Курс на закрытие

Журнал вскрытий лежал не в бухгалтерии, а в канцелярии, в комнате без окон, где стояли шкафы, набитые подшивками, и работала Лида, женщина, которая знала, где лежит всё, включая то, чего в банке никогда не было.

По журналу выходило так. Сейф операционного управления вскрывали четвёртого декабря один раз — в восемнадцать двадцать, «по служебной необходимости». В графе «вскрыл» стояла подпись, под ней расшифровка: «Оборин С. Д.».

Напротив, в графе «изъято», ничего не было написано. Лист шёл с пропущенной строкой. Один ряд клеток — и пустота, ровно такая, какая бывает у сейфа, из которого ничего не брали.

— Лида, — спросила Ася, — а вот когда сейф вскрывают, но ничего не изымают, они пишут что?

— Пишут «—», — сказала Лида. — Прямо прочерк ставят, чтобы было видно, что писали не в конце месяца.

— А тут не прочерк.

— А тут вообще ничего, — согласилась Лида. — Я тебе это подпишу, только ты меня в свидетели не бери, у меня ребёнок в музыкальной школе.

Сергей Дмитриевич Оборин, заместитель управляющего филиалом, куратор операционного блока, был человеком, которого в банке почти не видели. Он был в командировках: Москва, головной офис, обучение, банковские клубы, конференция по развитию сети. В филиале он появлялся, чтобы поставить две подписи и уехать, и про него говорили «наш человек в самолёте».

В четверть второго Ася поднялась на четвёртый этаж. Секретарь Оборина, девушка по имени Кристина, сказала, что Сергей Дмитриевич в Москве и будет в понедельник.

— Он вчера был?

— Вчера был, — сказала Кристина. — С утра до шести.

— А в шесть?

— В шесть он ушёл. — Она задумалась и добавила без всякой нужды: — Ему как раз машину подавали, князь приехал.

— Кто?

— Никто, — быстро сказала Кристина. — Мы так его называем. Не слушайте меня, я глупость сказала.

В коридоре между четвёртым и третьим Ася догнала Крамского, который шёл с папкой в сторону кассы.

— Станислав Эдуардович, можно два вопроса.

— У меня один. Ты почему на четвёртом? — Он посмотрел на неё и вдруг вздохнул. — Ладно. Пойдём ко мне, только у меня три минуты, а потом я уезжаю.

В кабинете он сел, открыл форточку, закурил, не зажигая света, потому что уже посветлело, и сказал:

— Говори коротко, без глаголов.

Ася сказала коротко.

Крамской слушал, смотрел в форточку и молчал так долго, что она успела испугаться, что он сейчас скажет «не лезь» и вопрос закроется навсегда.

— Знаешь, чем отличается подпись от человека? — сказал он наконец. — Человек устаёт, ошибается, забывает, болеет. Подпись ничего из этого не делает. Подпись — это чистое право, и её нельзя подделать, поэтому её нельзя и потерять. Её можно только отдать.

— Или взять.

— Взять её нельзя, — сказал Крамской. — Можно взять ключ. Но ключ — это бумажка, а бумажка в конверте в сейфе. Если ты хочешь сказать мне, что кто-то вскрыл сейф операционного управления вечером четвёртого декабря, чтобы отправить миллион двести сорок тысяч евро по контракту, паспорт по которому закрыт, я тебе скажу одно: ты описываешь не ошибку. Ты описываешь решение. А решения в нашем банке принимают не в шесть тридцать вечера.

— А когда?

— Когда нужно, чтобы никто не видел, — сказал Крамской и затушил сигарету о подоконник. — Погодина, я уезжаю в область, буду завтра к вечеру. Ничего никому не подписывай. Ничего никуда не пересылай. Работай как обычно и записывай.

Он встал и посмотрел на неё уже почти мягко.

— И ещё. Ты в тетрадке пишешь?

— Пишу.

— Пиши в двух. Одну держи в столе, вторую — там, где не ищут.

Она не стала спрашивать, где не ищут. Ей показалось, что он и сам не знает.

В половине седьмого Оля Гунько, двадцати четырёх лет, вторая операционистка и человек, которому Ася верила процентов на восемьдесят, догнала её в раздевалке.

— Ась, ты не знаешь?

— Что я не знаю?

— Круглов. — Оля говорила полушёпотом, хотя в раздевалке было пусто. — Валерий Тимофеевич. Его сегодня весь день ко мне подходили спрашивать.

— Кто?

— Из внутреннего контроля звонили из Москвы. Два раза. Спрашивали, когда он последний раз был. Я сказала, что в среду. — Она помолчала. — Ася, я его видела в среду. Я в шесть с чем-то выходила, он шёл через парковку, с ним был пакет, зелёный, вот такой. — Она показала руками. — Огромный.

— Ты это кому-нибудь сказала?

— Сказала Розе Ивановне в охране, — сказала Оля. — Потому что он ночью с пакетом, я думала, у него дача.

Ася надела пальто и тут же сняла с вешалки шарф.

— Оля, а журнал вноса-выноса за среду есть?

— Ой. — Оля заморгала. — Мы его смотрели. Роза Ивановна показывала. Ась, там за среду страницы нет.

— Как нет?

— Вырвана, — сказала Оля. — Ровно одна, за четвертое. Она говорит, что её, наверное, Борис порвал, потому что он журнал на подоконнике держит и вырывает, чтобы не писать. Только за среду он не работал, у него смена с пятницы.

Глава 3. Назначение платежа

В филиале есть место, куда никто не ходит по своей воле, и это подвал.

Подвал — это не склад. Это память банка, разложенная по номенклатуре дел. Здесь живут паспорта сделок закрытых контрактов, здесь стоят стеллажи с кредитными делами, здесь на каждой полке приклеен бумажный ярлык с номером, и на каждом ярлыке от руки дописано, кто последний раз брал дело, потому что порядок держится не на дисциплине, а на стыде.

Ася спустилась туда в четверг в десять утра с фонарём от старого сейфа — в подвале две лампы на восемь стеллажей, и обе дают свет, при котором удобно искать не то, что нужно, а то, что попадётся.

Лида шла с ней, потому что ключи от подвала были у Лиды.

— Ты ищи вот тут и тут, — сказала она, показав два стеллажа. — Валютные — левый, за седьмым годом. Только Настя, я тебе сразу скажу: если дела нет, это не значит, что его взяли. Если дела нет — это значит, что его ещё не положили.

— Его закрыли тридцатого ноября.

— Ну вот и я о том, — сказала Лида непонятно.

Папка была на месте.

Она стояла в третьей связке, между делом «Промметаллснаб» и делом «Сфера-Трейд», плотная, на веревочных завязках, с круглым голубым штампом на обложке и надписью от руки: «44-М. АКТИВНО». «Активно» на обложке значило, что дело не закончилось, что по нему ещё будут операции, и что списывать его в архив нельзя. Кто-то написал это слово синей ручкой, кто-то другой — поставил дату и подпись.

Ася села на низкую табуретку, положила папку на колени и открыла.

То, что должно быть в паспорте сделки, там было.

Заявление на открытие паспорта сделки — на двух листах, подпись директора, печать круглой формы, ИНН, ОКПО, адрес регистрации: «г. наш, ул. Северная, 14, комната 3».

Справка о регистрации, копия свидетельства, копия устава на семи листах, копия решения о назначении директора.

Договор.

Договор был именно копией: на каждом листе — серо-зелёная полоса копировальной машины, у которой сел тонер. Копия контракта на поставку металлолома между обществом с ограниченной ответственностью «Стройтранзит-Инвест» и компанией Riverton Investments Limited, зарегистрированной, как следовало из текста, на Британских Виргинских островах.

Восемь листов.

Листов было восемь, а пронумерованы они были на десять.

Ася перелистнула ещё раз, потом ещё раз, потом пересчитала: первый, второй, пятый, шестой, седьмой, восьмой, девятый, десятый.

Третьего и четвёртого листа не было.

На пятом листе стоял пункт «Общая сумма контракта» — один миллион двести сорок тысяч евро. На восьмом — «Условия поставки». На девятом — спецификация. На десятом — реквизиты, и реквизитов было пять: наш банк с корреспондентским счётом в Цюрихе, цюрихский банк, аккредитив, инкассо и «платёж по предъявлении».

А третий и четвёртый листы — те, на которых в любом контракте написано, чем платят, к какому сроку и кто имеет право заплатить, — отсутствовали.

Ася сидела в подвале, при свете одной лампы, и держала на коленях папку, в которой недоставало самой главной страницы.

Вот тут бы любому человеку остановиться.

Но она была не следователем и не журналистом, она была экономистом валютного отдела, и единственное, что она умела делать лучше многих в этом городе, — это сверять бумаги. А сверять недоставало не с чем.

Значит, надо было найти то, с чем.

Она вышла из валютного ряда и пошла в глубину, где за железной перегородкой стояли стеллажи кредитного архива. Туда она права не имела ходить: кредитные дела — не её зона, у неё нет доступа, и если бы её там встретили, ей нечего было бы сказать.

Дверь в перегородке была прикрыта, но не заперта, потому что в подвал ходят только свои.

Ася вошла и включила свет.

Кредитные дела хранились по годам и по алфавиту, и «Стройтранзит-Инвест» должен был стоять в этом году, между «Стройсервисом» и «Стройтехмонтажом». Она нашла нужную полку, нашла место и не нашла дела.

А потом она посмотрела наверх.

Дело «Стройтранзит-Инвест» лежало на верхней полке, поперёк всех остальных, не по описи и не по алфавиту, — так, как кладут бумагу, которую принесли в подвал в шесть вечера и положили в первое место, где было пусто, потому что человек торопился.

Она сняла его, положила на стол для просмотра — фанерный, с зелёным сукном и следами от стакана, — и открыла.

Кредитный договор номер 41/07 от двенадцатого марта. Заёмщик — ООО «Стройтранзит-Инвест». Сумма — сорок миллионов рублей. Срок — двести семьдесят дней, то есть девять месяцев. Ставка — четырнадцать процентов годовых. Цель кредита — «пополнение оборотных средств».

Обеспечение.

Вот тут Ася и села уже по-настоящему.

Обеспечением по договору был залог векселей. Векселя серии КИ. Сорок две штуки по миллиону рублей каждая, с дисконтом в восемь процентов от номинала, что давало залоговую стоимость тридцать восемь миллионов шестьсот сорок тысяч рублей.

Плюс поручительство ООО «Промметаллснаб», которое Ася в валютном отделе не видела никогда, потому что у него не было ни одного контракта, ни одной поставки, ни одного паспорта сделки. Поручитель-призрак. Поручитель, который существует ровно настолько, чтобы стоять в графе.

Но главное было в первой строке, в графе «вид обеспечения». Там было написано, чьи векселя.

АКБ «Кредитинвест». Наш банк. Серия КИ.

Ася прочитала это трижды, потому что человек, впервые понявший то, что поняла она, читает подобное трижды: сначала как фразу, потом как абзац, потом как приговор.

Банк выдал сорок миллионов рублей фирме, у которой нет ничего, и взял в обеспечение по этим сорока миллионам собственные векселя.

Вексель — это долговая расписка. Бумага, по которой тот, кто её выдал, обязан заплатить тому, кто её предъявит. Вексель удобен тем, что его можно продать; вексель опасен тем, что его можно продать, не сказав, сколько таких векселей уже на рынке.

Вексель банка — это долг банка. Не актив банка, не богатство банка, а именно долг: обязательство отдать деньги.

И вот эти самые долги банка лежали в залоге по кредиту, который банк выдал своими же деньгами.

Кредит, обеспеченный залогом собственных долгов, — это не кредит. Это запись в двух книгах: в одной написано, что деньги у тебя взяли, в другой — что ты сам себе обещал их вернуть.

И если это аккуратно пересчитать, то сорок миллионов рублей превращаются в ноль: деньги ушли, а обеспечение стоит ровно столько, сколько банк и так должен по этим векселям.

В залоге должно лежать то, что стоит денег само по себе. Залог — это не символ. Залог — это то, что ты можешь забрать и продать другому человеку, если твой должник исчезнет. Залог, который можно продать только тебе самому, — не залог. Это зеркало, поставленное напротив другого зеркала, где за бесконечным коридором ничего нет.

Ася сфотографировала листы. Фотоаппарат был плёночной мыльницей, которую она купила в две тысячи первом для практики в университете; на него снимать документы было неудобно, но снимать телефоном в подвале филиала ей не пришло в голову ни тогда, ни потом, и эта её осторожность через полгода спасла её от одного большого разговора.

Она сняла штук пятнадцать кадров, при каждом жужжании аппарата вздрагивая от того, что кто-то сейчас войдёт.

Потом она вернула дело на верхнюю полку, ровно поперёк, как оно лежало, вышла из перегородки, выключила свет и поправила валютную папку «44-М» на её законное место.

Перед тем как подняться наверх, она ещё раз раскрыла валютную папку — и на десятом листе, в самом низу, под реквизитами, увидела оттиск круглой печати.

Печать была не наша. Наша — синяя, с квадратной рамкой и словом «филиал». У этой был герб и надпись по кругу, вытертая с одного бока ровно так, как вытирается то, чем пользуются каждый день двадцать лет.

Ася наклонилась и прочитала.

Оттиск был поставлен на десятом листе копии контракта — там, где полагается стоять отметке о легализации.

Круглая печать: «Консульский отдел. Торговое представительство». Дата — двадцать первое марта. Номер от руки — 0418/3. Подпись: короткая, с наклоном вправо, похожая на три буквы, из которых читается только первая — «К».

Ася знала, что такое легализация, но знала вяло, по институту: документы, которые едут через границу, должны быть удостоверены, потому что чужой чиновник не обязан верить бумаге с чужого стола.

Консульская легализация — это удостоверение. Консул не проверяет, правда ли написана в бумаге. Консул проверяет, что подпись на бумаге настоящая и что человек, который её поставил, действительно тот, кем назвался. Что в бумаге написана ерунда, консул не проверяет и по своему положению проверять не обязан.

Значит, на этой копии кто-то удостоверил, что директор «Стройтранзит-Инвеста» — тот самый человек, который подписал бумагу, которую принесли в консульский отдел двадцать первого марта.

Копия контракта, легализованная в консульском отделе торгового представительства, — для того чтобы её потом положили в папку паспорта сделки в филиале банка в областном городе. Внутрь страны. Для внутреннего пользования.

Ася поднялась из подвала, отдала Лиде ключи, поблагодарила и пошла к себе, и всю дорогу по лестнице у неё в голове крутилась одна простая мысль: консульское удостоверение нужно там, где бумага пересекает границу. Внутри страны оно не нужно никому. Значит, бумага собиралась пересечь границу — или уже пересекла.

В операционном зале в четверть двенадцатого было девять человек в очереди и один человек не в очереди.

Человек не в очереди сидел в кресле у окна, положив ногу на ногу, держал на коленях тонкую кожаную папку и разговаривал с Виктором Кузьмичом Ремезом, который стоял перед ним, слегка наклонившись, как наклоняются не от уважения, а от того, что тебе сказали: наклонись.

Человек был в сером пальто и в перстне, и пальто у него было такое, какое в этом городе зимой носят не для тепла, а чтобы было видно, что человек не мёрзнет.

Рядом, чуть в стороне, стоял второй — молодой, коротко стриженный, в куртке, с лицом человека, которому с детства говорили, что он симпатичный, и он этому поверил.

Ася узнала обоих.

Первого звали Григорий Львович Бурмистров, но в городе его звали Гриша Бурый, и он был директором охранного предприятия «Ратник-С». Второго звали Саша Михельсон, и он был у Бурмистрова водителем, заместителем и, если верить слухам, кассиром.

Они приходили в банк раз в неделю, обычно в четверг, и никогда — с документами.

— Виктор Кузьмич, — говорил Бурый ровно, спокойно, тем голосом, каким люди объясняют своим детям, почему нельзя есть снег. — Мне надо не «в течение месяца». Мне надо, чтобы вы понимали: месяц — это моё слово, а не бумага. Бумагу мы подпишем, но бумага у нас — не главное. Главное — что мы с вами договорились. Мы договорились?

— Договорились, — сказал Ремез.

— Вот и хорошо, — сказал Бурый, встал, надел шапку, ни на кого не посмотрел и пошёл к выходу.

Михельсон пошёл за ним.

Проходя мимо стойки, Бурый обернулся к Асе — не потому, что знал её, а потому, что она стояла одна и смотрела на него прямо, а Бурый не любил, когда на него смотрят прямо, и всегда это замечал.

Он чуть склонил голову набок, как склоняют голову, разглядывая вывеску, и вышел.

Пахарева вышла из-за стойки и сказала вполголоса, ни к кому не обращаясь:

— Настя, иди к себе.

— А что это было?

— Это был вторник.

— Сегодня четверг.

— У них в банке свой вторник, — сказала Пахарева. — Иди. И вот что: когда они в зале, ты в зал не выходи.

— Почему?

— Потому что они считают, что кто в зал вышел, тот им что-то должен, — сказала Пахарева и пошла к клиентам, потому что очередь кончалась, а день только начинался.

В кассу валютного отдела, за которой тридцать один год сидела Клавдия Егоровна Ситникова, Ася зашла после обеда — за справкой по остатку, а осталась на полчаса, потому что Клавдия Егоровна умела говорить о работе так, что от её рассказов становилось неуютно и очень интересно.

— Ячейки в подвале? — переспросила Клавдия Егоровна, не перестав пересчитывать. — Сорок шесть у нас. Четыре человека ими пользуются.

— Кто?

— Ну зачем тебе кто. — Она посмотрела на Асю поверх очков. — Я тебе про другое скажу. Ты знаешь, чем ячейка отличается от счёта?

— Ячейка — это место для хранения ценностей. Счёт — это учёт денег.

— Ты институт закончила, а говоришь как институт, — сказала Клавдия Егоровна. — На счёте банк знает всё: сколько у тебя лежит, откуда пришло, куда ушло. А в ячейке банк не знает ничего.

Она отложила пачку и подняла палец.

— Банку это очень удобно. Потому что, во-первых, он берёт деньги за незнание. Во-вторых, если в ячейке что-то случится, он отвечает только за замок, а за содержимое не отвечает вообще. А в-третьих, — Клавдия Егоровна понизила голос, — деньги, которые лежат в ячейке, для банка не деньги. И для налогов это не деньги, и для проверки это не деньги, и в балансе они висят как коробка.

Она вернулась к пересчёту и добавила уже обычным голосом, будто говорила о погоде:

— У нас в подвале сорок первая ячейка. Её не сдают и не закрывают лет пять. И знаешь что? Я сорок лет считаю кассу. Я знаю, что если человек каждый четверг заходит в подвал с сумкой и выходит без сумки, а потом через неделю заходит с сумкой и выходит без неё, — то сорок первая ячейка не пустует. А я туда не смотрю и смотреть не буду. Я не хочу знать, сколько чужих денег у меня под ногами. Я хочу получать пенсию.

Ася задала последний вопрос, хотя уже понимала, что ответ она унесёт с собой на третий этаж и не отдаст никому:

— Клавдия Егоровна, а на каком счёте эти деньги, по-вашему, лежат у банка?

— Ни на каком, — сказала Клавдия Егоровна и улыбнулась совершенно спокойно. — В том-то и дело, девочка. Они лежат у банка внутри банка. Это называется залог? Нет. Это называется хранение? Нет. Это называется никак. А никак — самая дорогая форма учёта, какую я за тридцать один год видела.

Вечером Ася сидела в автобусе, держалась за поручень в мокрой от снега перчатке и складывала цифры, как складывают в уме пасьянс.

Сорок миллионов рублей — кредит. Тридцать восемь миллионов шестьсот тысяч — залоговая стоимость векселей, то есть долгов, которые банк и так обязан будет заплатить, если их предъявят.

Один миллион двести сорок тысяч евро — платёж, ушедший четвёртого декабря из Цюриха. По курсу в тот день — примерно тридцать два с половиной миллиона рублей.

Один миллион двести сорок тысяч евро — цена контракта. Ровно столько же. Как под копирку.

Фирма «Стройтранзит-Инвест» зарегистрирована в комнате три. У неё нет ни сотрудников, ни площадки, ни техники, ни приёмки. Директор существует, подпись существует, документы легализованы. Кредит выдан в марте. В декабре деньги ушли за границу как оплата за металлолом, которого никто не видел. Залогом стоят долги самого банка. Поручителем — фирма, которой нет в валютной ведомости.

Это было не воровство.

Воровство — это когда берут то, чего нет. А здесь всё было: есть кредит, есть залог, есть контракт, есть платёж, есть подписи, есть печати, есть справки.

Нет только лома. Нет фирмы. И нет денег.

Автобус стоял на перекрёстке, мимо шли люди, и у всех у них в карманах были деньги, которых было ровно столько, сколько написано в ведомостях их собственных банков.

Глава 4. Инкассо

Юрист филиала Дмитрий Аркадьевич Мосин занимал кабинет на втором этаже, в котором всегда было две вещи: очень много бумаги и очень мало воздуха.

— Мосин, — сказал он, не отрываясь от чтения. — Слушаю.

— Дмитрий Аркадьевич, у меня вопрос по легализации.

— По чьей?

— По консульской. Оттиск консульского отдела на копии контракта. Что это значит юридически?

Мосин поднял голову, снял очки, протёр их о галстук и посмотрел на неё с некоторым интересом.

— Это значит, что кто-то потратил деньги, — сказал он. — Легализация стоит денег, времени и одного захода в консульский отдел. Заход стоит от ста рублей за документ, но заходов надо много, и никто не пойдёт их делать ради копии, которая тебе нужна для папки.

— Что удостоверяет консул?

— Что подпись настоящая. — Мосин отложил очки. — Только и всего. У нас в стране три способа удостоверить документ. Первый: нотариус — удостоверяет, что копия соответствует подлиннику. То есть нотариус смотрит на две бумаги и говорит, что это одна и та же бумага. Смысл в бумаге он не проверяет, ему плевать.

— Второй?

— Второй: апостиль — это печать, которая упрощает признание документа за границей. Третий: консульская легализация — это когда документ удостоверяет консул, потому что страны между собой об апостиле не договорились.

Мосин встал, подошёл к окну и добавил, глядя на улицу:

— И во всех трёх случаях есть одно правило, которое люди усвоили плохо. Документ — это не то, что написано. Документ — это набор признаков, по которым его узнают: бумага, шрифт, подпись, печать, дата, номер регистрации. Если все признаки на месте, документ настоящий. Даже если он весь придуман.

— То есть я не могу по легализации узнать, что за контрактом ничего нет.

— Ты вообще по бумаге не можешь узнать, что за ней ничего нет, — сказал Мосин. — Ты можешь узнать, что за ней кто-то стоит. Это разные вещи, и смешивать их — самая дорогая привычка в нашей профессии.

Ася помолчала и спросила то, зачем пришла:

— Дмитрий Аркадьевич, а если деньги ушли по контракту, в котором написано инкассо?

Мосин обернулся.

— Это уже интересно. Говори.

И она рассказала — не всё, но много: про четвёртое декабря, про списание из Цюриха, про закрытый паспорт сделки, про два вырванных листа и про то, что в контракте стоит инкассо.

Мосин слушал, смотрел на неё и, когда она дошла до векселей, попросил повторить.

Она повторила.

— Значит, так, — сказал он медленно. — Инкассо — это когда ты поручаешь банку передать документы против денег. Банк ничего не гарантирует. Банк не платит за покупателя, банк не отвечает за покупателя, банк даже документы не обязан читать: он принимает их по описи и пересылает. Всё, что делает банк, — это идёт в чужой банк с папкой и говорит: вот документы, дайте денег.

— А аккредитив?

— Аккредитив — наоборот. Аккредитив — это когда банк берёт на себя обязательство заплатить, если ему предъявят вот такие документы. Аккредитив держится на банке. Инкассо держится на продавце и покупателе, а банк при них — извозчик.

Он сел, сложил руки на столе.

— И вот теперь смотри, что у тебя. В контракте написано инкассо. Инкассо — это всегда длинно: бумаги идут в один банк, потом в другой, потом обратно, покупатель проверяет документы, потом платит, потом получает бумаги. В инкассо невозможно просто так взять и перевести деньги. Инкассо — это медленно, потому что медленно — это и есть весь смысл.

— А деньги ушли переводом.

— Деньги ушли переводом, — согласился Мосин. — Без документов, без комплектности, без подтверждения отгрузки, без ничего. И это значит, что у контракта две разные жизни: одна — в тексте, где написано инкассо, и вторая — в учёте, где прошёл простой перевод.

Он помолчал.

— Девочка, ты понимаешь, что это не мошенничество?

Ася уставилась на него.

— В юридическом смысле — не мошенничество, — сказал Мосин спокойно. — Мошенничество — это когда есть потерпевший. Потерпевший у тебя — банк. А банк — это мы. Если потерпит банк, то тебе никто не даст прийти и сказать «нас обманули». Придут другие люди и скажут «мы ошиблись в оценке рисков». И это будет одна и та же фраза, только в разных костюмах.

— И что тогда уголовное?

— Уголовное — это когда деньги ушли из банка и не вернулись, а банк перестал платить своим вкладчикам. — Мосин надел очки. — Тогда начинают искать не того, кто взял, а того, кто подписал. Запомни: ищут всегда не получателя, а подписанта. Потому что подписант — это тот, кто существует.