
Полная версия:
Жених на Новый год

Мария Шефер
Жених на Новый год
Мария Шефер
Жених на Новый год
Новогодний роман
18+
Глава 1. Потоп
Ника
Чат "Родня (Ключи)", 21 декабря, 07:12
Мама: НИКА ЕДЕТ С ЖЕНИХОМ!!! 25-го будут!!!
Тётя Шура: фото где
Баба Катя: Это мой последний Новый год. Хочу благословить.
Гоша: пробью по базе
Кристина: а он точно существует?
В семь двенадцать утра мой телефон завибрировал так, будто внутри него кто-то рожал.
Я нашарила его под подушкой, открыла один глаз и увидела цифру. Сорок три. Сорок три непрочитанных сообщения в семейном чате за четыре минуты. Так бывает только в двух случаях: когда кто-то умер и когда мама узнала новость раньше, чем я успела её смягчить.
Никто не умер. Мама просто проснулась.
Я легла обратно и положила телефон себе на лицо. Экраном вниз. Он продолжал вибрировать у меня на носу, мелко и требовательно, как будто родня стучала мне в переносицу.
"Ника едет с женихом".
Ника действительно ехала. Двадцать пятого. В Верхние Ключи, к бабе Кате. На неделю: первый отпуск за три года, с двадцать пятого по тридцать первое, и заведующая подписала его с таким лицом, будто подписывала помилование. С женихом.
С женихом, которого не существовало.
Точнее, он существовал. Его звали Валера, ему был тридцать один год, он играл Серого Волка в детском театре на Пресне, и я заплатила за него сорок пять тысяч рублей через приложение "Жених на час". В анкете у Валеры было написано: "Сыграю любимого. Знакомство с родителями, свадьбы, корпоративы. Не пью на работе. Есть свой костюм". Валера выучил легенду на восемьдесят процентов, не умел играть на скрипке, но обещал "абсолютную мимику". В четверг в восемь вечера мы встречались под табло на Павелецком вокзале.
А в чате его звали Ростислав Вениаминович. Кардиохирург.
Я сняла телефон с лица и написала: "Едем! Ростислав передаёт всем привет!!!"
Три восклицательных знака. Чем больше врёшь, тем больше нужно восклицательных знаков. Это я знаю профессионально.
* * *
Всё началось в июне. На мамином дне рождения.
Пятьдесят четыре года, ресторан "Волжские зори" в Саратове, сорок гостей, баянист, торт в виде книги с надписью "Оксана, ты прочитана не до конца!". Это я придумала надпись. Я медсестра, но по ночам пишу поздравления за деньги, и родня считает, что раз уж у них в семье есть писатель, пусть пишет бесплатно.
Где-то между горячим и тортом Кристина встала, постучала вилкой по бокалу и объявила, что ждёт ребёнка. Все закричали, тётя Люба заплакала, дядя Толя выпил стоя. Федя, Кристинин муж, покраснел и чуть не упал в салат. А потом тётя Шура повернулась ко мне. Медленно. Как танковая башня.
- А ты, Ника?
И весь стол повернулся вместе с ней.
Сорок человек. Баянист. Официант с подносом. Даже торт, по-моему, посмотрел на меня с осуждением.
Мне было двадцать девять лет. Я седьмой год жила в Москве и седьмой год работала медсестрой в кардиологии Восточной больницы, сутки через трое. Ещё я писала по триста поздравлений в декабре и по сто восемьдесят в марте, потому что на зарплату медсестры в Москве живут только фикусы. У меня была однушка у метро "Бабушкинская", стиральная машина четырнадцатого года и фикус по имени Аркадий, который не цвёл из принципа. У меня не было ни мужа, ни ребёнка, ни даже приличного бывшего, которого можно было бы предъявить как "ну, у нас не сложилось".
- Ты ж в больнице работаешь, - сказала тётя Шура. - Там же врачей как грязи. Неужели ни одного не подобрала?
Мама вздохнула. Тем самым вздохом. Мама очень хотела, чтобы я стала врачом. Я недобрала два балла на лечебный факультет, пошла в медколледж, и мама до сих пор говорит про это так, как говорят про ушедший автобус: "Ну ничего, будет следующий". Следующим, видимо, должен был стать врач. Хотя бы в мужья.
- Я помолвлена, - сказала я.
Я не собиралась этого говорить. Оно само выпало. Как вилка.
Тишина за столом была такая, что баянист перестал растягивать меха.
- С кем? - спросила мама. Шёпотом.
- С хирургом, - сказала я. И, раз уж падать, то с размахом: - С кардиохирургом.
Кардиохирурги у нас в больнице живут на седьмом этаже. Я езжу с ними в лифте каждую смену: зелёные костюмы, усталые лица, стаканчик кофе в руке. На нас, медсестёр из кардиологии, они смотрят, как на мебель. Боги. Если уж врать, то про бога.
- Сколько получает? - спросила тётя Шура.
Мама заплакала. От счастья. Она так плачет: громко, с икотой и сразу всем телом. Через пять минут об этом знал весь ресторан, через час - салон "Локон", где мама работает, а к вечеру, по-моему, весь саратовский автобусный парк, потому что там работал папа, пока не ушёл на пенсию.
Дальше было как с открытками. Одна строчка тянет другую. Мама спросила, как его зовут, и я сказала "Ростислав", потому что мимо как раз проезжала маршрутка с рекламой стоматологии "Ростислав-Дент". Мама спросила отчество, и я сказала "Вениаминович", потому что надо было что-то длинное и солидное. Тётя Люба спросила, где он оперирует. Тётя Шура спросила, есть ли у него квартира. Баба Катя по видеосвязи спросила, играет ли он на чём-нибудь, потому что "мужчина без музыки - это недоработка педагога".
Он заиграл на скрипке.
За полгода Ростислав сделал мне предложение на Эйфелевой башне, полюбил Ремарка, стал мастером спорта по теннису, бросил есть лук, заработал аллергию на кошек и обзавёлся родителями в Женеве. Фотографий его лица у меня не было: "врачам нельзя светиться, у них конфиденциальность". Маме я отправляла руки в хирургических перчатках и затылок в синей шапочке. Всё из фотобанка, сто девяносто рублей за снимок. Снимать своих я не могла: у нас за это увольняют, а кардиохирурги ещё и не дают себя фотографировать, у них примета.
К декабрю у меня был документ в заметках. Сорок семь пунктов. Я распечатала его и подписала сверху: "Легенда. Версия 7".
Семь версий. Потому что в шестой я забыла, что Ростислав не пьёт, и рассказала маме, как мы пили глинтвейн на Монмартре.
* * *
В половине одиннадцатого я загрузила в стиральную машину всё, что собиралась взять в Ключи. Зелёное платье для Нового года. Свитер с оленями для бабушки, она любит, когда "по-праздничному". Пижаму с оленями для себя. Нельзя ехать к родне в пижаме без оленей, это я знаю с детства.
Потом села за ноутбук. Двадцать первое было у меня выходным после суток. Нормальные медсёстры после суток спят. А я в декабре подрабатываю: агентство "Открытка-Про" за одно поздравление для банка платит больше, чем больница за ночную смену. На подоконнике мигала гирлянда, жёлтые и синие огоньки по очереди, а рядом с ноутбуком стояла миска с мандаринами. В декабре я ем их килограммами. Пишешь "Пусть Новый год придёт с добром", а пахнет при этом настоящим Новым годом, кожурой и детством, и открытка выходит честнее.
У меня было восемнадцать заказов на сегодня.
Банк "Резерв-Капитал": тёплое поздравление клиентам, без слова "кредит".
Мясокомбинат "Заря": стихи для открытки партнёрам, обязательно упомянуть "традиции качества".
Управляющая компания "Уют-Сервис": поздравление жильцам, "чтобы не злились из-за отопления".
Я посмотрела на последнее и закрыла глаза. Потом открыла и напечатала:
"Пусть Новый год придёт с добром..."
Это был сороковой раз за декабрь. Я знаю, потому что считаю. Пусть Новый год придёт с добром, с теплом, с уютом, с серебром, с удачей в каждый дом... Я могла бы написать это во сне. Иногда, честно говоря, и писала.
"...и в каждой батарее - тёплый дом"? Нет. "...и с горячей водой в каждый дом"? Ближе. Уют-Сервис будет доволен.
Тут в ванной что-то сказало: "Пш-ш-ш".
Я подняла голову.
"Пш-ш-ш-ш-ш", - сказало что-то ещё раз. Увереннее.
А потом был звук, который я раньше слышала только в документальных фильмах про Ниагару.
Я вбежала в ванную и встала в воду. Сразу по щиколотку. Вода была тёплая, мыльная и пахла лавандовым кондиционером. Она била из-за стиральной машины мощной дугой, прямо в стену, и стекала по кафелю, весело и бодро, как будто давно этого ждала.
- Нет, - сказала я воде. - Нет, нет, нет. Ёлки зелёные!
Вода не послушалась.
Я схватила полотенце и попыталась заткнуть. Чем-то. Куда-то. Полотенце вырвалось у меня из рук и шлёпнулось мне на голову. Я схватила второе. Струя ударила меня в живот. Футболка "Саратов - столица Поволжья" прилипла ко мне, как вторая кожа. Я кинулась выдёргивать вилку из розетки, потому что вспомнила, что вода и электричество - это плохо, это я помнила со школы, по физике у меня была четвёрка. Машина замолчала. Вода - нет.
Кран. Где-то должен быть кран. В любой квартире есть кран, который всё перекрывает. Я жила здесь пять лет и ни разу его не видела.
Я позвонила в управляющую компанию. Ту самую, "Уют-Сервис", которой я час назад писала про горячую воду в каждый дом.
- Аварийная служба, - сказал женский голос. - Ожидайте, вы девятая в очереди.
Девятая. На девятом этаже. В голове у меня, как всегда в панике, сама собой сложилась открытка: "Пусть в новом году вода течёт только туда, куда вы ей разрешите". Хорошая строчка. Надо записать.
В дверь позвонили.
Потом постучали. Потом, судя по звуку, стукнули кулаком.
Я пошлёпала открывать. С полотенцем на плече. В мокрой футболке. С телефоном, из которого играла музыка ожидания: "Подмосковные вечера" в аранжировке для синтезатора.
На пороге стоял мужчина.
Высокий. Очень. Мне пришлось поднять голову, как на памятник. В синем рабочем комбинезоне, тёмная футболка под ним, на кармане вышито "Муж на час", а на груди, белыми нитками, фамилия: "БУРЦЕВ". Тёмные волосы, мокрые. На плечах мокрые пятна. Щетина дня на три. Глаза тёмно-серые, злые и очень уставшие. В руке разводной ключ. Большой.
- Где кран? - спросил он.
- Какой кран?
Он посмотрел на меня. На полотенце. На футболку. На воду, которая уже выползала из ванной в коридор и подбиралась к его ботинкам.
- Тот, который перекрывает вашу Ниагару, - сказал он. - Я ваш сосед снизу. Восьмой этаж. У меня с потолка льёт, как в аквапарке. Пустите.
Я посторонилась.
Он прошёл в ванную, не разуваясь. Глянул на машину, на струю, на меня. Присел у унитаза. Открыл маленькую пластиковую дверцу в стене, которую я пять лет считала декоративной. Там были трубы. И краны. Красные и синие, как в детском конструкторе. Он повернул один. Четыре секунды. Я считала.
Вода остановилась.
Стало очень тихо. Только капало с полотенца у меня на плече и из телефона доносились "Подмосковные вечера".
- Ожидайте, вы седьмая в очереди, - сказал телефон.
Я сбросила звонок.
Он отодвинул стиральную машину. Одной рукой. Как будто это был табурет. Наклонился, вытянул из-за неё шланг. Шланг был серый, резиновый, и в одном месте у него была дыра. Аккуратная, круглая. Как будто его кто-то прокусил.
Он поднёс шланг к глазам. Прочитал маркировку.
- Китай, - сказал он. - Две тысячи четырнадцатый. Вы его когда меняли?
- Никогда.
- Видно.
Он встал. Вода стекала с его ботинок. Он посмотрел на мой пол. На мой коридор. На мой фикус Аркадий, который стоял в луже и, кажется, впервые за пять лет выглядел довольным.
- Сейчас, - сказал он. И ушёл.
Я стояла посреди ванной и не понимала, вернётся он или нет. Может, он пошёл за участковым. Может, за юристом. Может, за топором.
Он вернулся через три минуты. С новым шлангом, металлическим, в оплётке, и с жёлтым ящиком для инструментов. Встал на колени прямо в воду. И начал работать.
Я не знаю, зачем я смотрела. Наверное, потому что не знала, что ещё делать. У него были очень быстрые руки. Не суетливые, а именно быстрые. Он откручивал гайку, как будто она сама хотела открутиться, ему просто было неловко её задерживать. Пальцы длинные, с короткими чистыми ногтями. Он ни разу не посмотрел, куда кладёт ключ. Ключ сам оказывался там, где надо.
Как у пианиста, подумала я. Только с разводным ключом.
Семь минут. Я засекла на телефоне. Он подключил шланг, открыл кран, послушал. Наклонил голову, как будто машина ему что-то шептала. Кивнул.
- Всё, - сказал он. - Стирайте на здоровье. Только сначала воду соберите.
Он поднялся. Мы стояли в ванной вдвоём, и ванная вдруг оказалась очень маленькой. Я раньше не замечала, какая она маленькая. Он почти задевал головой полку с шампунями.
- Спасибо, - сказала я. - Бурцев.
Он посмотрел на свою грудь. На вышитую фамилию. Потом на меня.
- Пожалуйста, - сказал он. - Девятый этаж.
- У меня имя есть.
- У меня тоже. - Он поднял ящик. - Потолок у меня натяжной. Если просто набрал воду, мастер сольёт. Если лопнул, сорок тысяч. Я вечером посмотрю. Счёт под дверь подсуну.
- Сорок тысяч? - Я почувствовала, как у меня холодеют мокрые ноги. - Это за потолок?
- Это за то, что вы пять лет не знали, где у вас кран.
- А вы всегда такой любезный?
- Я с пяти утра на заказах, - сказал он. - Восьмой вызов. В шесть утра на Енисейской у людей стояла канализация. Знаете почему?
- Почему?
- Мандариновые корки. Четыре килограмма. Они думали, что корки растворяются. - Он перехватил ящик другой рукой. - Люди вообще много чего думают. Что шланги вечные. Что краны декоративные. Что Новый год - это праздник.
- А это не праздник?
- Это сезон засоров, - сказал он.
И тут он увидел холодильник.
На моём холодильнике висели стикеры. Жёлтые, двадцать штук, в три ряда. Варианты. "Пусть Новый год придёт с добром". "Пусть Новый год придёт с теплом". "Пусть в каждый дом придёт тепло, и будет на душе светло". Я так работаю: пишу на стикерах и смотрю, какой не тошнит.
Он подошёл. Наклонился. Прочитал. Вслух, с выражением, как читают в школе басню:
- "Пусть Новый год придёт с добром, и с горячей водой в каждый дом".
Я выдернула стикер у него из-под носа.
- Это для управляющей компании.
- Для "Уют-Сервиса"? - Он поднял бровь. - Тогда пишите честно. "Пусть в Новый год придёт к вам в дом мастер с разводным ключом".
- Не в размер.
- Зато правда, - сказал он.
И ушёл.
Дверь он закрыл тихо. Это меня почему-то разозлило больше всего. Как будто даже хлопнуть дверью у меня перед носом было бы с его стороны слишком много внимания.
* * *
Я собирала воду два часа. Тряпками, тазиком, полотенцами. Аркадия пересадила на подоконник, сушиться. Футболку выжала в раковину, надела сухую. Ругалась вслух. На шланг. На Китай. На четырнадцатый год. На себя.
А потом увидела.
На стиральной машине, на крышке, лежала записка. На обороте моего же стикера. Он взял его с холодильника, я даже не заметила когда. Почерк был мелкий, ровный, наклонный. Буквы стояли тесно, одна к одной, как будто их кто-то зашивал.
"Шланг 2014 г. Второй (заливной) тоже. Смените. Кран - за дверцей у унитаза, красная ручка. Б."
А рядом, на полу, на единственном сухом месте у двери, лежали мои полотенца. Он их сложил. Все. Пока я бегала с тазиком. Мокрые, тяжёлые, сложенные вчетверо, аккуратной стопкой, уголок к уголку.
Я стояла и смотрела на эту стопку.
Мне никто никогда не складывал полотенца. Ни один мужчина за двадцать девять лет. Мне дарили цветы, однажды подарили сертификат в спа, Вадик Пряхин в десятом классе подарил мне свою фотографию в рамке. Полотенца мне не складывал никто.
Это ничего не значит, сказала я себе. Он мастер на час. У них профессиональное. Они всё складывают. Трубы, шланги, шкафы из коробок, полотенца.
Я сунула записку в карман. Сама не знаю зачем.
* * *
День прошёл, как проходят все дни двадцать первого декабря у людей, которые пишут поздравления. Мясокомбинат "Заря" получил свои "традиции качества", рифмовать пришлось с "богатства", и я горжусь этой рифмой. Банк "Резерв-Капитал" получил тёплый текст без слова "кредит" и с тремя словами "забота". Уют-Сервис получил "горячую воду в каждый дом". Я не удержалась.
Чат "Родня (Ключи)" за день выдал двести одиннадцать сообщений.
Мама прислала фотографию плаката. Плакат рисовали близнецы, Сёма и Тёма, на старых обоях, гуашью. "РОСТИСЛАВ, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СЕМЬЮ!" Буквы разного размера, "Ж" нарисована задом наперёд, а внизу, мелко, кто-то дописал фломастером: "МЫ СЛЕДИМ".
Баба Катя написала: "Пусть привезёт скрипку. Сыграет на Новый год. Это мой последний Новый год".
Баба Катя говорит это пятнадцать лет подряд. Каждый декабрь. Ей восемьдесят два, она пятьдесят пять лет в сельской школе, тридцать из них завуч, и до сих пор сама ведёт биологию, потому что молодые учителя в Ключи не едут. У неё голос, от которого встают по стойке смирно бывшие двоечники, а им уже по пятьдесят. Она переживёт нас всех. Но скрипку надо было как-то решать.
Тётя Люба написала: "Я фельдшер 28 лет. Задам твоему хирургу пару вопросов. Профессиональных".
Гоша написал: "Пробил по базе. Ростислав Вениаминович, 33 года, кардиохирург - не значится. Шучу. Или нет".
Гоша - мой брат. Инспектор ДПС. У него нет чувства юмора, у него есть служебное чутьё, и это намного хуже.
Кристина написала: "Ника, а ты Ростиславу сказала, что у нас туалет на улице?"
Туалет в Ключах действительно на улице. Кардиохирург из Женевы, мастер спорта по теннису, будет ходить ночью по сугробам с фонариком в деревянную будку.
Валера будет ходить, поправила я себя. Валера из театра на Пресне. Серый Волк. Ему не привыкать.
Я написала Валере: "Не забудь: ты не ешь лук. И у тебя аллергия на кошек. У бабушки кот, его зовут Генерал, он ненавидит мужчин".
Валера не ответил. Ну и ладно. Актёры вечером заняты.
В девять сорок вечера Валера ответил.
"Ника, привет. Слушай, тут такое дело. Меня позвали Дедом Морозом на корпоративы. Газпромовские. Каждый вечер до самого Нового года, тройная ставка. И Снегурочка там моя бывшая, мы, кажется, помиримся. Я не могу упустить. Деньги приложение вернёт в течение 30 рабочих дней. Прости, пожалуйста. Удачи с бабушкой!!!"
И ниже, отдельным сообщением:
"Могу прислать вместо себя коллегу. Но он лысый и ему 52".
Я перечитала три раза.
Тридцать рабочих дней. Это февраль. Двадцать пятое декабря - это через четыре дня. В четверг в восемь вечера Павелецкий вокзал. Завтра у меня последний выходной, послезавтра последние сутки в больнице. Билеты в купе, два места, на моё имя и на имя Валерия Пупкова. Плакат на обоях. Баба Катя и её последний Новый год. Тётя Люба и её профессиональные вопросы. Гоша и его база. Мама, которая рассказала про хирурга даже батюшке.
Я легла на пол. Прямо на ламинат, ещё влажный, пахнущий лавандой.
И закричала. В подушку, которую стащила с дивана. Долго, от всей души. Всё, чему меня научили в школе бабы Кати, и всё, чему не научили.
- Ёлки, - сказала я подушке. - Ёлки. Ёлки-палки. Капец, Ника. Это полный капец.
Снизу постучали.
По батарее. Три раза. Коротко и чётко. Тук. Тук. Тук.
Я замолчала.
Я лежала на полу и слушала. Снизу, сквозь бетон, был слышен телевизор. Хоккей, кажется. Кто-то кому-то забил, комментатор закричал. Потом тишина. Потом шаги. Тяжёлые, неторопливые. Кухня. Чайник.
Восьмой этаж. Бурцев.
Высокий. Очень. Небритый. Без обручального кольца, я видела, у него были голые руки, когда он откручивал гайку. Умеет перекрывать воду за четыре секунды. Умеет складывать полотенца. Ненавидит Новый год. Ему, судя по всему, совершенно некуда спешить.
И у него, между прочим, есть борода. Почти. Дня три.
Жених на час сбежал к Газпрому. А этажом ниже жил муж на час. Я сама видела надпись у него на кармане.
Я подтянула к себе телефон и посмотрела на последнее сообщение Валеры. "Удачи с бабушкой!!!"
Три восклицательных знака. Я же говорю: чем больше врёшь, тем больше нужно.
Я встала. Подошла к холодильнику. Сорвала стикер "Пусть Новый год придёт с добром", перевернула и написала на обороте:
"План Б".
Подумала. Дописала, мелко:
"(урцев)".
И повесила его на холодильник, в самый центр, поверх всех остальных.
Глава 2. Аварийный вызов
Степан
Журнал заказов "Муж на час", мастер С. Бурцев:
"21.12. 05:50. Енисейская, 14, кв. 88. Засор. Причина: мандариновые корки, ок. 4 кг. Клиент: "Мы думали, они растворяются".
21.12. 10:41. Своя квартира. Течь с потолка. Причина: соседка сверху. Шланг 2014 г."
Потолок не лопнул.
Я понял это, когда проснулся в четыре часа дня и посмотрел вверх. Натяжной потолок висел над моей кухней пузырём. Большим, круглым, тугим, как живот. В пузыре лениво переливалась вода с лавандовым запахом. Я лежал на диване и смотрел на этот пузырь, а пузырь смотрел на меня.
Мастер по потолкам приехал бы двадцать девятого. За шесть тысяч. Я взял стремянку, ведро, фен и сделал сам. Отогнул край у стены, подставил ведро, придержал. Вода ушла за двадцать минут. Двенадцать литров. Я посчитал, мне нравится считать то, что можно посчитать. Потом прогрел полотно феном, и оно натянулось обратно. Ровное, белое, как будто ничего не было.
Ноль рублей.
Я сел за стол, взял бланк заявки и написал счёт для Девятого этажа:
"Потолок: слит, цел. 0 р.
Шланг: 1200 р.
Работа: бесплатно".
Подумал и дописал внизу: "Потому что вы орали так, что жалко".
Она действительно орала. Вечером. Я смотрел хоккей, "Ак Барс" проигрывал, и вдруг сверху, сквозь бетонное перекрытие, раздался такой вопль, что я выронил пульт. Женский. Отчаянный. С хорошей дикцией и богатым словарным запасом.
"Капец, Ника. Это полный капец".
Ника, значит. У Девятого этажа есть имя.
Я постучал по батарее три раза. Это международный сигнал всех панельных домов: "Я тебя слышу, ты не одна, но давай потише". Наверху замолчали. Я выключил хоккей и почему-то долго сидел в тишине.
Счёт я так и не подсунул. Положил на холодильник, под магнит. Завтра, решил я.
* * *
В одиннадцать вечера позвонила Даша.
Даша - моя сестра. Ей тридцать, она стоматолог, и она звонит мне только по двум поводам: когда у неё в клинике течёт кран и когда мама что-то задумала. Кран у неё течёт редко, я его чинил.
- Ты сидишь? - спросила Даша.
- Лежу.
- Ложись удобнее. Мама на Новый год позвала невест.
Я закрыл глаза.
- Сколько?
- Три.
- Даша.
- Я не виновата! Я тебе звоню, чтобы ты был морально готов. - Она понизила голос, как будто мама могла услышать её из соседнего района. - Значит, так. Первая - Олеся. Дочка тёти Гали из третьего подъезда. Помнишь, она в пятом классе тебя укусила?
- Помню.
- Она теперь логист. Вторая - Инна. Дерматолог, разведена, у неё своя клиника и злая такса. Мама её нашла через меня, и я себе этого не прощу. Третья - Марго.
- Кто такая Марго?
- Никто не знает, - сказала Даша. - Мама познакомилась с ней в бассейне. Говорит, у неё прекрасная осанка.
Я лежал и смотрел на потолок. Ровный, белый, сухой. Мой единственный сегодняшний успех.
- Я дежурю тридцать первого, - сказал я.
- Ты не дежуришь, - сказала Даша. - Я знаю твой график. У тебя смена двадцать девятого и первого. Тридцать первое ты свободен. Мама тоже знает твой график. Она его распечатала.
Мама. Вера Николаевна. Тридцать лет медсестрой в хирургии. Она умеет добиваться своего у главврачей, у пациентов, у ГИБДД и у сыновей. Последний раз, когда она захотела, чтобы я пришёл на семейный обед, она позвонила в "Муж на час" и заказала мастера на свой адрес. Повесить полку. Именно меня, по фамилии.
- Стёпа, - сказала Даша. Мягче. - Ну приди ты. Посидишь, поешь оливье. Марго тебе поставит осанку. Мама же не со зла. Она просто... ну, ты знаешь. Она хочет, чтобы ты хоть как-то...
Она не договорила. Она никогда не договаривает. Это у нас семейное. Мы все трое знаем, чем кончается эта фраза, и никто её не говорит.
Чтобы ты хоть как-то вернулся. К людям. К праздникам. К тому, кем ты был.
- Спокойной ночи, Даша, - сказал я.
- Ты придёшь?
- Спокойной ночи.
* * *
Двадцать второго я спал до двух.
Это была моя законная половина суток. Я их заработал. Канализацией на Енисейской, затопленным офисом в Медведково, где после корпоратива кто-то спустил в унитаз пиджак, и бабушкой на Полярной, у которой замёрзла труба на балконе и которая весь мой визит держала на руках кота и рассказывала мне про своего покойного мужа. Хороший был муж. Тоже всё умел.
В пятнадцать ноль-ноль в дверь позвонили.
Я открыл в трениках и футболке. На пороге стояла Девятый этаж.
Я её не сразу узнал. Вчера она была мокрая, в футболке с Поволжьем, с карандашом в волосах. Сегодня волосы были распущены. Каштановые, тёмные, ниже плеч, и они немного вились, как будто сохли сами, без всяких фенов. Ресницы накрашены. Губы тоже, но совсем чуть-чуть. Синий свитер. В руках коробка из пекарни внизу, с ценником, и красная картонная папка.

