Читать книгу Жених на Новый год (Мария Шефер) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Жених на Новый год
Жених на Новый год
Оценить:

5

Полная версия:

Жених на Новый год

Красивая, подумал я. И сразу подумал: так. Стоп. Это та, которая затопила тебя через потолок.

- Здравствуйте, - сказала она. - Это вам. С капустой.

Она протянула коробку. Пирог. Ценник на коробке: 380 рублей.

- Это за шланг, - сказал я, - или вы ещё что-то затопили?

- Можно войти?

Я посторонился. Она вошла и сразу посмотрела на потолок. Ровный. Белый.

- Он целый, - сказала она с надеждой.

- Пока, - сказал я.

Я не знаю, зачем я это сказал. Счёт на ноль рублей лежал на холодильнике, в полуметре от её головы. Под магнитом в виде помидора. Она его не видела.

Она села на табуретку на моей кухне. Положила папку на колени. Пальцы у неё сжимали папку так, что побелели костяшки. Посмотрела на меня. Глаза карие, тёплые, с золотистым ободком у зрачка. Я это заметил профессионально. Раньше я многое замечал профессионально.

- Мне нужен жених, - сказала она.

Я налил себе воды. Выпил. Налил ещё.

- Я мастер на час, - сказал я. - Не эскорт.

- Я знаю! - Она покраснела. - Я не в этом смысле. Мне нужен жених на неделю. Для родни. В Саратовскую область. Поезд в четверг, в двадцать пятьдесят пять. Я заплачу. Сорок пять тысяч. И потолок. Сорок тысяч за потолок, я помню.

Счёт под помидором лежал и молчал. Я тоже молчал.

- Понимаете, - сказала она и вдохнула, как перед прыжком в воду. И рассказала.

Она говорила минут двадцать. Быстро, сбивчиво, с отступлениями, с жестами и с такими подробностями, что я в какой-то момент перестал пить воду. Мамин день рождения. Кристина беременная. Тётя Шура, которая поворачивается, как танковая башня. "Я помолвлена". Ростислав Вениаминович. Почему Ростислав - маршрутка со стоматологией. Почему Вениаминович - надо было длинное. Эйфелева башня. Скрипка. Ремарк. Аллергия на кошек. Родители в Женеве. Затылок из фотобанка за сто девяносто рублей. Плакат на обоях. Бабушке восемьдесят два, и у неё последний Новый год. Пятнадцатый подряд последний. Брат - инспектор ДПС. Тётя - фельдшер, задаст профессиональные вопросы. Актёр Валера, Серый Волк, тройная ставка, Газпром, Снегурочка, бывшая, помирятся.

- Мне больше некого просить, - сказала она в конце. - Правда. У меня в Москве есть подруги, но у них мужья, и мужья все, извините, не годятся. У одного живот, у другого татуировка "Не забуду мать родную" на всю спину, а у нас баня. У меня в отделении есть медбрат Игорь, но Игорь заикается, когда врёт, а врать придётся много. Врачей просить бесполезно: кто женат, а кто не женат, тот дежурит. А вы... - Она посмотрела на меня. Снизу вверх, хотя сидела. - Я заказывала жениха на час, а ко мне пришёл "Муж на час". У вас на кармане вышито. Я решила, что это знак. Вы высокий. Вы не женаты, у вас нет кольца. Вы умеете перекрывать воду за четыре секунды. И вы, простите, всё равно ненавидите Новый год. Вам всё равно, где его ненавидеть.

Логика была безупречная. Я даже растерялся.

- Нет, - сказал я.

- Почему?

- Потому что я не играю на скрипке. Потому что я ем лук. Потому что у меня смена двадцать девятого. И потому что это бред.

- Это не бред. Это план Б.

- Это бред, - сказал я. - И он развалится в первые пятнадцать минут. Ваш брат пробьёт меня по базе. Ваша тётя-фельдшер спросит, чем стенокардия отличается от инфаркта, и я...

Я остановился.

Она смотрела на меня внимательно.

- И вы? - спросила она.

- И я скажу, что это одно и то же, - сказал я. - И вас выгонят из семьи. Нет.

- Не скажете, - сказала она. - Я вас научу. Я медсестра. Седьмой год в кардиологии, в Восточной больнице. Я вам за ночь в поезде объясню и стенокардию, и инфаркт, и шунтирование. На пальцах.

Медсестра, подумал я. Кардиология.

Я поставил стакан на стол. Очень аккуратно, чтобы не стукнуть.

Медсестра будет учить меня шунтированию. На пальцах. В поезде. Мама бы оценила.

- Нет, - сказал я ещё раз.

Она посидела ещё секунду. Потом встала. Положила красную папку на стол. Рядом с пирогом.

- Почитайте, - сказала она. - Пожалуйста. Если передумаете, поезд в четверг, в двадцать пятьдесят пять, Павелецкий, седьмой вагон. Если не передумаете, просто... выбросьте. Там нет ничего секретного. Там просто враньё. Сорок семь пунктов.

Она ушла. Дверь закрыла тихо. Как я вчера.

* * *

Я съел пирог.

Половину. Стоя, у окна, руками. С капустой и яйцом, ещё тёплый. Я сутки нормально не ел. Потом вытер руки о треники, сел и открыл папку.

"Легенда. Версия 7".

Сорок семь пунктов. Шрифт Times New Roman, двенадцатый кегль, полуторный интервал. Как курсовая.

"1. Ростислав существует. (Это главное.)"

Я засмеялся. Вслух. Один, на своей кухне, над папкой.

Я не смеялся, по-моему, с весны. Даша говорит, что не помнит, когда я последний раз смеялся. Мама говорит, что помнит, и называет дату. Я не стал проверять.

"5. Играет на скрипке. Семь лет музыкальной школы.

8. Не ест лук. Принципиально.

9. Аллергия на кошек.

12. Может сделать операцию в любых условиях. Однажды оперировал в самолёте. (Мама, это правда.)"

Я взял карандаш.

Не знаю зачем. Рука сама взяла. Как берёт ключ.

"14. Ростислав делает коронарное шунтирование по двадцать часов без перерыва. Один".

Я зачеркнул "двадцать часов". Подумал. Зачеркнул "один". Написал на полях, мелко: "Так не бывает. 4-6 часов. Если очень плохо, 8-10. Потом сам уже никакой. И один не оперирует никто".

Посмотрел на то, что написал.

Отложил карандаш.

Она медсестра, вспомнил я. Она знает, что так не бывает. Она написала это не для правды. Для мамы.

Потом взял карандаш обратно.

"19. Не пьёт. Совсем. Даже шампанское на Новый год. Хирургу нельзя".

На полях: "Можно. Если завтра не оперирует".

"22. Познакомились на Патриарших: я уронила Ремарка, он поднял".

"30. Называет меня Ника-клубника".

Тут я отложил карандаш надолго. Ника-клубника. Господи. Я представил, как говорю это вслух, в присутствии инспектора ДПС, и у меня заболели зубы.

Я дочитал до конца.

"47. Ростислав любит Нику больше жизни. (Мама, не плачь.)"

И сидел потом минут десять, глядя на этот пункт.

Потому что это была не легенда. Я вдруг это понял. Это было письмо. Длинное письмо девушки, которая хотела, чтобы её кто-то любил. Чтобы её кто-то поднял, когда она роняет Ремарка. Приносил кофе в постель. Ревновал. Делал предложение не на маркетплейсе, а на башне. Любил больше жизни. Хотя бы на бумаге. Хотя бы для мамы.

Я закрыл папку.

Телефон пиликнул. Даша.

Она прислала фотографию. Мамин стол. Праздничный, уже накрытый, хотя до Нового года было девять дней, мама всегда накрывает заранее, чтобы "посмотреть, как смотрится". Шесть тарелок. На каждой карточка. Мамин почерк, медсестринский, разборчивый, как в истории болезни: "Вера". "Даша". "Стёпа". "Олеся". "Инна". "Марго".

У Марго была тарелка с золотой каёмкой. Видимо, за осанку.

Под фотографией Даша написала: "Это не шутка. Беги".

Я посмотрел на фотографию. Потом на красную папку. Потом на часы. Семнадцать сорок.

Потом набрал диспетчерскую.

- "Муж на час", Жанна, - сказала Жанна.

- Жанна, это Бурцев. Мне нужен Палыч.

- Палыч на вызове. В Отрадном. Там у людей ёлка в стояк упала.

- Как ёлка может упасть в стояк?

- Бурцев, я пятнадцать лет на диспетчерской, - сказала Жанна. - Я уже ничему не удивляюсь. Что тебе от Палыча?

Палыч перезвонил через двадцать минут. Ему пятьдесят девять лет, он работает в фирме со дня основания, у него четыре внука, и он единственный человек в Москве, который любит работать в новогоднюю ночь. Говорит, двойная ставка и никто не пилит.

- С двадцать четвёртого по первое, - сказал я. - Все мои вызовы. Возьмёшь?

- Неделю? Под самый Новый год? - Палыч присвистнул. - А мне что?

- Двадцать третье февраля.

- Фиг тебе, а не двадцать третье, - сказал Палыч. - Двадцать третье я сам себе праздную. Восьмое марта.

- Восьмое марта у тебя жена.

- Вот поэтому и восьмое, - сказал Палыч. - Договорились. А ты куда, Стёп? Ты ж никуда не ездишь.

Я посмотрел на красную папку.

- В Саратовскую область, - сказал я. - Жениться.

Палыч молчал секунд пять.

- Ну ты даёшь, - сказал он наконец. - Ну ты, ёлки, даёшь. Поздравляю. Шланги с собой возьми, в деревне вечно всё течёт.

* * *

Поезд был только в четверг. Я собрался за пятнадцать минут, сразу, чтобы не передумать. Рюкзак, свитер, второй свитер, бритва, зарядка, документы. Подумал и сунул в рюкзак единственную белую рубашку. На всякий случай. Женихи, кажется, ходят в белых рубашках.

Потом посмотрел на жёлтый ящик с инструментами у двери.

Он мне не нужен, сказал я себе. Ты едешь в деревню на неделю изображать кардиохирурга. Тебе не нужны разводные ключи.

Я взял ящик.

Это привычка. Я без него как без рук. Там ключи, лён, фум-лента, две прокладки, гайки, плоскогубцы, фонарик. А под нижним лотком, в старом носовом платке, лежит ещё одна вещь. Я про неё не думаю. Она просто там лежит. Вожу с собой три года. Как другие носят в кошельке фотографию бывшей.

Я не стал её доставать. Закрыл ящик.

Счёт на ноль рублей так и остался на холодильнике, под помидором.

* * *

В девятнадцать ноль-ноль я поднялся на девятый этаж.

Позвонил. Она открыла не сразу. Я слышал, как она идёт к двери, медленно, шаркая, как ходят люди, которые уже ничего не ждут.

Открыла.

Тушь у неё размазалась. Не сильно. Под одним глазом чуть-чуть, под другим чуть больше. Она плакала, понял я. И потом умылась, и снова накрасилась, и снова плакала. За её спиной в коридоре стоял чемодан. Розовый, с наклейкой "Хрупкое". Собранный за два дня до поезда. И пакет, из которого торчала коробка конфет и бутылка "Советского".

Она смотрела на меня. На рюкзак. На жёлтый ящик.

- Я не играю на скрипке, - сказал я.

Она моргнула.

- А на чём играете? - спросила она. Голос был хриплый.

- На нервах, - сказал я. - Профессионально.

Она засмеялась. Это было неожиданно, и для неё, кажется, тоже. Короткий, удивлённый, сорванный смех, как будто внутри у неё что-то лопнуло. Шланг четырнадцатого года. Она закрыла рот ладонью. Потом убрала ладонь.

- Вы серьёзно?

- Условия, - сказал я. - Первое. Ваши сорок пять тысяч оставьте себе. Купите новый шланг. На залив тоже.

- А потолок?

- Про потолок поговорим потом.

Помидор на моём холодильнике, наверное, покраснел ещё сильнее.

- Второе, - сказал я. - Лук я ем. Ваш Ростислав может не есть, а я буду.

- Хорошо.

- Третье. Если ваша бабушка заставит меня играть на скрипке, я сломаю себе руку. Сам. Заранее.

- Хорошо.

- Четвёртое, - сказал я. - Без поцелуев.

Она подняла брови.

- Я и не собиралась.

- Вот и хорошо, - сказал я. - Где ваш Ремарк? Я должен знать, что я поднимал.

Она смотрела на меня ещё секунду. Потом вдруг шагнула вперёд, так быстро, что я не успел отступить. И обняла. Коротко, крепко, лбом мне в грудь, туда, где у меня на свитере было бы вышито "Бурцев", если бы это был комбинезон. Пахло от неё лавандовым кондиционером и почему-то мандаринами.

- Спасибо, - сказала она мне в свитер.

Я стоял с рюкзаком на одном плече и с ящиком в руке и не знал, куда деть вторую руку. Положил ей на спину. Неуверенно. Как кладут ладонь на трубу, чтобы проверить, горячая ли.

Горячая, подумал я.

Она отпустила меня. Отступила. Вытерла глаза. Размазала тушь окончательно.

- Пункт третий, - сказала она. - Ростислав очень сдержанный. Не обнимается при людях.

- А без людей?

- А без людей, - сказала она, - я не писала. - И пошла за чемоданом. - Меня, кстати, Ника зовут.

- Я знаю, - сказал я. - Весь дом знает. Вы вчера очень громко это объясняли.

Она застыла с чемоданом в руке. Покраснела до ушей.

- А вас?

- Степан.

- Степан, - повторила она. Как пробуют незнакомое блюдо. - Стёпа. Нет. Ростислав. Привыкайте. - Она посмотрела на меня, на мои треники, на мою трёхдневную щетину. - Господи. А билет. Билет у меня на Пупкова.

- Я не Пупков, - сказал я.

- Я вижу, - сказала Ника Сорокина. - Это вообще ни разу не Пупков.

До поезда было два дня. Двадцать третьего у неё сутки в больнице, двадцать четвёртого вечером Павелецкий. Сорок семь пунктов легенды. Я посчитал: двадцать три с половиной пункта сегодня и двадцать три с половиной в поезде.

Справимся, решил я. Если не спать.

Глава 3. Легенда

Ника

Чат "Родня (Ключи)", 24 декабря, 21:03

Мама: Вы в поезде???

Ника: да!

Мама: Ростислав рядом??

Ника: рядом

Тётя Шура: пусть скажет что-нибудь голосовым

Ника: он спит

Кристина: в девять вечера?

Гоша: подозрительно

Билет у Валеры был именной.

Я знала это и раньше, просто как-то не думала. Накануне у меня были последние сутки перед отпуском, после них я поспала четыре часа и в тот вечер думала странно, кусками: вот такси, вот Павелецкий, вот табло, вот Степан Бурцев несёт мой розовый чемодан с наклейкой "Хрупкое" так, как будто это его чемодан и он им немного стесняется. И только у турникета на перрон до меня дошло, что наше "что-нибудь придумаем" так ничего и не придумало. Два дня Степан обновлял сайт с билетами, и два дня в нашем поезде не было ни одного свободного места. На паспорт Степана нет ничего. Есть только билет на Валерия Пупкова, который сейчас примеряет бороду для Газпрома.

- Кассы, - сказал Степан. Не спросил. Просто развернулся и пошёл.

До отправления было тридцать восемь минут. В кассе стояла очередь из пяти человек, и все пятеро ехали домой на Новый год и были не в настроении. Кассирша посмотрела на Степана поверх очков и сказала:

- В фирменный на сегодня ничего нет. Плацкарт есть в пассажирский, завтра, в шесть утра.

- Посмотрите ещё раз, - сказал Степан.

Он не повысил голос. Он вообще почти никогда не повышает голос, я это потом поняла. Он просто смотрит. Спокойно и долго. Как будто ждёт, что мир сам поймёт, что был не прав. Кассирша посмотрела ещё раз. Потом ещё. Потом сказала "о".

- Вернули час назад, - сказала она. - Седьмой вагон, купе, место пятнадцать. Нижнее.

Я заглянула в свой билет. Седьмой вагон. Место шестнадцать. Верхнее.

Я купила его для себя. А нижнее, пятнадцатое, - для Валеры. Чтобы актёру было удобно. Чтобы выспался перед ролью. Валера три дня обещал его сдать, "вот прямо сейчас, Ник, вот уже", и сдал час назад, между двумя корпоративами.

И его купил Степан.

- Судьба, - сказала проводница, когда проверяла наши паспорта у вагона. Полная, в форменной шапке набекрень, на шапке брошка-снежинка. На бейдже "Лариса". - Я в рейсах двадцать лет. Если человек сдаёт место, а его тут же покупает другой к той же девушке, это судьба. Проходите, молодые.

- Мы не молодые, - сказал Степан.

- Вы ещё какие, - сказала Лариса.

Вагон у Ларисы был наряженный. По всему коридору, под потолком, тянулась серебряная мишура, на каждой двери купе висел бумажный снеговик, а на титане с кипятком, прямо на краю, стояла крошечная ёлка в горшке, с тремя шариками и гирляндой на батарейках. Гирлянда мигала красным и зелёным. Пахло углём, кофе из пакетиков и мандаринами: кто-то в соседнем купе уже чистил их и складывал кожуру на столике горкой.

Я остановилась у этой ёлки на титане. Сама не знаю почему. Мне вдруг стало так тепло, как бывает только в детстве, когда едешь к бабушке на Новый год и знаешь, что утром будет снег до окон, пироги и подарки под ёлкой.

Только в детстве я не везла с собой фальшивого жениха.

* * *

В купе уже сидели двое.

На нижней полке у окна - пожилая дама в лиловом берете. Маленькая, сухая, с острым носом и глазами, как у воробья, который прицеливается к крошке. Рядом с ней на столике стояли три банки. Огурцы, помидоры и что-то тёмное, похожее на баклажаны. Банки были перевязаны капроновыми колготками, чтобы крышки не слетели.

На верхней полке над ней кто-то уже лежал. Лицом к стене. В синем спортивном костюме. От него пахло пивом, тепло и уютно, как от кота.

- Римма Марковна, - сказала дама и протянула мне руку. Сухую, как пергамент. - Сорок лет кассиром в Саратовском цирке. Я людей насквозь вижу. Вы кто друг другу?

- Жених, - сказал Степан.

- Невеста, - сказала я одновременно.

Римма Марковна посмотрела на нас. На меня. На Степана. На то, как мы стоим: я у двери, он у окна, между нами розовый чемодан, как пограничный столб.

- Ага, - сказала она. - Ну-ну.

Мужчина на верхней полке захрапел. Внезапно, с места в карьер, как будто включили перфоратор.

- Это Николай, - сказала Римма Марковна. - Он с Рязани. То есть он в Рязани сядет, но он уже сел. Он сразу такой.

Поезд тронулся в двадцать пятьдесят пять. Ровно. Москва поплыла назад: огни, огни, стройки, огни, заснеженные гаражи, огни. Я смотрела в окно и думала, что ещё есть время. Можно сойти на первой станции. Можно позвонить маме и сказать, что Ростислава вызвали на срочную операцию. В самолёте. Пункт двенадцать. Он же однажды оперировал в самолёте.

- Давайте, - сказал Степан.

Я обернулась.

Он сидел на своей нижней полке, вытянув ноги через всё купе. Ноги кончались где-то у Риммы Марковны. В руках у него была красная папка.

- Что давайте?

- Экзамен, - сказал он. - Вы ведь хотите меня проверить. У вас на лице написано. Давайте. Пока не поздно сойти.

Римма Марковна поставила локти на столик и подпёрла подбородок кулачками. Как в первом ряду цирка.

* * *

- Как зовут вашу маму? - спросила я.

- Мою или вашу?

- Ростислава.

- Не знаю, - сказал Степан. - У него мама в Женеве.

- Зовут как?

Он заглянул в папку.

- Тут не написано.

Я выхватила у него папку. Пролистала. Тридцать шестой пункт: "Родители Ростислава живут в Женеве". И всё. Как их зовут, я так и не придумала. Полгода. Мама ни разу не спросила. Мама спрашивала, какого цвета у него глаза и ест ли он борщ, а как зовут его маму, не спросила ни разу.

- Элеонора, - сказала я. - Элеонора Карловна.

- Карловна, - повторил Степан. - Она немка?

- Швейцарка.

- А Вениамин?

- Вениамин... наш. Русский. Уехал за ней.

- Романтично, - сказала Римма Марковна.

Я посмотрела на неё. Она посмотрела на меня. Невинно, как воробей.

- Дальше, - сказала я. - Где мы познакомились?

- Вы меня затопили.

- Нет! - Я ткнула пальцем в папку. - Пункт двадцать два. Патриаршие пруды. Я уронила Ремарка, вы подняли.

- Какого Ремарка?

- "Три товарища".

- А я думал, "Триумфальную арку", - сказал Степан. - Там тоже про врача.

Я замолчала.

- Вы читали Ремарка?

- В школе, - сказал он. - Нас заставляли. У нас была суровая учительница литературы, она считала, что мальчикам полезно читать про то, как все умирают.

- И как?

- Полезно, - сказал Степан.

Римма Марковна кивнула. По-моему, она одобряла.

Я перевернула страницу. Дальше шло главное. Медицина. Я полгода боялась этого раздела больше всего. Если что-то и развалит легенду, то вот это: тётя Люба и её "профессиональные вопросы".

- Чем вы занимаетесь? - спросила я. Строго. Как тётя Люба.

- Я кардиохирург.

- Что такое коронарное шунтирование?

Степан задумался. Посмотрел в потолок. Почесал щетину.

- Это когда шунтируют, - сказал он. - Коронарно.

У меня похолодело в животе.

- Вы издеваетесь?

- Нет. А что, неправильно?

- Это... - Я набрала воздуха. Семь лет я каждый день вижу это слово в выписках. - Это когда коронарная артерия забита, и в обход неё вшивают сосуд. Вену из ноги или артерию из грудной стенки. Кровь идёт по шунту, в обход бляшки. Обходной путь. Понятно?

- Вот, - сказал Степан. - Я так и сказал. Шунтируют. Коронарно.

- Вас разорвут. - Я схватилась за голову. - Тётя Люба вас разорвёт. На пельмени. Она спросит про давление, про кардиограмму, про таблетки, про всё, она двадцать восемь лет в ФАПе... А вы скажете "шунтируют коронарно"...

- Можно, я? - сказала Римма Марковна.

Мы оба посмотрели на неё.

- Я сорок лет в цирке, - сказала она. - У нас был фокусник, Аристарх Петрович, он двадцать лет выдавал себя за мага из Бомбея. Знаете, как он не попадался? - Она подняла палец. - Он никогда ничего не объяснял. Его спрашивают: как вы распиливаете женщину? А он смотрит вот так, - Римма Марковна посмотрела на меня так, что мне захотелось распилиться самой, - и говорит: "Это профессиональная тайна". И всё. И люди уважали.

- Профессиональная тайна, - повторил Степан. С удовольствием.

- Это не цирк! - сказала я. - Это моя семья!

- А какая разница? - спросила Римма Марковна.

Я открыла рот. Подумала про маму, тётю Шуру, Гошу с базой и близнецов с плакатом "МЫ СЛЕДИМ". Закрыла рот.

И тут увидела.

На полях моей легенды, рядом с пунктом четырнадцать, был карандаш. Мелкий, наклонный почерк. Тот самый, которым было написано "Шланг 2014 г.". "Двадцать часов" было зачёркнуто. "Один" тоже. А рядом:

"Так не бывает. 4-6 часов. Если очень плохо, 8-10. Потом сам уже никакой. И один не оперирует никто".

Это была правда. Я это знала, я семь лет встречаю их пациентов после операционной. Но я это знала, потому что я медсестра. А он мастер на час.

И у девятнадцатого пункта: "Можно. Если завтра не оперирует".

Я подняла глаза.

- Это вы написали?

- Я.

- Откуда вы знаете, сколько длится шунтирование?

Он посмотрел на меня. Спокойно. Долго. Как кассирше.

- Профессиональная тайна, - сказал он.

Римма Марковна захлопала. Сухими ладошками, тихо, как в цирке, когда номер удался.

- Погуглил, - сказал Степан. - Пока пирог ел.

Я не знаю, поверила я или нет. Наверное, поверила. Мне очень хотелось поверить. Человек, который знает, сколько длится шунтирование, потому что погуглил, - это хорошо. Это помощь. Человек, который знает это сам, - это вопрос. А вопросов у меня в жизни и так было сорок семь.

* * *

В вагоне-ресторане он заказал селёдку с луком.

Он сделал это нарочно. Я видела. Он посмотрел в меню, посмотрел на меня, сказал официантке: "Селёдку. С луком. Лука побольше". И когда принесли, взял кольцо лука, поднял, посмотрел сквозь него на меня, как в подзорную трубу, и съел.

- Пункт восемь, - сказала я.

- Ростислав не ест, - сказал Степан. - Я ем. Мы договорились.

- Вам целовать... - Я осеклась. - То есть. Неважно.

- Пункт четвёртый наших условий, - сказал он. И взял второе кольцо. - Без поцелуев. Значит, мне можно лук.

Логика у него была ужасная. Безупречная и ужасная.

За окном вагона-ресторана было темно, и в темноте плыли огни. Редкие, жёлтые. Деревни. Переезды. Заснеженные будки. Ресторан был почти пустой. Только у буфета сидели два проводника и ели пельмени, и третий, молодой, спал, положив голову на руки.

- Можно вопрос? - сказал Степан. - Не по легенде.

- Можно.

- Почему кардиохирург? Почему не стоматолог, не юрист? Вы могли выбрать кого угодно. Ростислав мог быть кем угодно.

Я крутила в пальцах стакан с чаем. В подстаканнике, с гербом РЖД. Стакан звенел о подстаканник, мелко, как колокольчик.

- Потому что сердце, - сказала я. - Понимаете? Мама всегда хотела, чтобы я была врачом. А я недобрала два балла на лечебный и пошла в медколледж. Медсестра. И стишки пишу. А Кристина замужем. А Гоша в ДПС. А я медсестра со стишками. И мне хотелось... ну... чтобы было что-то серьёзное. Я семь лет меняю капельницы и вожу на каталках пациентов, а сердце в руках держат хирурги. Мне хотелось, чтобы рядом со мной был человек, который держит в руках сердце. Настоящее. Который спасает. Чтобы мама сказала: ого, Ника. Ого.

Он молчал. Смотрел в окно.

- Глупо, да? - спросила я.

- Нет, - сказал он. Тихо. - Не глупо.

И больше ничего не сказал. Но взял третье кольцо лука и положил обратно на тарелку. Не съел.

* * *

Ночью я не спала.

Римма Марковна легла в десять, сняв берет и надев вместо него сеточку. Николай с Рязани храпел, как будто дробил асфальт. Степан лёг на своё нижнее место, не раздеваясь, в свитере, повернулся на бок и заснул мгновенно. Секунду назад лежал с открытыми глазами - и уже спал. Как будто в нём кто-то выключил свет. Так спят люди, которые много лет спали урывками. Я это знаю, у меня папа так спал, когда водил автобус по ночному маршруту.

Я лежала на верхней полке, в пижаме с оленями, и смотрела в потолок, до которого было сантиметров сорок.

Потом слезла и вышла в коридор.

Коридор был длинный, тёмный, с дорожкой на полу и с тусклыми лампами под потолком. Окна были чёрные. А потом не чёрные: снег. Поля. Белые, бесконечные, под луной, и по ним бежала тень от поезда, длинная, с квадратиками окон. Я стояла и смотрела, как бежит наша тень. Где-то в этих квадратиках была я.

bannerbanner