Сильнее власти

— Ира, не перекручивай. Я правда пытался. Если бы всё получилось, ты бы сейчас по-другому разговаривала.

Аргументы просто класс!

— Но не получилось. А бумага на мне.

— Ты сама её подписала.

Вот тут меня словно пощёчиной приложило.

— Что?

— Ир, я тебя не заставлял.

Я вскочила из-за стола. Ну это уже ни в какие ворота!

— Ах вот как?! Ты притащил мне очередную свою супертему, клялся, что через два месяца всё вернёшь, а теперь выясняется, что я сама виновата, потому что тебе поверила?!

— Я не говорю, что ты виновата. Мы оба понимали, что это бизнес. Там всегда есть риск.

— Ты понимал. Это был твой бизнес. Я понимала только одно: мой муж просит меня помочь и обещает за всё отвечать.

— Ира, что ты сейчас от меня хочешь?

— Для начала услышать: «Да, я всё испортил и сам буду это исправлять».

— И что от этой фразы изменится?

Наконец до меня дошла Вадимова арифметика: когда речь шла о будущих миллионах, он говорил «я». А как пришло нести ответственность за долги — сразу вспомнил, что мы семья.

Но я всё ещё цеплялась за надежду, что хотя бы теперь он предложит какой-то выход.

— И что ты собираешься делать? — с надеждой в голосе спросила я его.

— Я не знаю.

Ну отлично. Не знает он.

— Так ты собираешься их возвращать?

— Сейчас не могу. У нас с Кристиной новый проект. Деньги уже вложены. Если сейчас их вытащить, всё встанет…

Я даже дослушивать не стала.

— То есть деньги у тебя есть?

— Я же сказал: они вложены. Это не свободные деньги.

— Понятно. На новую жизнь деньги есть. На старые долги — нет.

— Не начинай опять про Кристину, — оборвал Вадим. Вот кому, оказывается, срочно требовалась защита.

— Да мне плевать уже на Кристину! — Я наклонилась к нему через стол. — Ко мне домой пришли два мужика и сказали, что если денег не будет, я буду отрабатывать по-другому. Ты вообще понимаешь, о чём речь?

— Они тебя просто пугают, — уверенно заявил он.

— Отлично. Тогда поезжай завтра на овощебазу вместо меня и объясни им, что они просто пугают.

— Ир, не глупи. — Вадим сразу перешёл к юридической стороне вопроса. —Долг не оформлен не на меня. Я туда приеду — только хуже сделаю. Попробуй договориться. Объясни ситуацию. Может, разрешат отдавать частями.

Я опустилась обратно на стул. Всё ещё хотелось верить, что я неправильно его понимаю.

— Ты сейчас серьёзно предлагаешь мне самой договариваться с братвой из-за твоего долга?

— А что ещё делать?

— Например, отвечать за то, что ты натворил.

И тут я вспомнила ещё об одном человеке, ответственность за которого Вадим тоже оставил где-то между старой и новой жизнью.

— А Арина?

— Что Арина?

От самого вопроса захотелось рассмеяться. Только смешного там уже ничего не было.

— Очень хороший вопрос. Ты уже неделю не живёшь дома. Ты хоть раз спросил, нужны ли ей деньги?

— Я же сказал, что буду помогать.

— Когда?

— Как только с проектом раскрутимся.

— А до этого она что должна делать? Тоже попробовать договориться?

Он начал раздражаться. Разговор всё никак не хотел заканчиваться удобным для него способом.

— Ир, ну не надо сейчас делать из меня отца, который бросил ребёнка. Я её люблю. Буду приезжать. Деньги появятся — буду давать.

Деньги появятся.

Удивительная система. Дочь подождёт. Долг подождёт. Я разберусь. Зато новый проект с Кристиной ждать не мог.

С Кристиной у него было будущее. Новые проекты. Новые деньги. Новая жизнь. Мне доставалось прошлое. Дочь. Долг. И все последствия решений, которые принимал он.

Вадим посмотрел на часы. Потом ещё раз, уже демонстративно.

— Мне правда пора. Меня ждут. Потом договорим.

— Вадим, никакого «потом» нет. Мне завтра ехать к этим людям.

— Ир, ну я сейчас всё равно ничего не решу. Правда, Ир. Не сейчас.

Он пошёл в прихожую. Обулся быстро, почти торопливо, снял с вешалки дублёнку.

И только теперь я окончательно поняла: он не собирался ничего решать. Ни сегодня. Ни завтра. Возможно, вообще никогда.

Да он сбегает! Трус.

На пороге Вадим обернулся.

— Ир, ну ты же всегда выкручивалась. Ты сильная. Ты справишься.

Вот она, оказывается, какая замечательная штука — сильная жена. Можно бросить её с ребёнком, оставить ей свой долг и успокоиться: ничего, не сдохнет.

А потом ещё и похвалить за силу характера.

В следующую секунду дверь захлопнулась.

Я стояла с открытым ртом и пыталась осознать происходящее.

Вадим отказался отвечать за долг. За семью. За собственную дочь. И ничего не произошло. Земля не разверзлась, милиция его не арестовала, небеса не потребовали немедленно вернуться и всё исправить. Он просто надел дублёнку и ушёл в свою новую жизнь. А его старая жизнь осталась со мной.

Итак, мужа у меня больше не было. Зато остались ребёнок, больная мама и двенадцать тысяч долларов долга.

Неплохой обмен. Особенно с учётом курса.

Но ничего страшного!

Вадим сказал, что я справлюсь.

Оставалось выяснить одну мелочь: как именно.

Глава 4. Дружба

Я проплакала всю ночь. Сильнее, чем после ухода Вадима.

Тогда было больно. Теперь — страшно. До настоящего отчаяния, когда сколько ни крути ситуацию в голове, выхода всё равно не находишь.

Маме я решила ничего не говорить. Ей сейчас требовались лекарства и спокойствие. Мои долги в рецепт точно не входили.

Что делать?

Если продать всё, что у меня было, братве хватило бы разве что на скромный ужин.

Двенадцать тысяч сразу я не найду. Значит, нужны были две вещи: время и работа, на которой можно зарабатывать не тысячу сто рублей в месяц.

С работой хотя бы появилась зацепка.

Лиза.

Мы дружили ещё с художки. Вместе рисовали гипсовые головы, прогуливали последние занятия, ездили на этюды и несколько лет совершенно серьёзно собирались стать великими художницами. Потом жизнь наши великие планы слегка подкорректировала. Я вышла замуж, родила Арину и осталась в Брянске. Лиза уехала в Москву и устроилась дизайнером.

Созванивались мы теперь редко. У обеих была своя жизнь, свои заботы. Но дружба никуда не делась. Просто стала междугородней.

Ещё в прошлом году Лиза звала меня к себе. Рассказывала, что дизайнеры в Москве нужны постоянно, работы много и деньги совсем другие.

Тогда я даже всерьёз не рассматривала её предложение. Куда ехать? Здесь Вадим, Арина, мама, работа. Здесь вся моя жизнь.

За последнюю неделю один пункт из списка самоустранился, а вместо него появилось двенадцать тысяч причин наконец прислушаться к Лизе.

Я набрала её номер, ни секунды не сомневаясь, что она поможет.

— Лиз, у меня проблемы. Большие, — выдала я вместо приветствия.

— Что случилось? — сразу спросила она.

— Вадим ушёл. К другой.

— Вот козёл, — вынесла Лиза короткий и, на мой взгляд, совершенно справедливый приговор.

— Это, Лиз, сейчас самая приятная часть истории.

— Ир, ты меня пугаешь.

— Он оставил на мне долг. Большой.

Лиза не перебила. А для неё это уже само по себе было серьёзным признаком.

— И что ты собираешься делать?

— Вот поэтому звоню. Помнишь, ты говорила про работу в Москве? Предложение ещё действует?

— Конечно действует. Приезжай, — ответила она сразу.

— Лиз, у меня ребёнок, денег почти нет и проблемы размером с небольшую африканскую страну.

— Первое время у меня поживёшь. Работу найдём.

— У тебя однушка.

— И что? Мы с тобой в художке в подсобке на двух табуретках спали. Как-нибудь разместимся.

И всё. Без условий. Без процентов. Просто приезжай.

С будущим стало чуть понятнее.

Оставалось решить, как пережить завтра.

Единственный выход — договариваться. Просить, чтобы разрешили возвращать долг частями.

Только как с ними договариваться?

Ответ нашёлся неожиданно.

Витька Трошин, мой друг детства. Лет с тринадцати весь район знал его как Танка.

Эта кличка прилипла после одной драки у гаражей. Витьку тогда хорошенько приложили металлической трубой по спине. А он вместо того, чтобы упасть, пошёл дальше на троих. Через несколько минут все трое уже лежали, а Витька всё ещё стоял.

И в разговорах он был таким же. Не орал, не суетился, не угрожал впустую. Просто давил спокойно и до тех пор, пока человек либо соглашался, либо начинал сильно жалеть, что не согласился сразу.

Ещё в школе он загремел по малолетке за грабёж. Но воспитательная колония Витьку почему-то не перевоспитала, и после освобождения он окончательно ушёл в криминал.

Чем именно он занимался сейчас, я не знала.

Зато знала другое: за своих Танк порвёт любого. А мы с ним всегда были в хороших отношениях.

***

Витьку я нашла в тот же день.

Встретились вечером. Я рассказала всё: про предательство Вадима и долги.

Танк дослушал до конца.

— Вот сучонок, — сказал он про Вадима. — Совсем берега попутал.

— Вить, мне надо с ними договориться. Чтобы разрешили платить частями. Сходи со мной, пожалуйста.

Он даже не задумался.

— Конечно, схожу. Сначала только выясню, кто они.

На следующий день Витька сам заехал за мной, и мы поехали на встречу.

По дороге он рассказал, что успел выяснить.

— Парни из Исаковских. В принципе, договориться можно. Я поговорю.

— А Вадим?

Танк выругался матом.

— Сучонка твоего они не тронут. У него теперь связи появились, есть кому за него вписаться. Так что долг, похоже, тебе отдавать придётся.

Ну да. Себя он обезопасил. Про жену с ребёнком как-то забыл.

— Где деньги брать будешь?

— В Москве.

— Конкретнее?

— Я художку закончила, потом наш педагогический — изо и черчение. Лизу помнишь? Мы с ней ещё в художке вместе учились. Она в Москву уехала.

— Ну и отлично, — ответил Витька.

***

На старой овощебазе нас ждали трое.

Все трое в кожанках. Коротко стриженные, крепкие. У одного на пальце блестела тяжёлая печатка, другой лениво перебирал чёрные чётки. Третьего я уже видела у своей двери.

Тот, что с чётками, оказался Серым.

— Ну что, Ирина, — протянул он. — Как долг отдавать будем?

Подбородок я задрала повыше. Очень хотелось, чтобы со стороны это выглядело как смелость.

Молчала.

— Мужики, договоримся, — начал Витька. — Денег сразу нет. Будет отдавать частями.

Один из них подошёл ко мне.

— А может, деньгами и не надо?

Его ладонь вдруг легла мне на грудь и крепко сжала через куртку.

Я дёрнулась назад и ударила его по руке.

— Грабли свои убери.

Все трое заржали.

— Да ладно тебе. Чего целку строишь? Баба симпотная. Поработаешь годик на точке — ещё кайфанёшь. Уходить не захочешь.

— Руку от неё убрал, — спокойно сказал Танк, даже голос не повысил.

Смех закончился не сразу, но закончился.

— Ира со мной с детства. Наши отцы вместе работали. Ещё раз кто-нибудь её пальцем тронет — дальше уже со мной разговаривать будете.

Мужик отступил. По-видимому, проверять Танка на прочность никто особенно не рвался.

— Ты за неё вписываешься? — спросил Серый.

— Вписываюсь.

— Тогда если пропадёт — спрос с тебя.

— Не вопрос.

Вчера мой собственный муж объяснял мне, почему он ни за что не отвечает. А сегодня человек, который вообще ничего мне не был должен, добровольно принимал на себя чужой вопрос.

А дальше Витька начал разруливать.

— В натуре, мужики. Давайте по понятиям. Косяк не её — мужика её. Она не крыса, не кидала вас, не прячется. Бабу с ребёнком за чужой косяк щемить — западло. Хотите бабки делать — коммерсов щемите, их вокруг как грязи. А она вам долг закроет. Частями. Но отдаст.

Я слушала и тихо офигевала. Витька, похоже, родился дипломатом. Просто не в той семье.

К моему удивлению, братва постепенно перестала ухмыляться. Серый перестал перебирать чётки и слушал внимательно.

Танк продолжал:

— Она такая же, как мы, с района. Не мажорка, не упакованная какая. Сама пашет, мелкую тянет, мать больную на себе волочёт. Чё вы как волки позорные с неё последнее выжимаете? Таких не прессуют. Таким подняться дают. Тем более она пришла сама. Не бегает, не морозится. Значит, будет платить. Без кидалова.

— Сколько? — наконец спросил Серый.

Вот тут разговор уже пошёл не про понятия, а про деньги.

Суммы, сроки, число каждого месяца.

И я выдохнула: Танк их всё-таки продавил.

Серый ещё немного покрутил чётки.

— Ладно. Будешь платить каждый месяц. Без задержек. И прятаться не вздумай. Найдём.

— Хорошо.

Он посмотрел на меня тяжело.

— День просрочки — и поедешь в бордель к братве общей подружкой долг отрабатывать. Танк второй раз тебя не вытащит. Поняла?

— Поняла.

Витька полез во внутренний карман куртки и достал несколько купюр.

Пятьсот долларов. Я таких денег разом в жизни не видела.

Он протянул их Серому.

— Первый платёж. И следующие три месяца девку не дёргаете. Пусть хоть немного поднимется.

Серый пересчитал деньги.

— Добро. Три месяца.

Потом ткнул чётками в мою сторону:

— Смотри, Ира, чтоб без движухи лишней.

До машины я дошла нормально.

А стоило закрыть дверь — всё моё геройство осталось где-то на овощебазе. Слёзы полезли сами.

— Вить… спасибо тебе. Если б не ты, я б с этой базы точно не домой поехала.

— Да хорош.

— Пятьсот долларов! Я тебе их вообще когда отдам?

— Не надо мне ничего отдавать. Считай, благотворительность.

Я уставилась на него сквозь слёзы.

— Вить, пятьсот баксов — многовато для благотворительности.

— Своим помогать надо, Ириш. Тем более ты же понимаешь, что заработаны они не совсем честным путём.

— Понимаю.

Каким именно нечестным путём были заработаны эти пятьсот долларов, уточнять я не стала.

Он довёз меня до дома

— Вить… Спасибо тебе. Правда.

— Да хорош, Ириш. По одному нас всех продавить можно. А когда за тебя есть кому вписаться — расклад уже другой.

Я его крепко обняла. И раз уж сегодня Витька спас мою жизнь, оставалось добить его ещё одной просьбой.

— Я сейчас немножко обнаглею. Но всё-таки спрошу. Займёшь рублей триста на дорогу до Москвы?

— Да не вопрос. — Он полез в карман, достал три сотни и протянул мне. — Отдавать не надо.

Глава 5. Цена

Москва. Март 2001 года

К девяти утра у меня на столе лежали три варианта сделки по покупке контрольного пакета акций промышленного предприятия ОАО «Энергокабель» в Свердловской области за восемьдесят пять миллионов.

Ни один меня не устраивал.

— Владимир Алексеевич, — сказал финансовый директор Красков. — Второй, на мой взгляд, оптимальный. Если сохранить действующее руководство предприятия, мы снизим операционные риски и…

— Нет.

Он замолчал.

Заключение аудиторов подтверждало ровно то, что я увидел ещё при первом просмотре. Цифры сами по себе проблемой не являлись. Проблемой обычно были люди, которые либо не умели их читать, либо рассчитывали, что я не стану читать внимательно.

— Здесь обязательства перед поставщиками на четыре миллиона восемьсот тринадцать тысяч. Почему они не учтены в стоимости?

— Они оспариваются.

— В каком суде?

Начальник юридического управления открыл папку.

— Иск пока не подан. Есть протокол разногласий и претензионная переписка.

— Тогда обязательства не оспариваются. Их просто не хотят платить.

— Но формально…

— Формально долг существует.

Дальнейшие расчёты были очевидны.

— Стоимость снижаем на всю сумму обязательств плюс десять процентов на риск. Действующего генерального директора увольняем сразу после перехода права собственности.

— Но, Владимир Алексеевич, при такой цене собственники могут отказаться.

— Значит, откажутся.

— Мы два месяца готовили сделку.

— И что? Потраченные два месяца не делают плохую сделку хорошей.

Начальник юридического управления предложил:

— Возможно, имеет смысл оставить генерального хотя бы на переходный период. У него связи с администрацией области, поставщиками и…

— Человек, который пытался скрыть от покупателя почти пять миллионов обязательств, не будет управлять моим активом ни одного дня.

— Но…

— Решение принято.

В комнате стало тихо. А меня устраивала тишина после правильно принятого решения.

— Новые условия собственникам отправить сегодня до двенадцати. Юридическому управлению — проверить все договоры за последние три года. Отдельно залоги, поручительства и взаимозависимых контрагентов. Если ещё что-то найдёте после подписания сделки, отвечать будете лично. Свободны.

Совещание закончилось. Красков, однако, остался.

— Владимир Алексеевич, я всё-таки считаю, что мы слишком жёстко…

— Ваше мнение я уже услышал.

— Я просто хотел объяснить…

— Не надо.

Объяснения появились слишком поздно.

— Вы должны были обнаружить эти обязательства до того, как документы попали ко мне. Не обнаружили. Теперь объяснения мне не нужны.

— Мы сделали всё, что могли.

Вот этого я особенно не любил.

— Нет. Вы сделали всё, что сочли достаточным. Оказалось недостаточно.

Мой отец фразы типа «мы сделали всё, что могли» и «старался» считал разновидностью оправдания. Их придумали люди, которым нечего предъявить вместо результата.

В детстве на мои объяснения он всегда отвечал одинаково:

— Сделал?

Если ответ был «нет», всё остальное значения уже не имело.

Ни усталость, ни причины, ни попытки.

Результат либо есть, либо его нет.

И в данном вопросе с отцом я был полностью согласен.

Когда Союз начал разваливаться, отец быстро понял одну простую вещь: власть меняла форму.

Раньше она находилась в кабинетах, должностях и партийных билетах. Теперь — в собственности.

Он был партийным функционером. Связей и информации хватало, поэтому, после развала Союза отец стал скупать акции предприятий. Меня довольно быстро втянул в дела.

Сначала переговоры и документы, потом поездки, директора, сделки. К началу девяностых я фактически стал его правой рукой.

У отца есть дочь от первого брака, моя старшая сестра. Бизнесом она никогда не занималась. С моей матерью он к тому времени тоже уже развёлся, поэтому наследство распределил заранее: сестре — деньги и недвижимость, предприятия и доли — мне.

В его логике всё было просто: делом должен заниматься тот, кто умеет его делать.

В девяносто пятом отца убили.

Передел собственности. Для тех лет почти обычная история.

Отец собирал активы несколько лет.

Заплатил за них жизнью.

Его смерть стала для меня не только личной трагедией. Она в одночасье изменила положение дел в бизнесе. Те, кто ещё вчера исправно выполнял обязательства, вдруг начали пересматривать договорённости. Некоторые партнёры решили, что теперь можно разговаривать со мной совершенно иначе. А кое-кто и вовсе посчитал, что настало подходящее время забрать то, что отец собирал годами.

Первые годы вопрос стоял не в том, сколько я заработаю. Вопрос был проще: сохраню ли то, что осталось.

Сохранил.

Потом начал приумножать.

Угрозы тогда тоже были обычным делом. Звонили домой, передавали через знакомых, однажды обстреляли машину. Охрана после этого стала такой же частью жизни, как водитель и ежедневник.

В кабинет вошла Вера Андреевна.

— На сегодня изменения. В час банк, в три металлурги, в пять юристы. В восемь звонок с немцами.

— Хорошо.

— Обед куда поставить?

— Некуда.

— Вчера тоже было некуда.

— Значит, сегодня ничего не изменилось.

Она положила передо мной ещё одну папку.

— Аудиторское заключение по Нижнему. Там всё проверили.

— Оставьте.

Вера Андреевна вышла.

Последние лет десять я жил примерно одинаково: работа, машина, встречи, снова работа. Сон помещался туда, куда удавалось его вставить. Организм периодически пытался возражать. Я обычно не принимал возражения к рассмотрению.

К тридцати восьми годам у меня были предприятия, недвижимость, связи и почти не было дней, которые принадлежали бы только мне.

Работа давно перестала занимать часть жизни. Она просто заняла её целиком.

Власть редко достаётся бесплатно.

Отец заплатил за свою жизнью.

Мне пока обходилось дешевле. Временем. Сном. Нервами. Необходимостью всё проверять самому и никогда до конца не расслабляться.

Я считал цену приемлемой.

Глава 6. Выживание

Москва. Март 2001 года

За два года Москва доказала мне одну простую вещь: если очень хочешь работать, работа обязательно найдётся.

Много возможностей. Очень много.

Прямо столько, что потом начинаешь подозревать: надо было формулировать желания аккуратнее.

Когда Лизка два года назад уверяла, что в Москве дизайнер без куска хлеба не останется, я ей не особенно верила. А оказалось — не врала.

Работы здесь было полно. Особенно если соглашаться вообще на всё.

Через месяц после переезда я перестала бояться, что придётся возвращаться в Брянск. А ещё через три обнаружила, что работаю сразу в четырёх местах.

Раз уж пахать, то с размахом.

Первой работой у меня было свадебное агентство. Там я занималась свадебными декорациями, подбирала оформление, ездила по ресторанам, искала нужную ткань, цветы, свечи, ленты и ещё миллион вещей, без которых люди почему-то категорически не желали жениться.

Особенно мне нравились невесты.

У каждой второй было очень простое пожелание:

— Я хочу что-нибудь необычное.

— Например?

— Ну… красивое.

После таких объяснений сразу становилось значительно понятнее.

Но мне нравилось. Правда нравилось.

Очень скоро начальница даже начала отдавать мне небольшие свадьбы целиком.

Не только оформление. Всё. Ресторан, цветы, фотограф, машина, музыка, рассадка гостей.

Однажды пришлось даже искать сбежавшего за два часа до регистрации жениха.

Нашла. Женился. Не уверена, правда, что сделала доброе дело.

Кроме свадебного агентства было ещё праздничное. Там я оформляла корпоративы, юбилеи, презентации и всё остальное, что люди с деньгами считали достаточным поводом собрать много других людей с деньгами в одном помещении.

Третья фирма заказывала у меня макеты визиток.

Ничего особенного: фамилия, должность, телефон, логотип — и желательно, чтобы такой визитки больше ни у кого не было.

А по ночам были чертежи. Одной небольшой конторе постоянно требовался человек, который мог нормально начертить то, что их специалисты рисовали примерно в жанре «тут стеночка, тут что-то круглое».

В общем, работы хватало. Даже с избытком.

С деньгами тоже стало гораздо веселее.

Если бы мама узнала, сколько я теперь зарабатываю, она бы, наверное, упала в обморок. А мне потом ещё скорую вызывай, объясняй врачам, что женщина просто услышала московскую зарплату дочери.

Поэтому маме я называла другую сумму.

Ровно ту, на которую мы жили.

А всё остальное каждый месяц уходило в долг.

Иногда я получала деньги и не успевала толком порадоваться. Вот они появились. Вот я их подержала. Вот их уже нет.

Печально, конечно, зато долг уменьшался.

За два года я выплатила почти восемьдесят процентов долга.

Очень помогал Танк. Подкидывал мне то триста долларов, то пятьсот. А пару раз даже по тысяче. И я ему была безумно благодарна.

Платежи шли без задержек, поэтому Серый больше не напоминал про овощебазу, бордель и остальные перспективы моего карьерного роста.

А наша московская жизнь тем временем тоже постепенно устроилась.

Жили мы теперь втроём в съёмной однушке на окраине Москвы.

Арину я забрала в Москву через пару месяцев после переезда, потом перебралась и мама. С её медицинским образованием здесь быстро нашлась работа сиделкой. Платили больше, чем в больнице, а сил уходило меньше.

Арина ходила в садик.

Обычно её забирала мама. Если мама болела или уезжала в Брянск — соседка. Не могла соседка — я находила почасовую няню.

Система работала безотказно.

Мама. Соседка. Няня.

И где-то в самом конце — родная мать.

Просто к шести вечера родная мать обычно находилась на другом конце Москвы с декорациями под мышкой и очередным чужим праздником в голове.

Но я справлялась.

Или, вернее, выживала.

А способность выживать у нас в семье передавалась генетически. Предки пережили революцию, войну, голодные годы, дефицит. Родителям досталась перестройка. Мне — лихие девяностые.

Каждому поколению своё развлечение.

Когда страна начала разваливаться, наша семья решила не отставать.

Предприятие, на котором отец проработал почти двадцать лет, сначала перестало платить, потом окончательно закрылось. Отец остался без работы, запил и постепенно выключился из жизни.