду рад, - сказал я.

Я не был рад.

А баба Катя, которая сидела во главе стола, где стояли пироги с капустой, пироги с яблоками, холодец, солёные грузди и самовар, медный, начищенный, с медалями на боку, - баба Катя налила себе чаю, подула на блюдечко и сказала, не поднимая глаз:

- Жить будете в горнице. Вместе. Мы не в девятнадцатом веке.

Ника уронила пирог.

Я поймал. Машинально. На лету, над самой скатертью. Как поймал её саму ночью под Ртищевом.

Баба Катя подняла на меня глаза поверх очков.

- Хорошая реакция, - сказала она. - Для скрипача.

Глава 5. Экзамен

Ника

Чат "Родня (Ключи)", 25 декабря, 14:20

Тётя Люба: Сегодня проверю твоего хирурга. 25 вопросов. Без подсказок.

Мама: Люба, не позорь!

Тётя Люба: я не позорю, я проверяю

Баба Катя: Пельмени в 16:00. Явка обязательна. Жених лепит.

Сёма: мы тоже придём

Тёма: мы будем наблюдать

Пельмени в нашей семье лепят тридцатого. Это закон. Тридцатого лепят, тридцать первого варят, первого доедают жареными. Так было, когда бабе Кате было двадцать, и так будет, когда нам всем будет восемьдесят.

Но в этот раз баба Катя перенесла пельмени на двадцать пятое. На пять дней раньше закона.

- Чтобы посмотреть, - сказала она. Мне. На кухне. Пока резала лук. Не поднимая глаз. - Как он лепит.

- Бабуля, он хирург. Он не лепит. Он оперирует.

- Вот и посмотрим, - сказала баба Катя, - как он оперирует.

И высыпала лук в фарш.

* * *

К четырём на кухне было девять человек, и кухня от этого стала похожа на улей, в который кто-то включил радио.

Радио действительно играло. Старое, проводное, на стене. Новогодний концерт, песни, которые я знаю наизусть с пяти лет и которые от этого не становятся хуже. На окне висела гирлянда, бабушка вешает её первого декабря и снимает в старый Новый год, ни днём раньше. Огоньки отражались в чёрном вечернем стекле, а за стеклом шёл снег. Медленный, крупный, как в стеклянном шаре, если его потрясти.

Пахло тестом, луком, перцем, мандаринами, которые тётя Шура привезла ящиком с рынка, и печкой. Печка у бабушки белёная, с лежанкой, и зимой она пахнет тёплым кирпичом. Я этот запах узнаю с закрытыми глазами. Это запах Нового года. Не ёлка, не мандарины. Тёплый кирпич.

За столом сидели: баба Катя (во главе, раскатывает тесто, как будто раскатывает план на четверть), мама (режет кружочки стаканом), тётя Люба (с тетрадкой в клеточку, в которой что-то записывала, пока остальные работали), тётя Шура (лепит быстро, грубо, пельмени у неё получаются размером с вареник), Кристина (сидит на табуретке с подушкой, ест мандарины, лепит один пельмень в пять минут и комментирует), я. И Ростислав.

То есть Степан. То есть, для всех, Ростислав.

На подоконнике сидели близнецы. С тетрадью. Один держал тетрадь, другой - карандаш. На обложке тетради было написано: "ОПЕРАЦИЯ РАЗОБЛАЧЕНИЕ. СТРОГО СЕКРЕТНО".

- Ну, - сказала баба Катя и положила перед Степаном стопку кружочков. - Покажи.

Степан посмотрел на кружочки. Потом на бабушку. Потом взял ложку, положил в середину кружочка фарш, ровно столько, сколько нужно, ни граммом больше, и начал лепить.

И кухня замолчала.

Я не знаю, как это описать. Он не лепил пельмени. Он их... шил. Пальцы шли по краю теста мелкими, ровными, частыми защипами, один к одному, как будто по линейке. Шов получался тонкий, плотный, без единой дырочки, и чуть-чуть закрученный, как гребешок. Он сложил пельмень, свёл уголки, прижал. Положил на доску.

Пельмень лежал на доске, как с картинки в "Книге о вкусной и здоровой пище".

Он взял второй кружочек. Третий. Десятый. Они ложились на доску рядами, одинаковые, как солдаты на параде. Тётя Шура перестала лепить свои вареники и смотрела. Мама перестала резать стаканом и смотрела. Кристина перестала есть мандарин.

Баба Катя взяла один пельмень. Поднесла к глазам. Повертела. Посмотрела на шов.

- Где учился? - спросила она.

- В Москве, - сказал Степан. Не поднимая головы. Пальцы шли по краю двадцатого кружочка.

- Это не московский шов, - сказала баба Катя. - Московские лепят, как попало. Я видела. Это... - Она помолчала. - Я пятьдесят пять лет биологию преподаю. Я этот шов в учебнике за восьмой класс показываю. Это у тебя хирургический.

- Профессиональное, - сказал Степан.

- Тёма, - сказал близнец с тетрадью. - Записывай. "Лепит, как зашивает".

- Это хорошо или плохо? - спросил тот, что с карандашом.

- Пока непонятно. Пиши в "непонятное".

Я посмотрела на Степана. На его руки.

Конечно, хирургический, подумала я. Он же играет хирурга. Он же видел в "Склифе". Он же гуглил. Он просто очень хороший актёр. Лучше Валеры. Валера бы лепил вареники, как тётя Шура.

Где-то внутри, тихо, как будто кто-то на дальнем конце вагона уронил ложку, звякнуло: а если нет?

Я сделала вид, что не слышу.

* * *

К половине шестого на столе лежало четыреста двенадцать пельменей. Сто восемьдесят из них были Степановы. Я знаю точно, потому что близнецы пересчитали и записали.

Баба Катя велела выносить на мороз.

Это тоже традиция. В Ключах пельмени не морозят в морозилке, у бабушки морозилка маленькая, там лежат сало и мясо на всю зиму. Пельмени выносят на крыльцо, на досках, и ставят на перила, на лавку, на бочку, и они за час становятся каменными, звонкими, и их ссыпают в мешок из наволочки, и мешок висит в сенях до тридцать первого.

Мы вынесли доски вдвоём. Он нёс три, я - одну.

На крыльце было темно, только гирлянда на перилах горела жёлтым. Снег падал. Мороз был такой, что щипало ноздри. Над крышей сарая висела луна, и снег на крыше блестел синим. В соседнем дворе, у тёти Любы, лаял Пельмень. Наш пёс. Его так зовут. Его назвали Пельмень, потому что щенком он украл с этих самых досок полсотни пельменей и спрятал в сугробе.

Я поставила доску на перила. Руки у меня были в муке и в фарше, и мороз сразу вцепился в мокрые пальцы. Я затрясла ими, зашипела.

- Дай, - сказал Степан.

Он поставил свои доски на лавку. Взял мои руки. Обе. В свои.

У него были горячие ладони. Я не понимаю, как можно на таком морозе иметь горячие ладони. Он сложил мои пальцы вместе, накрыл своими, поднёс к лицу и подышал. Тепло, медленно. Пар шёл у него изо рта и обволакивал мои пальцы.

Я стояла. Не шевелилась.

Снег падал ему на волосы, на ресницы. Гирлянда мигала. Где-то за стеной, в доме, мама засмеялась, громко, и тётя Шура сказала что-то басом.

- Тебе так нельзя, - сказал он. Тихо, в мои пальцы. - Без варежек. Ты пишешь руками. Отморозишь, что будешь делать?

- Диктовать, - сказала я.

Он поднял глаза. Улыбнулся. Глазами. До рта не дошло, но глазами - да.

И тут я поняла, что он сказал "ты". В первый раз. Не "вы, Девятый этаж". "Ты".

- Ты сказал "ты", - сказала я.

- Мы помолвлены полгода, - сказал он. - Неудобно на вы. Твоя тётя Шура заметит.

- Тётя Шура заметит, только если это стоит денег.

- Тогда твой брат.

- Гоша заметит, - согласилась я.

Он всё ещё держал мои руки. Пальцы уже согрелись. Даже горели. Он не отпускал.

- Ника! - крикнула мама из сеней. - Ростик! Вы там пельмени морозите или сами?

Он отпустил. Отошёл к лавке. Начал расставлять доски. Ровно, одну к одной.

А я стояла с горячими руками на морозе и не знала, что с ними делать.

* * *

Потом было семейное древо.

Баба Катя устроила его за чаем. Самовар, пироги, клюквенный морс, "Наполеон", который мама пекла по рецепту из журнала "Работница" девяносто третьего года. Баба Катя сняла со стены большую фотографию в рамке. На фотографии были все. Лет пятнадцать назад. Мы стояли во дворе, у ели, в три ряда, как класс на выпускном.

- Кто это? - спросила баба Катя и ткнула в тётю Любу.

- Шура, - сказал Степан.

- Я Люба, - сказала тётя Люба.

- А я красивее, - сказала тётя Шура.

- А это?

- Люба, - сказал Степан. Он смотрел на тётю Шуру.

- Он вас различает только по красоте, - сказала Кристина. - Мама, ты обиделась?

- Я двадцать восемь лет фельдшер, - сказала тётя Люба. - Меня никакая красота не обидит.

И достала из сумки тонометр. И померила давление. Себе.

Степан перепутал ещё Гошу с Федей, хотя Гоша на фотографии был в форме, а Феди тогда ещё не было в семье, ему было одиннадцать, и он жил в Энгельсе. Зато он назвал по имени папу. Сразу. Без запинки.

- Евгений Палыч, - сказал Степан и показал на худого человека с краю, с удочкой.

Папа, сидевший у печки, поднял голову.

- Ну, - сказал папа. Одобрительно. С повышением в конце.

- Двенадцать интонаций, - прошептала я Степану. - Это была шестая. "Молодец, но не загордись".

- А первая какая?

- Первая - "здравствуй". Последняя - "я тебя убью".

- Её часто слышат?

- Вадик Пряхин слышал, - сказала я. - Один раз. Когда мне было шестнадцать и он привёз меня с дискотеки в два ночи.

Близнецы на подоконнике что-то торопливо записали.

А потом Сёма, или Тёма, я их до сих пор путаю, хотя мне двадцать девять и они мои родные племянники, - один из них поднял руку. Как в школе. И баба Катя, не глядя, сказала:

- Говори.

- У нас вопрос к жениху, - сказал близнец. - По легенде.

У меня похолодели только что согретые пальцы.

По какой легенде? Откуда они знают про легенду? Они не могли знать. Легенда была в красной папке, папка у Степана в рюкзаке, а рюкзак...

- Тётя Ника нам рассказывала по видео, - сказал близнец. - Летом. Что он называет её... - Он заглянул в тетрадь. - "Ника-клубника".

Пункт тридцать.

Я написала этот пункт в июле, в два часа ночи, после третьего бокала вина, когда мама спросила, как он меня ласково называет. Я тогда смотрела на корзинку клубники на подоконнике.

- Скажите, - сказал близнец. - Пожалуйста. Мы хотим услышать.

Вся комната повернулась к Степану. Как в июне весь стол ко мне. Танковыми башнями.

Степан поставил чашку на блюдце. Аккуратно. Беззвучно. Повернулся ко мне. Посмотрел. Спокойно, долго. С абсолютно каменным лицом.

- Ника-клубника, - сказал он.

Ровно. Без выражения. Как диктор, который объявляет поезд.

Я хотела умереть. Прямо там. Нырнуть в самовар.

Мама сказала "ой" и прижала руку к сердцу. Тётя Шура сказала "тьфу ты, господи, как в кино". Кристина подавилась мандарином. Близнецы переглянулись, и один из них записал, проговаривая вслух:

- "Говорит... как... робот".

- А вы бы как хотели? - спросил Степан у близнецов. - Чтобы я пел?

- Можно и спеть, - сказала баба Катя. Поверх очков. - У нас на Новый год конкурс в клубе. Пар.

И отпила чаю.

* * *

В семь часов тётя Люба открыла тетрадку.

Мама убрала "Наполеон". Это был плохой знак: "Наполеон" убирают, когда начинается что-то серьёзное. Его убрали, когда Гоша сказал, что разводится, и потом поставили обратно, когда Гоша сказал, что передумал.

- Двадцать пять вопросов, - сказала тётя Люба. - Без подсказок. Ника, ты молчишь. Ты медсестра, я тебя знаю, ты подскажешь.

Я сделала невинное лицо. Под столом моя нога уже стояла наготове рядом с его ботинком.

Я подготовилась. Я медсестра, я знаю, что спрашивают фельдшеры: то, что сами знают лучше всех. Ещё в поезде, пока Степан спал, я написала двадцать вопросов и ответов. А утром мы договорились: если он не знает, я наступаю ему на ногу. Один раз - "молчи, я сама". Два раза - "скажи "профессиональная тайна"". Он сказал "угу". Я надеялась, что "угу" означает "да".

- Первый вопрос, - сказала тётя Люба. - Чем стенокардия отличается от инфаркта?

Я занесла ногу над его ботинком. Набрала воздуха, чтобы сказать: "Ростислав сегодня устал, давайте я".

- При стенокардии, - сказал Степан, - кровоток в сердечной мышце временно недостаточный, но клетки живы. Боль проходит в покое или от нитроглицерина за несколько минут. При инфаркте участок мышцы гибнет, потому что артерия перекрыта. Боль дольше двадцати минут, нитроглицерин не помогает. На кардиограмме свои изменения, в крови растёт тропонин. Это если коротко.

Моя нога так и висела над его ботинком.

Тётя Люба посмотрела на него поверх очков. Поставила в тетрадке галочку.

- Второй. Какое давление считать нормальным?

Я открыла рот.

- Для взрослого - до ста сорока на девяносто, - сказал Степан. - Хотя кардиологи спорят, многие считают, что лучше держать ниже ста тридцати. Зависит от возраста и того, что у человека ещё есть.

Галочка.

- Третий. Человек упал, не дышит. Ваши действия.

- Проверить безопасность, потом сознание и дыхание. Не дышит - вызвать помощь, просить, чтобы кто-нибудь искал дефибриллятор, и начинать компрессии. Тридцать нажатий, два вдоха, если умеешь, а если не умеешь - просто нажимать. Глубина пять-шесть сантиметров, сто-сто двадцать в минуту. Руки прямые, давить всем весом. Не останавливаться, пока не приедут или пока не устанешь так, что не можешь. Тогда меняться.

Мама сказала "господи". Тётя Шура сказала "это ж надо". Папа у печки сказал "ну" с интонацией, которую я слышала только однажды, когда Гоша поступил в школу полиции.

Я так ни разу и не наступила ему на ногу.

Я подняла голову. Посмотрела на Степана.

Он сидел, откинувшись на спинку стула, руки на коленях, и отвечал. Спокойно. Негромко. Не задумываясь. Как отвечают на вопрос "который час". Ни разу не посмотрел на меня. Ни разу не ждал подсказки.

Четвёртый. Пятый. Десятый. Что такое шунтирование, и чем оно отличается от стента. Что делать при носовом кровотечении (не запрокидывать голову, наклонить вперёд, прижать крылья носа, холод на переносицу). Какие таблетки можно давать при температуре ребёнку (тут он сказал, сколько в миллиграммах на килограмм, и тётя Люба, по-моему, перестала дышать). Сколько длится операция на сердце. ("Четыре-шесть часов. Если очень плохо, восемь-десять. Потом сам уже никакой".)

Я узнала эти слова. Это было на полях моей легенды. Карандашом.

На семнадцатом вопросе тётя Люба прищурилась.

- При обмороке, - сказала она медленно, - даём кордиамин. Двадцать пять капель. Правильно?

Ловушка. Даже я поняла, что ловушка. Тётя Люба сказала это слишком медленно и слишком уверенно.

Степан помолчал. Секунду.

- Любовь Петровна, - сказал он мягко. Очень мягко. Как говорят со старшими, которые ошиблись, но которых жалко поправлять при всех. - Кордиамин уже давно не рекомендуют. Его исключили из всех протоколов. Человека в обмороке кладут на спину, поднимают ноги, дают воздух, расстёгивают ворот. Обычно этого хватает. Если нет - вызывают скорую и смотрят, нет ли за обмороком чего-то серьёзного. А кордиамин... - Он чуть улыбнулся. - Ну, его, наверное, и у вас в ФАПе давно нет.

Тётя Люба смотрела на него. Долго.

Потом медленно закрыла тетрадку.

- Нет, - сказала она. - С пятнадцатого года нет. Я проверяла, знаешь ли ты.

- Знаю, - сказал Степан.

- Вижу, - сказала тётя Люба. Сняла очки. Протёрла. Надела. - Ну, хирург.

И мама заплакала. А тётя Шура захлопала, громко, своими большими ладонями, и все захлопали. Кристина захлопала. Федя, который весь экзамен сидел белый, как стенка, потому что при слове "кровотечение" ему уже стало плохо, тоже захлопал. Близнецы на подоконнике смотрели друг на друга и, по-моему, впервые за всё время ничего не записывали.

А баба Катя сидела во главе стола и пила чай из блюдечка. И смотрела на Степана. Поверх очков. Ничего не говорила.

Я сидела рядом с ним. Медсестра. Седьмой год в кардиологии. И из двадцати пяти его ответов я так же хорошо знала, дай бог, пятнадцать.

Я наклонилась к нему. К самому уху.

- Откуда ты это знаешь? - шепнула я.

Он повернул голову. Близко. Я увидела у него на щеке крошечный порез от поездного станка.

- Сериал "Склиф", - шепнул он. - Все сезоны.

- Врёшь.

- Профессиональная тайна.

И отвернулся. И взял кусок "Наполеона", который мама уже поставила обратно, потому что экзамен кончился и всё было хорошо.

А я сидела и думала: "Склиф". Все сезоны. Конечно. Почему нет. Люди смотрят сериалы и всё запоминают. Наш медбрат Игорь выучил весь "Дом-2" и мог назвать, кто с кем жил в каком году.

Но я медсестра. Я знаю, как отвечают по сериалам. Так отвечают ординаторы на утреннем обходе, когда заведующий злой. Так отвечают люди, которые много раз говорили это по-настоящему. Он мог быть кем угодно: фельдшером со скорой, который ушёл в мастера на час, студентом-медиком, который бросил на пятом курсе. Кем угодно.

Кем угодно, только не мастером на час, который погуглил.

Я посмотрела через стол на тётю Любу. Тётя Люба смотрела на Степана. Потом на Кристину, которая морщилась и держалась за поясницу. Потом опять на Степана. И Степан встретил её взгляд и чуть заметно кивнул. Как будто они о чём-то договорились. Без слов. Как двое людей, которые знают одно и то же и не хотят пугать остальных.

Мне вдруг стало неспокойно. Как будто в доме, в котором я выросла, кто-то открыл дверь, которой я никогда не замечала.

* * *

В восемь в сенях загрохотали валенки.

Дверь распахнулась, и в облаке пара появился дядя Толя. Красный, в тулупе нараспашку, в одной майке под тулупом, с берёзовым веником в руке, как с факелом.

- Ростислав! - сказал он. На весь дом. - Баня готова! Сто десять градусов!

- Толя, у него аллергия, - сказала мама почему-то.

- На баню? - удивился дядя Толя.

- На кошек.

- В бане нет кошек, - сказал дядя Толя. - В бане есть только правда. В бане не врут, Ростислав. Пошли.

Степан встал. Спокойно. Как встают, когда вызывают на работу.

Я схватила его за рукав.

- Не ходи, - прошептала я. - Он тебя там... Там Гоша будет. И папа. И они будут спрашивать. Про Париж. Про родителей в Женеве. Про скрипку...

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner