Искусство обмана

У осени, конечно, была своя красота, но Элоиза пока предпочитала наслаждаться днями, когда кофе ещё можно было пить на улице.

Правда, утром здесь было заметно прохладнее, чем днём. Она укуталась в большой тёплый шарф, под который спрятала ладонь, пока Лоран переворачивал очередной лист. Бежевый свитер, серая юбка-карандаш до колен и плотные колготки оказались удачным выбором. По крайней мере, ей не приходилось делать вид, что сидеть на свежем воздухе было прекрасной идеей, одновременно мечтая вернуться внутрь.

На Лоране сегодня был коричневый костюм и чёрная водолазка. Этот цвет ему шёл: голубые глаза казались ярче, а светлые волосы — почти золотистыми там, где на них падало солнце. Склонившись над документами, он выглядел настолько серьёзным, что Элоиза начала подозревать: назначить цену её картинам оказалось труднее, чем организовать саму выставку.

Спустя ещё несколько минут он всё-таки соизволил поднять голову.

— Вы уже заскучали?

— Пока только пытаюсь понять, сколько ещё у вас этих листов.

Лоран посмотрел на небольшую стопку возле локтя.

— Достаточно, чтобы потом не объяснять покупателю, что цену я придумал за завтраком.

Он отложил ручку, размял шею и взял чашку.

— Вот теперь можем обсудить.

Элоиза придвинулась к столу и выпрямилась. Ей было интересно, как оценят её работы на первой выставке. Пока все разговоры касались рам, света и перевозки, было проще: она знала, что нужно картинам. Сейчас предстояло выяснить, сколько за них готовы заплатить другие люди.

— Я бы не стал ни завышать цены, ни слишком занижать их, — начал Лоран. — В первом случае покупатель захочет понять, чем объясняется сумма. У вас пока нет истории крупных продаж, на которую мы могли бы сослаться. Но и слишком низкая цена вызовет вопросы, особенно рядом с похожими работами других авторов.

— Резонно, — заметила Элоиза. — С какой картины начнём? И что ещё учитываем?

Лоран перебрал фотографии и достал «Восемь утра». На снимке работник снимал первый стул со стола; узкая полоса утреннего света уже добралась до его руки, а остальное кафе ещё оставалось в прохладной тени.

— Размер, материалы, продажи художников с похожим опытом. Потом смотрим на сами работы и их место в серии. С этой удобно начать: она хорошо знакомит зрителя с вашей живописью.

Элоиза кивнула и чуть плотнее укрылась шарфом. Она неожиданно начала волноваться и теперь следила за ручкой в его пальцах.

Лоран ровным мелким почерком записал название картины, а рядом — сумму.

— Четыре тысячи пятьсот евро. Это будет основная цена для серии. Мы выбрали её для приглашений, поэтому часть гостей придёт, уже зная этот сюжет. А перед оригиналом, надеюсь, задержится дольше.

Элоиза прочла цифры ещё раз.

— Вы согласны? — спросил он.

— Никаких возражений не имею, месье Дюпре.

— Прекрасно. Тогда продолжим.

Следом на стол легла фотография «Трёх чашек». Светлая столешница, две пустые чашки и одна полная. Отодвинутый стул будто ждал, когда на него снова сядут, хотя Элоиза так и не решила, вернётся ли человек, оставивший завтрак.

— Здесь четыре тысячи, — сказал Лоран. — Нижняя граница нашего диапазона. Композиция сдержаннее, и я хочу оставить покупателю несколько работ по такой цене.

— Потому что на ней нет людей?

Он посмотрел на неё.

— Отсутствие человека не делает картину дешевле. Иначе натюрмортистам пришлось бы искать другую профессию.

Элоиза усмехнулась.

— Я должна была спросить.

— Конечно. Но здесь я смотрю на работу целиком. Четыре тысячи — разумная стартовая цена для неё. Ниже я бы уже не опускался.

Она немного подумала и согласилась.

Дальше обсуждать стало легче. Элоиза задавала вопросы, Лоран показывал записи, иногда возвращался к уже рассмотренным фотографиям. Для «Последнего букета» и «На пороге» оставили по четыре с половиной тысячи, для «Перерыва» — четыре.

У «Незаконченного разговора» она задержалась.

— Пять тысяч?

— Да.

Элоиза провела пальцем по краю снимка. Пока писала эту картину, несколько раз меняла положение руки второй девушки. На одном из ранних вариантов та будто просила счёт, и избавиться от этого впечатления оказалось гораздо сложнее, чем нарисовать чашку.

— Вы сомневаетесь? — спросил Лоран.

— Пытаюсь привыкнуть.

Он придвинул фотографию обратно к ней.

— Тогда посмотрите ещё раз. Я считаю, эта работа стоит пяти.

Элоиза подняла на него глаза и кивнула.

За «Сквозь стекло» он предложил пять с половиной тысяч. На этот раз она спорить не стала, хотя попросила объяснить разницу. Лоран выделял её среди остальных: отражение пассажирки, улица за окном и свет внутри трамвая соединялись так, что с разных расстояний зритель видел прежде всего что-то одно.

Постепенно на столе остались только две фотографии. Кофе давно закончился, солнце добралось до блокнота, и Элоиза распустила шарф.

Лоран откинулся на спинку стула.

— Мы подошли к самому важному. Какую работу вы хотели бы сделать центральным полотном выставки?

— Определённо «Перед первой нотой».

Она ответила сразу.

— Почему именно её?

Элоиза взяла снимок. Он был сделан до последних изменений, и теперь ей хотелось объяснить, что на холсте уже стало иначе.

— Она отличается от остальных. В ней больше напряжения. Девушка сидит за роялем, рука поднята, зал готов слушать, но ничего ещё не происходит. Смотришь и ждёшь, когда она наконец коснётся клавиш.

Лоран опустил взгляд на фотографию.

— Я, конечно, люблю все свои работы, — продолжила Элоиза. — Но в этой есть что-то особенное. Иногда я стою перед ней и забываю, что пришла исправить.

— Судя по вашим рассказам, ненадолго.

— Обычно до тех пор, пока не посмотрю на пальцы.

Он улыбнулся.

— По фотографии я тоже выбрал бы её для главной стены. Окончательно решим, когда увижу готовое полотно, но место пока оставим за ней.

Элоиза довольно кивнула.

— И цену предлагаю самую высокую в серии, — продолжил Лоран. — Шесть тысяч пятьсот.

Она посмотрела на него поверх снимка.

— Думаете, стоит? За неё будут платить такие деньги?

— Думаю, стоит попробовать. Особенно если показать её правильной публике.

Он заговорщицки подмигнул, и Элоиза невольно улыбнулась.

— У вас такая есть?

— Именно её я собираюсь пригласить.

Они остановились на шести с половиной тысячах. Окончательно подтвердить цену решили после завершения работы, когда Элоиза увидит пианистку в галерее.

Последним осталось «Красное пальто». Алый цвет сразу привлекал внимание даже на небольшой фотографии, а зеркало и незавершённое движение девушки заставляли задержаться. Для него Лоран предложил пять с половиной тысяч, и Элоиза согласилась.

Он переписал суммы на один лист и повернул его к ней. Она просмотрела список, проверила, не пропустили ли они что-нибудь, затем удовлетворённо потянулась, расправляя затёкшие плечи.

— Теперь можете сказать, что мы закончили, — заметила она.

Лоран собрал фотографии.

— С ценами — да.

* * *

Вернувшись в кабинет, они обсудили рассылку: кому отправить приглашения, какие фотографии приложить и сколько печатных экземпляров понадобится самой Элоизе.

Она подумала, что знакомые отца наверняка тоже придут. Если он пригласит их сам, в чём она почти не сомневалась. Даже попроси она не превращать открытие в очередную деловую встречу, Филипп всё равно нашёл бы возможность передать приглашение кому-нибудь, кто «как раз интересуется живописью».

Впрочем, спорить об этом заранее не хотелось. Пусть приходят. Возможно, среди архитекторов и владельцев зданий действительно окажутся люди, которым понравятся её картины.

Элоиза взяла лежавший на столе каталог Мореля. Ей нравилось оформление: плотная матовая обложка, небольшая надпись, достаточно свободного места вокруг репродукций. Для своих приглашений она тоже хотела чего-нибудь простого.

Лоран наконец убрал все листы в папку, положил её на стол и опёрся о край обеими руками.

— Насчёт текста для рекламы и приглашений: когда Адель подготовит набросок, мы его посмотрим, а затем я пришлю вам. Подходит?

— Да, конечно, — ответила Элоиза, оторвавшись от каталога.

— Полагаю, на этом наша встреча окончена. Как бы ни хотелось задержаться, встреча с отцом не подождёт.

— По работе?

— Да. Он весьма заинтересован в этой выставке и уверен, что нас ждёт успех. Если я, конечно, всё хорошо организую.

Последние слова прозвучали с раздражением. Лоран взял со стола телефон, проверил время и убрал его в карман.

— Это уже зависит от моих картин, — сказала Элоиза. — В случае провала виноваты будете уж точно не вы.

— Я бы поспорил, — парировал он. — Многое зависит ещё и от того, как я их представлю. Так что не спешите брать всю вину на себя, мадемуазель. В случае чего можем поделить её поровну.

Он улыбнулся, и она покачала головой.

— Какой вы джентльмен.

— Для вас — всегда.

Лоран подмигнул ей, но договорить больше ничего не успел: телефон зазвонил громко и неожиданно. Он достал его, посмотрел на экран и нахмурился.

— Мой отец весьма настойчив, — сказал он, показывая ей входящий вызов. — Мне пора.

— Всё в порядке, идите. Мне тоже нужно по делам. Ещё увидимся, месье Дюпре.

Элоиза положила каталог на место и взяла свою папку.

— Всего доброго, Элоиза.

Он вышел из кабинета, поднося телефон к уху. До неё донеслось короткое: «Да, уже иду», — а затем шаги в коридоре.

Она тоже не стала задерживаться. На улице оказалось заметно теплее, и Элоиза сняла шарф, перекинув его через руку. Подняла лицо к солнцу, зажмурилась и вдохнула полной грудью. Несколько секунд просто стояла, позволяя себе никуда не спешить.

Потом направилась к машине.

Папку положила на пассажирское сиденье, шарф — поверх неё. Сегодня она собиралась закончить пианистку. Нарисовать как следует эти злосчастные пальцы и перестать начинать каждый рабочий день с одной и той же претензии.

С этим намерением Элоиза завела двигатель и поехала в мастерскую.

* * *

Спустя два часа она всё ещё стояла перед мольбертом.

На столе лежали три новых наброска руки. Элоиза успела несколько раз повторить движение собственной ладонью, испачкать запястье и решить, что нужно было оставить всё как было. Потом заметила слишком резкий переход у основания пальцев.

Она смягчила его, убрала лишний блик и остановилась с кистью в руке.

Что-то изменилось.

Элоиза отступила на несколько шагов. Наклонила голову, подошла ближе и снова отошла.

— Вот оно! Наконец-то!

Она хлопнула в ладоши и тут же посмотрела на них: краска с одной отпечаталась на другой. Пришлось вытереть обе о тряпку, которую она уже собиралась выбросить.

Рука пианистки больше не выглядела чужой. Пальцы сохранили мягкий изгиб, запястье свободно продолжало движение предплечья. Девушка могла опустить ладонь на клавиши в следующую секунду — или ещё немного подождать.

Именно этого Элоиза и добивалась.

Свет лежал на запястье, краю плеча и клавишах. За фигурой темнели антрацитовые арки; дальний конец концертного зала терялся в полумраке. Казалось, последние разговоры уже стихли, кто-то перестал шуршать программкой, и теперь все смотрели на поднятую руку.

Элоиза поставила кисть в банку, но от мольберта не ушла.

Ей хотелось убедиться, что через минуту она увидит то же самое.

Она наконец убрала стул, который стоял посреди комнаты и мешал отойти подальше: сдвинула его к стене и встала на освободившееся место. Отсюда было видно всё полотно, и рука наконец перестала забирать на себя её внимание. Элоиза смотрела на девушку, на рояль, на свет между клавишами — и ни к чему не хотелось придраться.

Она всё равно подошла ещё раз.

У края одного пальца можно было чуть ослабить тень. Наверное. Элоиза потянулась к банке, задержала руку и опустила её.

Нет, хватит.

Она слишком хорошо знала, как начинаются ещё три часа работы над местом, которое минуту назад её устраивало.

Когда придёт время перевозки, она сообщит Лорану, что пианистку тоже можно забирать. До тех пор краска подсохнет, а сама Элоиза успеет посмотреть на полотно утром, вечером и при том самом свете, который обычно обнаруживал все недостатки.

Разумеется, ещё оставалась возможность передумать.

Она усмехнулась и понесла палитру к раковине. Сегодня возвращаться к картине не хотелось. Хотелось вымыть руки и кому-нибудь сказать, что наконец закончила.

* * *

Домой Элоиза приехала раньше, чем собиралась. Обычно в это время она только начинала прикидывать, сколько ещё успеет сделать до вечера, а сегодня даже не задержалась, чтобы разобрать стол. Вымыла кисти, закрыла краски и ушла, пока не нашла повод снова подойти к мольберту.

В холле пахло свежими цветами. Солнце проникало сквозь высокие окна, ложилось на каменный пол и добиралось до нижних ступеней лестницы. Горничная, выносившая из гостиной поднос, поздоровалась с Элоизой и придержала дверь.

Из комнаты доносился голос матери:

— Нет, оставьте оба варианта. Я посмотрю на месте. И уточните, пожалуйста, время приезда преподавателей. Мы договаривались на половину седьмого, чтобы они успели всё разложить.

Элоиза заглянула внутрь.

Катрин сидела на диване с ноутбуком на коленях. На низком столике лежали бумаги, раскрытый ежедневник и очки, которые она время от времени подносила к глазам, рассматривая экран. Возле её ног стояла большая сумка с картонными папками.

Мать заметила дочь и жестом попросила подождать.

Элоиза опустилась в кресло напротив. Здесь было приятно прохладно; откуда-то из сада доносился ровный негромкий гул газонокосилки. Она положила телефон на подлокотник, но почти сразу взяла его обратно и открыла фотографию пианистки, сделанную перед уходом из мастерской.

На маленьком экране рука выглядела хорошо.

Элоиза увеличила изображение и некоторое время рассматривала пальцы. Потом вернула прежний размер. Всё-таки целиком картина ей нравилась больше.

— Я закончила, — сообщила она, едва Катрин попрощалась с собеседником.

Мать положила телефон на диван.

— Пианистку?

Элоиза кивнула и протянула ей снимок.

— Поздравлять уже можно или ты сначала вернёшься и что-нибудь исправишь?

— Лучше сейчас. Пока я далеко от кистей.

Катрин рассмеялась и отложила ноутбук. Элоиза пересела к ней, предварительно убрав с дивана несколько листов.

Мать рассматривала фотографию не торопясь. Чуть наклонила экран, чтобы на нём не отражалось окно, приблизила изображение, затем снова отдалила.

— Красивая, — сказала она наконец. — В мастерской я всё время смотрела на неё урывками. Ты то заслоняла половину собой, то начинала объяснять, что собираешься переделать.

— Я могу и сейчас.

— Не сомневаюсь. Но сначала дай посмотреть.

Элоиза улыбнулась и замолчала.

Катрин задержалась на фотографии ещё на несколько секунд, затем вернула телефон и обняла дочь за плечи.

— Поздравляю.

Элоиза прислонилась к ней. Только сейчас почувствовала, как устала спина после двух часов перед мольбертом. Ей хотелось ещё раз сказать, что всё получилось, хотя мать уже поняла.

— Когда её забирают? — спросила Катрин.

— Основные работы — десятого. Эту позже, когда краска достаточно подсохнет. Мы с Лораном договоримся отдельно.

— Тогда сегодня ты свободна?

Элоиза приподняла голову.

— Смотря зачем тебе это знать.

— Поедешь со мной в фонд? Вечером представляем новую программу партнёрам.

Она перевела взгляд на сумку с папками.

— Судя по подготовке, надолго?

— Небольшая встреча. Я раньше не предлагала: думала, ты, как обычно, будешь занята до ужина.

— И ты решила воспользоваться моей минутой слабости.

— Твоей минутой свободного времени.

Элоиза взяла лежавший рядом лист. На нём были названия трёх городов, несколько фамилий и пометки матери на полях.

— Что за программа?

— Творческие мастерские при подростковых центрах. Помещения уже нашли, преподавателей почти всех тоже. Теперь нужно закончить с оборудованием и расходными материалами. Сегодня приедут руководители центров, чтобы партнёры могли поговорить с ними лично.

— Рисование?

— Рисование, керамика и работа с деревом. В каждом центре немного по-разному.

Элоиза пробежала глазами список. Рядом с одним из пунктов Катрин несколько раз обвела вопросительный знак.

— А здесь что?

— Пока не могут определиться с расписанием. Если преподаватель сможет приезжать только два раза в месяц, придётся искать ещё одного.

Мать забрала лист и положила поверх остальных.

— Тебе может быть интересно. И мне будет приятна компания.

Вечер у Элоизы действительно оставался свободным. Можно было подняться в комнату, переодеться и наконец дочитать книгу, которую она уже неделю носила с собой. Хотя, скорее всего, вместо чтения она ещё несколько раз открыла бы фотографию картины, а потом начала жалеть, что не осталась в мастерской.

— Во сколько выезжаем?

— В шесть. Начало в семь, но мне нужно приехать раньше.

Элоиза посмотрела на часы.

— Хорошо. Только если твоя речь займёт больше получаса, я имею право уйти.

Катрин подняла брови.

— Когда это я говорила полчаса?

— Я предпочитаю договориться заранее.

* * *

После дневного свитера переодеваться во что-нибудь слишком нарядное не хотелось. Элоиза выбрала тёмно-зелёное платье с длинными рукавами. Мягкая ткань свободно ложилась по фигуре, слегка собираясь на талии, а длина позволяла спокойно садиться и двигаться. К нему нашлись туфли на невысоком каблуке и небольшие серьги.

Она застегнула вторую серьгу, повернулась к зеркалу и провела ладонью по волосам. Затем взяла с кровати пальто и вышла из комнаты.

В холле Катрин передала ей одну из папок.

— Поможешь?

— Если там твоя речь, я ещё могу передумать.

— Там фотографии.

— Тогда поехали.

До фонда они добрались вместе с водителем. Катрин почти всю дорогу отвечала на сообщения, время от времени уточняя что-то по телефону, а Элоиза смотрела на улицу. К вечеру движение стало плотнее; возле кафе собирались люди, у цветочной лавки продавец заносил внутрь оставшиеся вёдра.

Мать закончила очередной разговор и убрала телефон.

— Если я ещё раз возьму его до приезда, напомни, что через десять минут увижу всех этих людей лично.

— Обязательно.

Телефон завибрировал почти сразу.

Они посмотрели друг на друга. Катрин вздохнула и ответила.

* * *

Машина остановилась у здания фонда. За широкими стеклянными дверями виднелся светлый вестибюль; возле входа стояли кадки с зеленью.

Внутри было просторно. На светлом полу отражался мягкий потолочный свет, у стойки сотрудница раскладывала карточки с именами гостей. На стене за ней висел знак фонда, а чуть дальше были размещены фотографии его проектов.

На одном снимке Катрин стояла рядом с женщиной в рабочем фартуке и смеялась, придерживая большой лист картона. Элоиза замедлила шаг. Мать на этой фотографии выглядела моложе — или просто гораздо менее озабоченной, чем сегодня.

— Это в прошлом году, — сказала Катрин, заметив её взгляд. — Нам тогда доставили не те столы. На полметра выше нужного.

— Вы оставили?

— Нет. Но фотограф успел снять, как мы пытались за ними сесть.

Сотрудница у стойки поздоровалась с Катрин и сообщила, что преподаватели уже приехали.

Мать попросила добавить место для Элоизы, затем забрала у неё папку.

— Можешь пока осмотреться. Я проверю, всё ли готово.

В просторном зале сотрудники заканчивали расставлять стулья. Несколько небольших столов стояли вдоль стен; на них были фотографии будущих мастерских, планы помещений и работы преподавателей. На светлой скатерти лежали деревянные образцы, керамические чаши и стопка рисунков.

Из соседней комнаты доносился звон посуды. Кто-то проверял микрофон, произнёс несколько слов и попросил немного убавить звук.

Элоиза остановилась возле фотографий.

Один из классов пока был почти пустым: широкое окно, длинный стол и несколько разномастных стульев. На другом снимке у стены стояли коробки, а свет закрывали старые жалюзи. Она наклонилась ближе, пытаясь понять, можно ли будет освободить место у окна.

— Мы их снимем, — сказала женщина рядом.

Элоиза подняла голову.

Женщина была невысокой, в тёмно-синем платье и длинных серьгах. Короткие тёмные волосы открывали лицо; на пальцах осталось несколько едва заметных следов краски. В руках она держала другие снимки того же помещения.

— Жалюзи? — уточнила Элоиза.

— Да. Уже пытались поднять. Оказалось, проще снять целиком.

Элоиза улыбнулась.

— Здесь будет класс рисования?

— Если всё получится. Я буду вести занятия. Изабель.

Она протянула руку, и Элоиза представилась.

Вскоре они уже раскладывали фотографии рядом и обсуждали, куда поставить мольберты. Изабель показала снимок с противоположной стороны: там обнаружилась дверь, которая на первом ракурсе была не видна.

— Вот поэтому я и прошу не занимать всю стену шкафами, — сказала она. — Нам потом негде будет хранить большие работы.

— Их всё равно начнут прислонять к шкафам, — заметила Элоиза. — А потом придётся двигать картины каждый раз, когда понадобится бумага.

Изабель посмотрела на неё с пониманием.

— Знакомо?

— Сегодня я наконец убрала стул, который несколько дней мешал отойти от мольберта.

— Значит, знакомо.

Они рассмеялись. Изабель убрала фотографии и спросила, чем занимается Элоиза. Та рассказала о серии и предстоящей выставке. Разговаривать с человеком, который сразу понял, зачем художнику пустое место посреди комнаты, оказалось неожиданно приятно.

Когда Катрин позвала её, Элоиза ещё пыталась вспомнить название бумаги, которую недавно покупала для набросков.

Возле матери стоял мужчина в тёмно-сером костюме.

Он был высоким, со светлыми, поседевшими у висков волосами и прямой спиной. Пиджак сидел безукоризненно; в нагрудном кармане виднелся сложенный платок. Мужчина слушал Катрин, чуть склонив голову, и это движение показалось Элоизе знакомым ещё до того, как мать назвала его фамилию.

— Элоиза, познакомься: месье Дюпре. Мы уже несколько лет работаем вместе. А это моя дочь.

— Рад знакомству, — сказал он и протянул руку. — Лоран сегодня рассказывал о вашей встрече.

У него были похожие на сына глаза, только светлее. Взгляд задержался на её лице спокойно и внимательно.

— Надеюсь, я не слишком его задержала.

— Он успел. И, судя по всему, вы решили большую часть вопросов.

— По крайней мере, с ценами разобрались.

Месье Дюпре кивнул.

— Он показывал мне ваши работы. Я собирался посмотреть их ещё раньше, но до сегодняшнего дня видел только несколько фотографий.

Элоиза почувствовала лёгкое волнение. Знакомиться с отцом Лорана она сегодня не собиралась и теперь пыталась не думать, какое впечатление производит.

— На открытие сможете приехать? — спросила Катрин.

— Да. Вечер уже оставил свободным.

Он снова повернулся к Элоизе.

— Мне любопытно увидеть ту картину с пассажиркой трамвая. Лоран сказал, фотография передаёт её хуже остальных.

— С отражением так и получилось. В мастерской его видно иначе, особенно если отойти.

— Тогда посмотрю с разных расстояний.

В его голосе не было шутки, но Элоиза улыбнулась.

— Это было бы хорошо.

— Надеюсь, стены позволят.

Катрин тихо рассмеялась, а мужчина чуть смягчился лицом.

Он спросил о серии, и Элоиза рассказала, что объединяет работы. На этот раз говорить оказалось сложнее: ей хотелось объяснить достаточно ясно, но не превращать знакомство в длинное выступление.

Месье Дюпре выслушал и уточнил:

— А на картине с чашками вы тоже оставили действие незавершённым?

— Да. Только там уже нельзя понять, что именно произошло. Человек мог уйти, а мог ещё не прийти.

— Вы сами знаете?

Элоиза покачала головой.

— Не решила. Мне нравится, что можно увидеть по-разному.

Он на несколько секунд задумался.

— Лоран говорил почти то же самое. Ему понравилось, что зрителю есть о чём спросить.

Из холла донеслись голоса. Элоиза повернула голову и увидела самого Лорана: он передавал пальто сотруднице, одновременно заканчивая разговор с мужчиной у входа.

Заметив их, он подошёл ближе.

— Добрый вечер.

Лоран поздоровался с Катрин, затем посмотрел на Элоизу с явным удивлением.

— Вы сегодня решили проверить, чем я занимаюсь после наших встреч?

— Мама пригласила. Но теперь идея мне нравится.

— Тогда придётся вести себя прилично.

— Постарайся, — негромко заметил отец.

Лоран посмотрел на него, и Элоиза не удержалась от улыбки.

Катрин попросили подойти к сотрудникам. Прежде чем отойти, она обратилась к старшему Дюпре: