
Полная версия:
Жених на Новый год
- Не спится?
Я вздрогнула.
Степан стоял в двери купе. В свитере, босиком, растрёпанный. Я не слышала, как он проснулся. Он, кажется, вообще просыпался беззвучно.
- Вы же спали.
- Я сплю чутко. Привычка. - Он вышел в коридор и встал рядом. У окна. Не близко. Между нами было сантиметров тридцать и снежное поле. - Боитесь?
- Ужасно.
Он кивнул. Как будто это был нормальный ответ. Как будто бояться было можно.
Мы стояли и смотрели в окно. Проплыл переезд. Шлагбаум, будка, фонарь. У будки стояла маленькая ёлка, наряженная, с гирляндой, и гирлянда мигала в пустоте, для никого. Для поезда.
- Кем вы хотели стать? - спросил он. - В детстве.
- Писательницей, - сказала я. - Романы про любовь. Толстые. Чтобы в конце свадьба и все плачут. Потом врачом, потому что мама очень хотела.
- А стали?
- Медсестрой. И пишу открытки по ночам. "Пусть Новый год придёт с добром". - Я пожала плечами. - Открытка - это почти роман. Только короче. И свадьбы нет.
Он улыбнулся. Я видела в стекле. Улыбка у него была странная: она начиналась не со рта, а с глаз, и до рта доходила не всегда. В этот раз дошла.
- А вы? - спросила я.
Он долго не отвечал. Проплыла станция. Пустая платформа, жёлтый фонарь, вывеска. Я не успела прочитать.
- Хотел чинить людей, - сказал он. - Лет в шесть. У меня мама медсестра, я рос в больнице, сидел у неё в сестринской и рисовал сердечки. Анатомические. С клапанами. Мама показывала, я рисовал.
- А потом?
- А потом понял, что трубы проще, - сказал он. - Трубы не плачут. И у них нет родственников, которые ждут в коридоре.
Я посмотрела на него.
Он смотрел в окно. И лицо у него было такое, как будто он сказал больше, чем хотел. И сейчас сожалеет. Как будто с ним случилось то же, что со мной на мамином дне рождения: выпала вилка.
Я не стала спрашивать. Сама не знаю почему. Наверное, потому что если бы кто-нибудь в ту секунду спросил меня, зачем я полгода врала про Ростислава, я бы сказала правду. А правду в два часа ночи в коридоре поезда говорить нельзя. Она там слишком громкая.
- Идите спать, - сказал он. - Девятый этаж.
- Сами идите, - сказала я. - Восьмой.
* * *
Под Ртищевом, в лесу, поезд затормозил.
Резко, со скрежетом, со звоном банок у Риммы Марковны. Я спала. Потом не спала. Потом поняла, что лечу. Это очень странное ощущение: только что ты лежишь на верхней полке, в тепле, под одеялом, и тебе снится, что баба Катя вызывает тебя к доске, а потом полка кончается, и ты летишь вниз, в темноту, вместе с одеялом и с оленями.
Я не упала.
Меня поймали.
Я даже не поняла как. Вот я лечу, а вот я лежу. Не на полу. На чём-то тёплом, твёрдом и живом, и это тёплое держит меня двумя руками, одной под спиной, другой под коленями, крепко, надёжно, как держат то, что нельзя уронить. И у меня под щекой стучит. Ровно, гулко, быстро.
Сердце, поняла я. У меня под щекой его сердце.
Мы лежали на его нижней полке. Я сверху. Одеяло где-то на полу. Его свитер колол мне щёку. Пахло от него поездом, мылом и, совсем немного, луком.
- Целы? - спросил он. Хрипло. В темноте.
- Кажется.
Он не отпустил.
Секунда. Две. Поезд стоял. За окном шипело что-то, переговаривались голоса, кто-то бил молотком по колёсам. А он не отпускал. И я не вставала. Я лежала и слушала, как у него под свитером стучит. И как этот стук становится всё быстрее, и быстрее, а он лежит неподвижно и делает вид, что спокоен.
Он не спокоен, подумала я. Он вообще не спокоен.
- Пункт третий, - сказал он наконец. Очень тихо. - Ростислав не обнимается при людях.
- Люди спят, - сказала я.
- Римма Марковна не спит.
С соседней полки, из темноты, раздался сухой воробьиный голос:
- Я сплю. Обнимайтесь.
Я засмеялась. Ему в свитер. Беззвучно, всем телом, до слёз. Он тоже засмеялся, я почувствовала это щекой: у него внутри что-то затряслось, как трубы, когда в них пускают воду. Николай с Рязани всхрапнул и перевернулся.
Поезд не поехал.
Степан аккуратно, как ставят на место что-то хрупкое, приподнял меня, помог встать, поднял с пола одеяло, отряхнул и подал мне. Не глядя в глаза. Потом отодвинул занавеску.
За окном не было ни полей, ни огней. За окном стоял лес. Ёлки, огромные, чёрные, до самого неба, и снег лежал у них на лапах такими толстыми пластами, что ветки прогибались, как полки с банками у бабы Кати в погребе. Между ёлками висела луна. Круглая и белая, как плафон в процедурном кабинете.
По коридору застучали шаги, и в нашу дверь стукнули кулаком.
- Граждане пассажиры! - Это была Лариса, в форменном пальто поверх халата и в шапке со снежинкой. - Без паники! Сосна на путях! Ветром повалило. Бригада едет. Стоим два часа, не меньше. Кто курит - в тамбур, кто паникует - ко мне.
- Два часа, - повторил Степан. Так, как читают цифру на манометре.
- Нас же встречают, - сказала я и села на край его полки, прямо на одеяло. - Они придут к поезду. С плакатом. И будут стоять два часа на морозе. Мама, тётя Шура, близнецы... Мама позвонит в РЖД и потребует кардиохирурга обратно.
- Значит, крепче будут ждать, - сказала из темноты Римма Марковна. - Кого долго ждут, того больше любят. Это я вам как кассир говорю.
* * *
Через полчаса в купе стало холодно.
Сначала чуть-чуть, так, что захотелось натянуть одеяло до носа. Потом так, что Римма Марковна надела берет прямо поверх сеточки, а я - куртку поверх оленей. Окно изнутри поросло белыми папоротниками. Николай с Рязани храпел. Ему было тепло изнутри.
В коридоре Лариса с кем-то ругалась по рации, и по голосу было слышно, что рация не помогает.
- Котёл, - сказал Степан. И встал.
- Какой котёл?
- Вагонный. Отопление. Поезд стоит, мороз, вода по трубам не ходит. Где-то перемёрзло. - Он вытащил из-под полки жёлтый ящик. Тот самый. Я ещё на Павелецком удивилась, зачем жениху на неделю разводные ключи. - Сидите здесь.
Я, конечно, не сидела.
Котёл жил в конце вагона, за дверью с табличкой "Служебное помещение". Лариса стояла перед ним в пальто и в варежках и смотрела на него так, как тётя Люба смотрит на плохие анализы.
- Куда?! - сказала она. - Посторонним нельзя!
- Я не посторонний, - сказал Степан. - Я жених.
Лариса посмотрела на него. На жёлтый ящик. На меня в куртке поверх оленей. И отступила.
- Ну, если жених... - сказала она.
Дальше я почти ничего не поняла. Он открыл какой-то лючок, постучал по трубе костяшками пальцев, приложил к ней ладонь, потом ухо, как будто слушал у трубы сердце. Сказал: "Здесь. В тамбуре, под обшивкой. Ледяная пробка". Попросил кипятку из титана и тряпок. Лариса принесла чайник, полотенце с надписью "РЖД" и свою шерстяную кофту, и я даже не удивилась, что кофту. Он обмотал трубу, полил кипятком, подождал, полил ещё. Открутил на чём-то крошечный вентиль, и оттуда сначала зашипело, потом засвистело, потом плюнуло водой ему на свитер.
- Пошла, - сказал он.
И трубы по всему вагону вдруг запели. Забулькали, застучали, загудели, как будто вагон проглотил горячего чаю и теперь грелся изнутри.
- Ёшкин кот, - сказала Лариса. - Двадцать лет в рейсах. Двадцать лет мы в таких случаях ждём бригаду.
- Бригада у вас сосну пилит, - сказал Степан.
Я смотрела на его руки. Я не могла не смотреть. Руки у него в эту минуту были какие-то другие. Не как у мастера на час. Быстрые, точные, без единого лишнего движения, и каждое такое, будто он делал его тысячу раз и каждый раз заново проверял. Я видела такие руки. Не его, другие. Я не вспомнила где.
Потом он долго мыл руки в туалете. Ледяной водой, до локтей, по одной и той же схеме: ладони, тыльная сторона, между пальцами, большие пальцы, запястья. Как у нас в отделении учат на первой неделе. Только у нас так никто не моет. А он мыл.
- Где вы так научились? - спросила я.
- На курсах, - сказал он. - Санитарные нормы. Мастеру положено.
И ушёл в купе раньше, чем я успела спросить, на каких курсах мастеров на час учат мыть руки по три минуты.
* * *
Когда вагон снова задышал теплом, Лариса открыла дверь и опустила подножку.
- Подышите, кто хочет, - сказала она. - Только от вагона ни шагу. Кто уйдёт за ёлку, того не ждём. - Она посмотрела на Степана. - А вас, жених, подождём. Вас хоть до Саратова.
Вышли почти все. Как будто весь вагон только и ждал, когда его выпустят. Люди в куртках поверх пижам, в тапках и в валенках, сонные дети на руках у пап, бабушка с котом в переноске, потому что кот тоже хотел посмотреть. Снег был по колено, синий от луны, и хрустел, как сахар. Кто-то включил на телефоне "Пять минут", и полвагона подпевало.
Римма Марковна спустилась по подножке в лиловом берете и в шубе до пят и сразу, без разговоров, начала катать ком.
- Римма Марковна, вы что?
- Снеговика, - сказала она. - У нас в цирке говорили: если представление сорвалось, давай другое. Помогайте, молодые.
Мы помогли. Снеговик вышел кривой, пузатый, с носом из Ларисиной морковки и с глазами из двух мандаринов. Римма Марковна подумала, сняла сеточку для волос и надела ему на голову.
- Это я, - сказала она. - Через двадцать лет. Пусть стоит, поезда встречает.
Потом все потихоньку разошлись греться. А мы остались.
Наш поезд стоял в лесу, длинный, красный, с жёлтыми окнами, и за каждым окном кто-то жил: пил чай, спал, листал телефон, ссорился шёпотом. Над ним стояли ёлки. Не одна, не две, а сразу весь лес, чёрный и серебряный. А над лесом висели звёзды. Столько звёзд я не видела никогда в жизни. В Москве нет звёзд, в Москве есть фонари.
Степан стоял рядом. Не близко. Сантиметров тридцать. Я уже начала считать, как он.
- Красиво, - сказал он.
Я посмотрела на него. Он смотрел не на звёзды.
Я быстро отвернулась к лесу. В голове у меня, как всегда, сама собой сложилась открытка: "Пусть ваш поезд ломается только там, где красиво".
- Замёрзли? - спросил он.
- Нет, - соврала я. - У меня носки мамины. Шерстяные.
Он молча размотал свой шарф и намотал на меня. Поверх моего. Два раза вокруг шеи, аккуратно, подоткнув концы, как утепляют трубу на зиму. Шарф был тёплый и пах им. И, конечно, луком.
- Пункт третий, - сказала я в шарф. - Ростислав не обнимается при людях.
- Это не объятие, - сказал Степан. - Это теплоизоляция.
Где-то впереди, у головы поезда, завизжала пила, потом что-то ухнуло, и мужской голос закричал на весь лес: "Пошла, родимая!" Локомотив дал гудок, длинный, хриплый, такой, что с ёлок посыпался снег.
- По вагонам! - закричала Лариса. - Жених, невеста, вас что, особо приглашать?
Через два часа после того, как я упала с полки, поезд дёрнулся и поехал.
- Лезьте наверх, - сказал Степан в купе. - И держитесь там за что-нибудь.
Я полезла. Легла. Укрылась. Шарф снимать не стала.
А он, я слышала, ещё долго не спал. Лежал внизу, и я слышала, как он дышит. Медленно. Ровно. Как дышат люди, которые очень стараются дышать медленно и ровно.
Я тоже не спала. Я лежала и думала, что сорок семь пунктов легенды я писала полгода. А главное в ней так и не написала.
Что у Ростислава под свитером стучит сердце. Громко. Как поезд.
Глава 4. Встречающие
Степан
Легенда. Версия 7. Пункт 3:
"Ростислав очень сдержанный. Не обнимается при людях. Это у него профессиональное".
Утром Римма Марковна подарила нам банку огурцов.
Мы стояли в коридоре с вещами, поезд уже полз вдоль заснеженных саратовских окраин: гаражи, трубы, девятиэтажки, на балконах ёлки, привязанные верёвками, чтобы не улетели. Римма Марковна вышла из купе в лиловом берете, с тремя банками в сетке, и одну, с огурцами, вынула и вложила мне в руки.
- На свадьбу, - сказала она.
- Мы не... - начала Ника.
- Я сорок лет в цирке, - сказала Римма Марковна. - Я знаю, кто жених, а кто нет. Вы - нет. - Она ткнула в меня сухим пальцем. - Но будете. Помяните моё слово.
И ушла по коридору. Маленькая, прямая, с двумя банками. Ни разу не обернулась.
Ника смотрела ей вслед. Потом на меня. Потом на банку у меня в руках.
- Это ничего не значит, - сказала она.
- Это огурцы, - согласился я.
Я побрился в поезде. В железном туалете, под стук колёс, одноразовым станком, который купил у Ларисы за сто рублей. Порезался два раза. Ника сказала, что кардиохирурги не бреются под стук колёс и не режутся. Я сказал, что кардиохирурги, как раз наоборот, бреются где придётся и режутся постоянно, потому что спят по четыре часа. Она посмотрела на меня странно. Я сделал вид, что ищу в рюкзаке зарядку.
Надо меньше разговаривать, сказал я себе. Профессиональная тайна. Римма Марковна плохого не посоветует.
* * *
Их было видно с подножки.
Саратовский вокзал, перрон, снег, утреннее солнце, на здании вокзала гирлянды в виде снежинок, которые днём не горели и висели, как сушёные. Народ с сумками, с ёлками, с детьми. И посреди всего этого - плакат.
На обоях. Метра три длиной. Обои были в цветочек, старые, с обратной стороны. "РОСТИСЛАВ, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СЕМЬЮ!" Гуашь, красная и зелёная. Буква "Е" в слове "СЕМЬЮ" смотрела в другую сторону. Внизу, мелко, фломастером: "МЫ СЛЕДИМ".
Плакат держали двое мальчишек. Одинаковых. Лет девяти, в одинаковых синих куртках и одинаковых шапках с помпонами. Один держал левый край, другой правый, и оба смотрели на меня. Не на Нику. На меня. Одинаково. Как два прицела.
Поезд опоздал на два часа. Сосна. Потом я узнал, что все два часа они простояли с плакатом на перроне. Минус восемнадцать, ветер с Волги. Держали по двое, по очереди, как почётный караул, и опускать плакат не разрешал Гоша: "А вдруг он из другого вагона выйдет".
- Сёма и Тёма, - сказала Ника шёпотом. - Гошины. Не поворачивайтесь к ним спиной.
- Почему?
- Они фотографируют затылки.
Я спустился с подножки. С розовым чемоданом в одной руке, с банкой огурцов в другой.
И на меня налетела женщина.
Невысокая, полная, в шубе из чего-то коричневого и пушистого, в меховой шапке, с которой падал снег, с огромными блестящими глазами, совершенно мокрыми. В руках у неё был поднос. На подносе - каравай. Круглый, высокий, румяный, с солонкой в серединке и с косичкой из теста по краю.
- Ростислав! - сказала она. И заплакала. Сразу. Как будто нажали кнопку.
Это мама, понял я. Оксана Петровна. Парикмахер. Салон "Локон". Рассказала про меня всему Саратову, включая батюшку и автобусный парк.
Она сунула мне каравай. Я взял. У меня теперь был чемодан, банка и каравай, и рук не хватало. Ника подхватила банку. Оксана Петровна обняла меня. Вместе с караваем. Каравай хрустнул. Она плакала мне в куртку и говорила что-то, чего я не мог разобрать, кроме слов "наконец-то", "хирург" и "господи".
Пункт третий, подумал я. Ростислав не обнимается при людях.
Я обнял её. Свободной рукой. Осторожно. Она была тёплая, пахла морозом, ванильной выпечкой и лаком для волос, и она так крепко в меня вцепилась, как будто я уже был ей сыном. Мне стало очень стыдно. Сразу, резко, как бывает, когда в темноте наступаешь босой ногой на что-то острое.
Эта женщина полгода ждала. Полгода рассказывала соседкам. Пекла этот каравай, наверное, с пяти утра. А я Пупков. Даже хуже. Я мастер на час с восьмого этажа, которого её дочь уговорила во вторник в три часа дня.
- Мам, - сказала Ника. - Мам. Ты его задушишь.
- Отломи, - сказала Оксана Петровна, отпуская меня. Вытерла глаза варежкой. - Отломи хлеба. Посоли. Так положено.
Я отломил. Посолил. Съел. Каравай был ещё тёплый. Она его, наверное, держала под шубой.
- Вкусно, - сказал я.
И Оксана Петровна заплакала опять. С новой силой.
* * *
Потом были остальные.
Тётя Шура. Высокая, крупная, в норковой шапке, похожей на сугроб, с золотыми зубами и с таким взглядом, каким смотрят на базаре на говядину. Она обошла меня кругом. Буквально. Медленно, как вокруг ёлки.
- Высокий, - сказала она. - Это хорошо. А сколько получает?
- Тётя Шура! - сказала Ника.
Я посмотрел на тётю Шуру. Спокойно. Долго.
- Профессиональная тайна, - сказал я.
Тётя Шура подняла нарисованные брови. Подумала. Кивнула. С уважением.
- Много, значит, - сказала она Оксане Петровне. Удовлетворённо. - Раз тайна.
Римма Марковна, я тебе должен, подумал я.
Потом был Гоша. Брат. Высокий, почти с меня, плотный, в форме ДПС, в шапке с кокардой, с рацией на плече. Он не улыбался. Он протянул мне руку и, пока я её пожимал, сжал. Сильно. Проверяя. Смотрел мне в глаза. Я сжал в ответ. Не сильнее, чем он. Ровно столько же. Это я умею. Когда держишь чужую руку, главное - не победить. Главное - не отпустить.
Гоша разжал первым. Посмотрел на свою ладонь. Потом на мою.
- Руки рабочие, - сказал он. - Для хирурга.
- Для хирурга нужны рабочие руки, - сказал я.
- Ну-ну, - сказал Гоша.
У них это, видимо, семейное. Ну-ну.
Сёма и Тёма опустили плакат. Обошли меня с двух сторон. Я почувствовал на затылке два взгляда, потом услышал, как щёлкнул телефон. Один раз. Второй.
- Затылок есть, - сказал один из них. Тихо. Деловито.
- Записывай, - сказал второй.
Ника стояла рядом со мной и улыбалась. Широко, звонко, слишком весело. Говорила маме, что доехали прекрасно, что в поезде было тепло, про сосну и котёл ни слова, что Ростислав спал как убитый, потому что у него была тяжёлая неделя, двенадцать операций. Голос у неё стал выше. Движения быстрее. Она поправила маме шапку, тёте Шуре шарф, Гоше рацию. Она всё время что-то поправляла, как будто если всё будет ровно, никто не заметит главного.
Я смотрел на неё и думал: она не так говорит со мной. Со мной, в коридоре поезда, в два часа ночи, она говорила тихо. Медленно. Своим голосом.
А тут её голос был открыточный. "Пусть Новый год придёт с добром".
Она очень старалась. Изо всех сил старалась быть дочкой, которой можно гордиться. И от этого у меня что-то сжалось в груди, слева, там, где у пациентов обычно болит, когда они говорят "доктор, вот тут".
Она была без варежек.
Я заметил, потому что она поправляла маме шапку голыми руками, и пальцы у неё были красные. Оставила в поезде, наверное. На верхней полке. Вместе с оленями.
Я снял свои перчатки. Чёрные, рабочие, с утеплителем. Взял её руку. Она замерла на полуслове. Я надел ей одну перчатку. Потом вторую. Перчатки были ей огромные. Пальцы болтались.
Все замолчали.
Оксана Петровна смотрела на перчатки. Тётя Шура смотрела на перчатки. Гоша смотрел на перчатки. Сёма и Тёма смотрели на перчатки и, кажется, что-то записывали.
- Ой, - сказала Оксана Петровна. Шёпотом. И приложила варежку к сердцу.
Ника подняла на меня глаза. Свои. Карие, с золотом. Растерянные.
- Пункт третий, - сказала она одними губами.
- Это не объятие, - сказал я. Тоже тихо. - Это перчатки.
* * *
Дядя Толя ждал на привокзальной площади.
Вернее, ждала "Ласточка". Это был УАЗ-"буханка", зелёный, с вмятиной на боку и с гирляндой, натянутой по периметру лобового стекла изнутри. Гирлянда горела даже днём, разноцветными огоньками, и от этого "Ласточка" была похожа на очень старый, очень весёлый автобус, который едет на ёлку.
Дядя Толя был невысокий, широкий, как шкаф, в тулупе, в шапке-ушанке с одним опущенным ухом, с седой бородой, с усами и с сигаретой. Он посмотрел на меня. На мои руки без перчаток. На Нику в моих перчатках.
- Ну, залезай, Ростислав, - сказал он. - В бане поговорим.
И сел за руль.
Рядом с ним, на переднем сиденье, уже кто-то сидел. Мужчина лет шестидесяти, худой, в старой лётной куртке и вязаной шапке. С обветренным лицом и спокойными светлыми глазами. Он посмотрел на меня через плечо. Долго. Без выражения.
- Папа, - сказала Ника. - Это Ростислав. Ростислав, это папа.
- Ну, - сказал папа.
Это не было вопросом. И не было приветствием. Это было что-то третье. Взвешивание.
Я подумал. Сел на заднее сиденье, напротив него, так, чтобы было видно глаза.
- Ну, - сказал я.
Папа Ники посмотрел на меня ещё секунду. Потом медленно кивнул. Один раз. И отвернулся к лобовому стеклу.
- О, - сказала Ника. Очень тихо. - Он с вами разговаривает.
- Он сказал одно слово.
- Он со всеми молчит, - сказала Ника. - С Вадиком Пряхиным он за двенадцать лет не сказал ни одного "ну". А с вами сказал. Это почти как благословение.
* * *
Дорога до Ключей заняла два часа.
Сначала был мост. Через Волгу. Длинный, почти три километра, Волга под ним лежала белая, замёрзшая, широкая, как поле, по ней тянулись тропинки от рыбацких лунок, и рыбаки сидели на льду чёрными точками. Солнце било в лобовое стекло, гирлянда мигала, дядя Толя курил в форточку и разговаривал с другими водителями. Не по телефону. Вслух. Через стекло.
- Куда ты прёшь, Мерседес ты окаянный, - говорил он ласково, почти нежно. - Куда ты, родной, прёшь. Тут Волга, а не автобан. Ну ехай, ехай. Бог с тобой, ехай.
Оксана Петровна, которая ехала с нами, сзади, рядом с Никой, говорила "Толя!" через каждые две фразы. Дядя Толя говорил "А что, Ксан? Я же культурно". И продолжал культурно.
Потом мост кончился, и началась степь.
Я никогда не видел степь зимой. Она была огромная. Белая до горизонта, ровная, как простыня, и над ней небо - такое же огромное, бледно-голубое, ледяное. Лесополосы шли по ней тёмными нитками. Изредка - деревня. Пять домов, дым из труб, столб с проводами, на столбе ворона. Всё.
- Тут летом, - сказала Ника, глядя в окно, - всё жёлтое. Подсолнухи до горизонта. Я в детстве думала, что это край света. Что дальше ничего нет.
- А что дальше? - спросил я.
- Казахстан, - сказал дядя Толя. - Но там тоже ничего нет.
Ника засмеялась. Своим голосом. Не открыточным. Я посмотрел на неё и увидел, что она сидит в моих перчатках и не снимает их, хотя в "Ласточке" натоплено так, что можно выращивать помидоры.
* * *
Верхние Ключи были похожи на открытку.
Это первое, что я подумал. На Никину открытку. Пусть Новый год придёт с добром.
Улица вдоль оврага, по обе стороны деревянные дома с резными наличниками, у каждого дома сугроб выше забора. Из каждой трубы дым, белый, ровный, прямо в небо, потому что ветра не было. Пахло берёзовыми дровами и, откуда-то, печёным тестом. У сельского клуба, на площади, стояла живая ёлка, огромная, метров десять, вся в гирляндах и в самодельных игрушках из пластиковых бутылок. На ёлке висел плакат: "С НОВЫМ 2027 ГОДОМ, КЛЮЧИ!" У ёлки дети катались с горки на ледянках, визжали, и одна девочка в красном комбинезоне съезжала головой вперёд.
Дом бабы Кати стоял в конце улицы. Последний. Деревянный, синий, с белыми наличниками, с высоким крыльцом. На крыльце, по перилам, висела гирлянда, а во дворе росла ель, настоящая, старая, выше крыши. Голая. Ни одной игрушки, только снег на лапах, пластами. Метров двенадцать, прикинул я. Стремянкой не обойдёшься.
На крыльце стояла бабушка.
Маленькая. Сухая. Прямая, как указка. В чёрной юбке до пола, в вязаной кофте, в пуховом платке на плечах. Седые волосы собраны в узел. Очки на цепочке. Руки сложены на животе. Она стояла и смотрела, как "Ласточка" подъезжает к калитке, и не двигалась. Ждала. Как учительница ждёт у доски, пока класс затихнет.
Ника вылезла первой. Подбежала к крыльцу. Остановилась у ступенек.
- Бабуля...
- Здравствуй, Вероника, - сказала бабушка. Голос у неё был негромкий, ровный и такой, что я непроизвольно выпрямил спину. Пятьдесят пять лет у доски. - Иди в дом. Пироги на столе.
Ника не пошла. Обернулась ко мне.
Я подошёл. С чемоданом и с остатками каравая.
Бабушка посмотрела на меня сверху вниз. Хотя была на голову ниже. Это умеют только завучи и старшие операционные сёстры.
- Ростислав, - сказала она.
- Здравствуйте, Екатерина Ивановна.
- Покажи руки.
Я поставил чемодан. Отдал каравай Оксане Петровне. Протянул руки. Ладонями вверх.
Баба Катя надела очки. Взяла мои руки в свои. У неё были маленькие сухие пальцы, прохладные, очень цепкие. Она перевернула мои ладони. Посмотрела на тыльную сторону. На пальцы. На ногти. Провела большим пальцем по мозоли на указательном, от ключа. По тонкому старому шраму на левом мизинце. Он остался от скальпеля, на третьем курсе, на занятиях в морге, я его давно не замечаю. Она заметила.
Она держала мои руки долго. Все стояли и молчали. Даже дядя Толя заглушил "Ласточку".
- Хирург, говоришь, - сказала баба Катя.
Не спросила. Сказала.
- Говорю, - сказал я.
Она подняла на меня глаза. Поверх очков. Светлые, выцветшие, очень внимательные. Я видел такие глаза у старых профессоров, которые смотрели на студента и уже знали, что он не выучил, но давали ему договорить. Из милосердия. Или из любопытства.

