Курс на закрытие

В банке лимит — единственная цифра, которая не считается, а принимается: её принимают голосованием, записывают в протокол, на протокол ставят номера и подписи, и после этого цифра начинает жить. Ни один управляющий не может выдать сорок миллионов сверх лимита и ни один управляющий не может выдать сорок миллионов без лимита. Именно поэтому лимит — это не про деньги. Это про то, за что в этом банке отвечают не собой, а бумагой.

Ася узнала про лимит на «Стройтранзит-Инвест» в понедельник в семнадцать сорок, но сначала она узнала другое.

Кабинет службы безопасности был на втором этаже, в конце коридора, за дверью без таблички: в филиале считалось, что у службы безопасности таблички быть не должно, потому что табличка — это приглашение. Внутри было пусто: стол, два стула, сейф и сейфовая коробка на подоконнике, в которой лежали зарядка от телефона и вторая пара очков.

Пётр Аркадьевич Сажин проработал в милиции двадцать лет, из них восемь — в отделе по борьбе с экономическими преступлениями, и в банк пришёл в сорок четыре, потому что в милиции в сорок четыре с человеком начинают разговаривать иначе, чем в тридцать.

Он встал, когда она вошла, и это было хуже, чем если бы он не встал.

— Садитесь, Анастасия Сергеевна. Чай будете?

— Нет.

— И правильно. — Он сел напротив, положил руки на стол и посмотрел на неё внимательно, но без всякой злобы, как смотрят на человека, с которым ещё не решили, что делать. — Вы были в пятницу в торговом представительстве, в консульском отделе. Я вас там не посылал. Вас вообще никто не посылал. Так?

— Так.

— Кто вам сказал, что туда надо ехать?

— Я сама.

— Вот это и плохо, — сказал Сажин.

Он помолчал, потом объяснил — ровно, как объясняют правила, в которые сам не верят, но которые соблюдают:

— В банке есть порядок. Если филиалу нужны сведения в учреждении, пишется запрос: на бланке, за подписью управляющего, с исходящим номером. Запрос регистрируется, копия — в дело, срок ответа — тридцать дней. Кто ездит и почему — это уже второй вопрос, но первый — это кто подписал. Под вашим запросом стоит ваша подпись и нет исходящего номера. Понимаете, что это значит?

— Что я поехала от себя.

— Это значит, что вы были там как частное лицо. И если у них что-то произойдёт с журналом, отвечать будут не банк и не управляющий, а вы. Одна.

Ася молчала, и Сажин вздохнул.

— Дайте копию вашего запроса, — сказал он. — Не бойтесь, я не для того, чтобы вас подставить. Я для того, чтобы у меня в папке лежало то же, что у вас в папке. Если вы встретитесь с кем-нибудь, у кого в руках будет ваш лист, я должен знать, что это за лист.

Копия у неё была — второй экземпляр, отпечатанный в двух экземплярах, как печатают всё, что подписывают. Она достала лист из папки и положила на стол.

Сажин прочитал его сверху донизу, потом перечитал дату и посмотрел на неё.

— Вы написали «прошу подтвердить факт легализации копии контракта по оттиску от 21 марта», — сказал он. — Значит, вы уже знали про двадцать первое марта. Откуда?

— Из копии контракта.

— В копии контракта нет даты легализации.

— Есть, — сказала Ася. — Она стоит на обороте последнего листа, в углу, штемпелем. Её видно на свет.

Сажин смотрел на неё ещё секунды три, и в этом взгляде она увидела первый раз за все семь лет то, что в банке называют правдой: человек напротив неё решал не как начальник, а как человек, который умеет считать последствия.

— Интересно, — сказал он наконец. — В банке есть люди, которые тоже ездили без запроса, — сказал Сажин. — Вы у нас не первая, кто нашёл интересное и поехал проверять сам.

— И что с ними?

— Один до сих пор в отпуске, — сказал Сажин. — Заявление написано четвёртым декабря, отпуск с пятого, и мне это даже нравится: значит, кто-то в этом городе умеет оформлять бумаги быстро.

Он положил копию запроса в папку, закрыл её и добавил обычным голосом:

— Идите, Анастасия Сергеевна. И если поедете куда-нибудь ещё, зайдите сначала ко мне. Не для разрешения. Для папки.

Во вторник она пришла в банк в половине девятого, и первое, что она сделала, — пошла в кредитный отдел.

Кредитный отдел филиала занимал комнату на втором этаже, где стояли четыре стола и один шкаф с делами, и начальником там была Ирина Анатольевна Сомова, сорок восемь лет, двенадцать лет в филиале, женщина, у которой на любой вопрос был готов ответ, и этот ответ всегда состоял из двух частей: что сказано в инструкции и что делают на самом деле.

— Мне нужна выписка из протокола кредитного комитета по «Стройтранзит-Инвесту» за март. Дело я смотрела в архиве, а мне нужно решение: кто и на каком основании поставил лимит.

— А лимит тебе зачем? — Сомова подняла бровь. — Погодина, ты валютный контроль. У тебя платёж не ушёл, у тебя лимит поставлен. Это две разные бумаги и два разных человека.

— Проверка из головного офиса, — сказала Ася. — Они просят сведения о качестве обеспечения по ссудной задолженности. А платёж по «Стройтранзит-Инвесту» прошёл четвёртого декабря из позиции филиала, поэтому я обязана понимать, что это за контрагент и чем он обеспечен.

Это была правда, и правда была сказана правильно: так, чтобы в ней был документ.

Сомова подумала секунду и кивнула на шкаф.

— Дело ушло в архив, — сказала она. — Кредитные дела хранятся у нас два года, потом сдаются. Позавчера забрали двадцать восемь дел за март. Если тебе нужно быстро, иди к Кристине: у неё протоколы кредитного комитета, а протокол — это то, что тебе как раз надо. Там всё, что решали, и все, кто решал.

Кристина сидела в приёмной у кабинета заместителя управляющего, вела протоколы кредитного комитета, потому что в банке протокол ведёт секретарь, и печатала быстрее всех в филиале.

— Оборин в Москве, — сказала она, не поднимая головы. — Вернётся в четверг. Если вы к нему, то у него расписано до двадцати девятое.

— Я не к нему. Мне нужна выписка из протокола по «Стройтранзит-Инвесту» за март.

Кристина наконец подняла голову.

— А зачем выписка? Копия протокола не даётся, выписку подписывает управляющий. Я могу показать протокол, но выписать из него — это отдельная бумага и отдельный номер.

— Покажите протокол.

Кристина задумалась, но не так, как думают, когда решают, давать или не давать. Так думают, когда прикидывают, чем это может кончиться для человека, который сидит на этом месте семнадцатый год.

— Погодина, — сказала она тихо. — Круглов тоже просил.

— Что просил?

— Журнал учёта векселей. В среду, двадцать восьмого, он приходил и просил выдать ему журнал за март. Я сказала: журнал у главбуха. Он сказал: хорошо. И больше я его не видела.

Она помолчала и добавила:

— Так что смотрите, я вам ничего не показывала. Я сегодня после обеда ухожу на больничный, у меня сын заболел. Папка с протоколами в шкафу, шкаф не заперт, потому что у нас тут никто не запирает шкафы: у нас тут всё запирает подпись.

Ася стояла и не знала, что говорить, потому что впервые за эту неделю кто-то в этом банке говорил с ней прямо, а прямо в банке разговаривают только один раз.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — сказала Кристина и снова опустила голову к клавиатуре. — Листайте быстро.

Протокол заседания кредитного комитета филиала номер четырнадцать от двенадцатого марта 2007 года занимал четыре листа и был написан тем ровным, скучным языком, которым в банках пишут всё, что должно пережить всех.

Пункт третий.

«Слушали: о предоставлении кредита ООО „Стройтранзит-Инвест“ (ИНН 4027118452, зарегистрировано 06.02.2007, уставный капитал 10 000 рублей, основной вид деятельности — оптовая торговля строительными материалами).

Докладчик: заместитель управляющего Оборин С. Д.

Установлено: срок деятельности заёмщика — один месяц и шесть дней. Кредитная история отсутствует. Обороты по расчётному счёту за период деятельности — 40 тыс. рублей. Отнесение заёмщика к категории качества на момент рассмотрения — третья (сомнительные).

Решение: предоставить кредит в сумме 40 000 000 (сорок миллионов) рублей сроком на 12 месяцев под 14 процентов годовых с обеспечением в виде залога сорока двух векселей серии КИ номиналом 1 000 000 рублей, принадлежащих третьему лицу, с поручительством ООО „Промметаллснаб“ (ИНН 4027225163). Установить лимит на контрагента в размере 40 000 000 рублей. Ходатайствовать перед управляющим о выдаче кредита в течение двух рабочих дней, поскольку заёмщик заинтересован в финансировании до пятнадцатого марта.»

Ася прочитала пункт три раза, и каждый раз находила в нём по одной новой вещи.

Первый раз она увидела фирму, у которой уставный капитал десять тысяч рублей, а кредит — сорок миллионов, и которая на момент решения проработала месяц и шесть дней.

Второй раз — обеспечение. Залог — векселя серии КИ, сорок две штуки, номинал миллион, итого сорок два миллиона, и принадлежат они не заёмщику, а третьему лицу, которое в протоколе названо именно так: «третье лицо». Фамилия, название, ИНН — ничего. Третье лицо в кредитном деле было одно, и оно было без имени.

Третий раз — фразу «заёмщик заинтересован в финансировании до пятнадцатого марта».

В кредитном комитете так не пишут. Так пишут не про заёмщика, а про того, кто за заёмщика просил: у клиента не бывает интереса раньше акционера.

Ася перевернула лист и посмотрела на подписи.

Председатель — управляющий филиалом Верещагин. Члены комитета: Оборин, Сомова, юрист Мосин, главный бухгалтер Гайдук. Пять подписей, все на своих местах, все с расшифровкой, все поставлены в один день.

Внизу была ещё одна подпись, шестая, в графе «согласовано»: начальник службы безопасности филиала Сажин.

Она и её вчерашний запрос лежали рядом — с разницей в восемь месяцев.

Ася убрала папку в шкаф, вернулась к себе и закрыла дверь, чего в филиале не делают, потому что закрытая дверь — это событие.

Потом она позвонила Мосину.

— Дмитрий Аркадьевич, вопрос юридический. Кредит выдан фирме, у которой нет ни истории, ни оборотов. В залог приняты векселя. Что это значит с точки зрения залога?

— А кто по векселю платит? — спросил Мосин сразу, как спросил бы врач «а чем болеет?».

— Не знаю. Мне надо понять саму логику. Если векселя — это бумага, по которой платит тот, кто её выдал, то...

— То в залог берут чей-то долг, — сказал Мосин. — В залог всегда берут чужой долг, деточка. Это нормально. Весь залоговый портфель мира — это чужие долги: поручительства, гарантии, векселя, закладные. Вопрос не в том, чужой долг или свой. Вопрос в том, сколько людей должны одному и тому же человеку.

— То есть, если векселя выдал сам банк...

— Если векселя выдал банк, значит банк взял в залог собственное обещание заплатить, — сказал Мосин и помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы это дошло. — Юридически всё чисто. Юридически чисто, Анастасия Сергеевна! Вексель — это ценная бумага, залог ценных бумаг — обычная практика, всё по закону. Но по экономике это значит, что банк выдал сорок миллионов под своё же обещание их вернуть.

— И что тогда?

— А тогда всё, — сказал Мосин. — Тогда у тебя не кредит, а надежда. Капитал, который собран из собственных обещаний, называется не капиталом. Он называется надеждой, и в отчёте его видно только на закрытии года.

Он собирался положить трубку, но задержался.

— И вот что ещё, — сказал юрист. — Если ты хочешь что-то с этим сделать, сделай так, чтобы у тебя на бумаге была не оценка, а перечень. Оценку оспорят: скажут, что ты не экономист. А перечень не оспорят: перечень — это факты.

В дверь постучали, и это была Кристина.

Она вошла, держа у груди папку, и в лице у неё было то, что бывает у людей, которые бегут по коридору с чужой больничной справкой.

— Анастасия Сергеевна, вас управляющий вызывает. Через десять минут. Я поэтому и зашла: предупредить.

— Что он знает?

— Я не знаю, что он знает, — сказала Кристина. — К нему в четверг приезжают из головного офиса, вот что я знаю. И ещё я знаю, что он до сегодняшнего утра ни разу не спрашивал про валютный отдел. А сегодня спросил два раза.

Кабинет управляющего был на четвёртом этаже, дверь в две створки, стол буквой Т, часы с надписью «Газпромбанк» — подарок от клиента, который с банком «Кредитинвест» не имел ничего общего, и портрет на стене, на котором был изображён сам Верещагин в момент подписания чего-то важного.

Андрей Петрович Верещагин был человеком пятьдесят одного года, с сединой у висков, которую он не закрашивал, потому что седина в банке — это стаж, а стаж в банке — это доверие.

— Проходите, Погодина, садитесь, — сказал он и, пока она шла, щёлкнул кнопкой на телефоне, чтобы никто не вошёл. — Как дела с выборкой?

— Готовлю.

— Хорошо. Я вам скажу, как это делается, чтобы вы не изобретали. — Он повернул к себе чистый лист и стал писать, а когда писал, говорил вслух, и это было похоже на диктовку. — Первое: таблица по нерезидентам, все платежи, все паспорта сделок, все коды. Второе: пояснительная записка по каждому случаю нерепатриации — вы напишете так: клиент такой-то, контракт такой-то, отгрузка задержана по причине, не зависящей от банка, приняты меры. Третье: оформить это надо служебной запиской на моё имя, и к пятнице у меня должно лежать у меня на столе.

— Хорошо.

— И ещё. — Он отложил ручку. — Погодина, вы седьмой год работаете, и я вас, честно говоря, уважаю. У вас есть редкое качество: вы проверяете то, что вам дали. Проверяльщики у меня есть, а вот человека, который проверяет то, что проверяльщики не должны были проверять, у меня нет.

— И?

— И не надо, чтобы был, — сказал Верещагин просто. — Я вам объясню, как устроен банк, а вы потом решите. В банке не бывает ошибок. В банке бывают неточности в оформлении. Разница видна в отчёте: ошибка — это потеря, а неточность — это доначисление. Потеря — это событие, по нему приходит проверка из управления и спрашивает с управляющего. Неточность — это работа, по ней приходит бумага и спрашивает с исполнителя.

— То есть надо, чтобы было оформлено как неточность.

— Надо, чтобы это было неточностью, — поправил Верещагин. — И тогда вы закрываете всё сами, своей должностью, своей подписью, и никто не приезжает и никого не увольняют. Вот и всё, Погодина. Это всё, что я хотел сказать. Идите.

Она встала.

— Андрей Петрович, — сказала она в дверях. — А контракт 44-М? По нему деньги ушли четвёртого декабря.

— По контракту 44-М у нас расторжение и возврат, — сказал Верещагин, не глядя на неё, и подписал лист, который лежал перед ним. — Всё будет отражено. Смотрите за остатком.

На выходе из кабинета её ждала Кристина — уже в пальто и с сумкой, потому что уходила.

— Вот, — сказала она и сунула ей в руки обычный конверт без надписей. — Вам оставили на столе.

— Кто?

— Не знаю. У нас на столе оставляют все.

В конверте лежала ксерокопия того же протокола номер четырнадцать — та же вторая страница, тот же пункт третий, тот же залог: сорок два векселя серии КИ.

И на полях, простым карандашом, чужой рукой, ровными печатными буквами было написано одно предложение:

«Смотрите не на дату. Смотрите на номер.»

Глава 7. Вексельный журнал

Вексель — это не деньги и не документ о деньгах. Вексель — это долг, записанный на бумаге, у которой есть номер.

Всё, что делает вексель векселем, — это номер и подпись должника. Долг без номера — это разговор. Долг с номером — это обязательство, которое можно продать, заложить, переуступить, перепоручить и потребовать. Поэтому в банке вексель — самая уважаемая бумага: у неё нет владельца в юридическом смысле, у неё есть держатель, а держатель — это тот, кто в любой момент может прийти и сказать: платите.

И поэтому у векселей в банке есть книга.

Вексельный журнал — это тетрадь в коленкоровой обложке с прошитыми страницами, где отмечают всё, что происходит с номерами: когда бланк выдан, кому, с каким сроком, с каким дисконтом, заложен, предъявлен, погашен. Журнал ведут рукой, потому что рука оставляет след, а след — это ответственность; и хранится он не в отделе, а у главного бухгалтера, потому что главный бухгалтер — единственный человек в филиале, которому нельзя не верить.

Утром двенадцатого декабря Ася написала служебную записку.

Служебная записка в банке — это документ без исходящего номера: она не уходит из филиала, она ходит внутри филиала и всё-таки имеет дату. Ася писала её двадцать минут, потому что от формулировки зависело, что ей дадут: «для проверки полноты отражения в учёте операций с ценными бумагами» — то есть про учёт, а не про клиента; про бумагу, а не про людей.

Резолюция управляющего лежала у неё на столе через два часа, и в ней было пять слов: «Главбуху. Ознакомить под роспись. Верещагин».

Ася прочитала резолюцию трижды, потому что в банке резолюция — это не разрешение, а граница. «Ознакомить» значит: показать и не давать. Копии не будет. Ксерокса не будет. Она получит знание и не получит доказательства — то, что в этом филиале называлось: дали посмотреть.

Кабинет главного бухгалтера был на третьем этаже, между валютным отделом и комнатой, где стоял сервер, и в нём пахло не кофе, а бумагой: бумага здесь стояла пачками, по двадцать килограммов, привязанная лентами, и это была самая честная вещь в филиале.

Нелли Робертовна Гайдук работала в банке девятнадцать лет, из них одиннадцать главным бухгалтером, и была женщиной, про которую в филиале говорили одно и то же: она не ошибается и не спорит. Первое было следствием второго.

— Резолюция? — сказала она, не отрываясь от проводок. — Кладите.

Ася положила лист.

Гайдук прочитала, взяла ручку, написала на резолюции «Ознакомлена», поставила дату и расписалась — на записке, не на журнале. Потом отложила ручку, поправила очки и посмотрела на Асю впервые за всё время.

— Погодина, вы понимаете, что просите?

— Журнал учёта векселей.

— Журнал учёта бланков. — Гайдук встала и открыла сейф, который стоял у неё за спиной и был не банковский, а простой железный ящик с плоским замком. — Бланк — это бумага, на которой ничего не написано. Пока она у меня, это не вексель, а ценная бумага по описи. Векселем она становится тогда, когда на ней появляется номер и подпись, и тогда за неё отвечаю уже не я.

Она достала из сейфа тетрадь.

Тетрадь была в коленкоровой обложке, тёмно-синей, с прошитым корешком, и на обложке рукой было написано: «Векселя, серия КИ. С 1989 г.».

— Серия КИ, — сказала Гайдук. — Триста номеров. Смотрите: я не выношу её из кабинета, и вы будете смотреть здесь. Садитесь на стул для клиентов, вот на этот, он жёсткий. И вот вам карандаш, потому что ручкой журнал не трогают.

— Почему?

— Потому что помарок быть не должно, — сказала главбух. — У нас в бухгалтерии есть правило: ошибку зачёркивают так, чтобы было видно, что было написано раньше. Если ошибку закрыть, то она превратится в подлог. А если её не закрыть, она превратится в объяснительную. Я это правило знаю девятнадцать лет и на память могу сказать, что в нём самое дорогое: не то, что написано, а то, что осталось видно.

Журнал был разлинован в восемь колонок, и все восемь были заполнены рукой — разными почерками, потому что журнал вели четыре человека до неё, и один из них писал наклонно, как пишут люди, которых учили писать по линейке.

Колонки: номер, дата выдачи, номинал, срок платежа, кому выдан, оплата, залог, отметка о погашении.

Ася начала с итога.

На первой странице, там, где кончался год, был подведён итог за 2007 год: выписано бланков серии КИ — триста. Из них: сорок три — передано головному офису по его письмам, сто двадцать — выдано обществам с ограниченной ответственностью, перечисленным поимённо, девяносто пять — погашены по предъявлении, сорок — списаны как испорченные, два — утеряны, по акту.

Сто двадцать штук, выданных обществам, и были той частью, ради которой она сюда пришла.

Список обществ:

— «Сфера-Трейд» — двадцать восемь векселей. — «Гранд-Капитал» — двадцать шесть. — «Промметаллснаб» — двадцать четыре. — «Стройтранзит-Инвест» — двадцать два. — «Верста» — двенадцать. — «Петроком» — восемь.

Сто двадцать номеров на сумму сто двадцать миллионов рублей — у шести фирм, из которых четыре Ася уже знала по журналу консульского отдела.

Она перевернула страницу назад и стала смотреть на номера — не на даты, не на фирмы, а на номера, ровные, отпечатанные типографским способом, проставленные в графе «номер» рукой.

И тут она увидела то, на что ей указали карандашом в конверте.

Двадцать первого марта, четыре записи подряд, четыре фирмы, и номера в них шли сплошняком: у «Сфера-Трейд» — с 000214 по 000241, у «Гранд-Капитала» — с 000242 по 000267, у «Промметаллснаба» — с 000268 по 000291, у «Стройтранзит-Инвеста» — с 000292 по 000313, хотя после трёхсотого номера серия заканчивалась и Ася этого сначала даже не заметила.

Ася сложила это на бумажке: двести четырнадцать — двести сорок один, двести сорок два — двести шестьдесят семь, двести шестьдесят восемь — двести девяносто один, двести девяносто два — триста тринадцать. Последний номер вышел за триста.

Серия, в которой триста номеров, не может заканчиваться триста тринадцатым. Это заметно только тому, кто считает номера; в журнале итог сходился, потому что итог считали не по номерам, а по количеству записей, и тринадцать лишних номеров в него не попали — как не попадают в отчёт люди, которых в отчёте нет.

— Нелли Робертовна, а какой номер последний в серии?

— Триста, — сказала Гайдук не отрываясь.

А сорок два векселя, которые лежали в залоге по кредитному договору 41/07 от двенадцатого марта, имели номера с 000214 по 000255 — то есть двадцать восемь из них принадлежали «Сфера-Трейд», а четырнадцать «Гранд-Капиталу».

Двенадцатое марта — договор. Двадцать первое марта — номера.

Ася просидела над этим четыре минуты, и всё это время ей казалось, что она что-то напутала, потому что так быть не могло: в банке невозможно принять в залог бумагу, которой ещё девять дней не существует. Она перечитала строку залога трижды, потом нашла договор залога номер 41/07-з и убедилась, что он тоже датирован двенадцатым марта. Потом она вернулась к журналу и нашла ещё одну вещь, которую в первый раз пропустила: сорок два векселя значатся не выданными «Стройтранзит-Инвесту», а переданными ему двадцать первого марта по индоссаменту — от обществ «Сфера-Трейд» и «Гранд-Капитал».

То есть бумага сначала появилась у одной фирмы, а потом её перевели на другую — и перевод оформили тем же числом, что и легализацию тридцати двух документов.

— Нелли Робертовна, — сказала Ася. — можно вопрос по датам?

— Можно.

— Здесь написано, что векселя с двести четырнадцатого по двести пятьдесят пятый переданы двадцать первого марта. А в залог приняты двенадцатого. Мне надо понять, это ошибка в журнале или в договоре.

Гайдук отложила проводки и посмотрела на неё поверх очков.

— Это не ошибка, — сказала она. — Это порядок.

— Какой порядок?

— Такой, что сначала подписывают договор, а потом приносят бумагу. — Гайдук говорила ровно, как говорят про погоду. — Всегда так делают, Погодина. Залог оформляют по решению комитета, потому что клиенту нужны деньги на этой неделе, а векселя он приносит, когда ему удобно: иногда через день, иногда через месяц. Фактически это значит, что неделю, а то и месяц, у нас в деле лежит кредит, по которому ничего не заложено. Формально это значит, что никто никогда не проверит, потому что проверяют, когда кредит просрочен, а до просрочки залог уже принесли.

— И это нормально?

— Это обычная практика, — сказала главбух. — Неправильная и обычная. Я вам этого не говорила.

Ася отложила карандаш и спросила то, зачем пришла, потому что поняла, что второго захода у неё не будет.

— Нелли Робертовна, у вас в журнале есть графа «оплата». Против выдач этим шести обществам везде стоит одно слово. «Зачёт».

— Стоит, — согласилась Гайдук.

— Что это значит?

— Что они получили векселя по цене восемьдесят пять процентов от номинала и заплатили за них не деньгами. Взаимозачёт — это когда две стороны друг другу что-то должны и закрывают долги записями, а не переводами. У нас в филиале это применяют, потому что денег на корреспондентском счету всегда меньше, чем желаний.

— А что они были должны банку?

— Вот этого я не знаю, — сказала Гайдук. — Я веду журнал, а не разговоры. Что мне в журнале написали, то я и записала.

Она встала, чтобы забрать тетрадь, и Ася поняла, что время вышло.

— Ещё один вопрос, последний. У вас есть графа «аваль»?

Гайдук остановилась.

Это была первая за всё время заминка, которую она допустила, — и Ася поняла, что нашла что-то настоящее, по одному тому, что главбух сначала посмотрела на журнал, а потом на неё.