Курс на закрытие

— Аваль, — сказала Гайдук. — Аваль у нас отдельно, не в этой книге. В этой книге — наши векселя. Авали мы ведём в справке.

— Что такое аваль?

— Аваль — это поручительство по векселю. — Гайдук села обратно, чего могла бы не делать. — Если вексель выдаёт фирма, по нему платит фирма. Если за эту фирму поручился банк, то приходит время — и по векселю платит банк. И тогда у банка появляется долг, которого до этого не было, и появляется он не из кредитного договора, а из чужой бумаги, которую банк подписал.

— И где это видно?

— Нигде, — сказала Гайдук. — Авали учитываются за балансом. Есть такая форма — справка о забалансовых обязательствах. В отчёте за год её видят все, а читают человек шесть в стране.

Она помолчала и добавила — коротко, без всякого выражения:

— В этом году у нас такой справки нет. Управляющий сказал, что авалей в филиале нет.

— А они есть?

Гайдук посмотрела в окно, где падал снег, потом на часы, потом на Асю.

— Я вам покажу, — сказала она. — Потому что вы уже спросили, и это единственное, что в нашем деле нельзя отменить. Спросивший человек — это факт.

Она открыла вторую папку — не сейф, а простую папку на полке с надписью «Письма Головного офиса 2007» — и вынула из неё справку на одном листе, отпечатанную и подписанную.

Шестьдесят векселей, выданных компанией Riverton Investments Limited с Британских Виргинских островов, на общую сумму шестьдесят миллионов рублей. Авалист: акционерный коммерческий банк «Кредитинвест», головной офис. Письмо номер сто восемнадцать от девятнадцатого февраля 2007 года.

Против девяти номеров в графе «предъявлено» стояли отметки: плачено.

— Их предъявляли, — сказала Ася.

— Девять штук, — сказала Гайдук. — В ноябре. Платил не филиал: платил головной офис, потому что авалист по этим бумагам — он.

— И вы об этом знали.

— Я это вижу раз в месяц, когда приходит выписка, — сказала главбух. — Погодина, я вам скажу одну вещь, и мы с вами закончим. В банке нет человека, который не знал бы, что происходит. Есть человек, который знает больше других. Все остальные знают ровно столько, сколько им нужно, чтобы подписать то, что им приносят. Это не подлость. Это устройство.

Она взяла журнал, закрыла его и приложила рукой, как прикладывают ладонью книгу, которую читали много лет.

— Идите. И вот что: распишитесь в графе «ознакомлен».

Ася взяла ручку и расписалась.

— А Круглов здесь расписывался? — сказала она.

— Расписывался. Двадцать девятого ноября.

— И больше никто?

— Больше никто, — сказала Гайдук. — Девятнадцать лет. Первого декабря тут стояли две фамилии, а третьего декабря одна из них пропала из филиала.

— А с чего вы решили, что пропала?

— Я не решила, — сказала главбух. — Я написала ему на листок в календаре: он у меня спрашивал, могу ли я дать справку о забалансовых обязательствах. Это было в пятницу, тридцатого. В понедельник я вычеркнула и написала «позвонить». Во вторник он не пришёл. В календаре у меня теперь три помарки подряд, а я человек, который за девятнадцать лет не сделал ни одной.

Ася вышла из бухгалтерии и зашла к Крамскому.

Он сидел над своими паспортами сделок и не поднял головы, пока она не положила на стол листок — тот, на котором она складывала номера.

— Что это?

— Серия КИ, — сказала Ася. — Триста номеров. Двадцать первого марта номера с двести шестнадцатого по триста тринадцатый вышли шести фирмам. Последний номер вышел за серию на тринадцать штук.

Крамской взял листок, посмотрел на цифры и поднял голову.

— Ты уверена, что правильно списала?

— Переписала из журнала при главном бухгалтере.

— Тогда слушай, — сказал он и отложил ручку. — Я тебе третий год говорю: документ — это дата. Я был прав наполовину. Когда документ один, он держится за дату: дата — единственное, чего нельзя поставить задним числом, потому что её ставят все и всё равно промахиваются. А когда документов двое, они держатся за номер. Сумму можно исправить, дату можно объяснить, фамилию можно перепутать — а номер нельзя. Номер печатает типография. Его не путают, его не забывают, его нельзя придумать: он или есть в книге бланков, или его нет.

— И что это значит?

— Это значит, что у тебя в руках не ошибка, — сказал Крамской. — Ошибка бывает в сумме и в дате. В номере бывает только типография или человек. И раз ты нашла номер, которого не должно быть, тебе нужно второе место, где он мог бы остаться: книга учёта бланков. Бланки в филиал приходят по накладной, накладная идёт с типографией, типография у нас одна на город и знает про банк всё, чего не знает банк про себя.

Он вернул ей листок и добавил:

— И вот что, Погодина. Ты сегодня была у главного бухгалтера по резолюции управляющего. Резолюция — это документ, и в нём написано «ознакомить». Значит, с этой минуты в филиале есть бумага, где сказано, что ты знаешь про векселя больше, чем положено знать экономисту валютного отдела. Дальше — сама.

Ася вернулась к себе, достала своё дело номер ноль семь дробь четыре и положила в него листок с номерами.

На листке она написала дату и подпись, а сверху — три строки, которые ничего не доказывали: «Серия КИ. Номера 000214–000255 в залоге по договору 41/07 от 12.03.2007. Выданы 21.03.2007. Номера 000301–000313 выходят за серию. Проверить бланки».

Так в её деле появилась вторая нумерация — не по документам, а по вопросам.

Ася вышла из бухгалтерии и пошла по коридору, и на всём третьем этаже было слышно, как в валютном отделе капает вода из крана, который в филиале не чинили, потому что он стоял в комнате для совещаний.

Глава 8. Картотека

Картотека — это папка с платёжными документами, которые банк не смог провести в срок.

У картотеки два номера и много людей. Номер первый — расчётные документы, не оплаченные из-за отсутствия средств на корреспондентском счёте, то есть очередь банка к самому себе. Номер второй — документы, не оплаченные из-за отсутствия средств на счёте клиента, и это уже не беда банка, а беда клиента. Разница между первым и вторым номером — как между болезнью и диагнозом: в обоих случаях человек лежит, но отвечают за него разные люди.

Утром тринадцатого декабря на рейс в одиннадцать часов филиалу не хватило одиннадцати миллионов.

Ася узнала об этом от Оли Гунько, которая работала в операционном зале у третьего окна и в этот день с третьего окна ни разу не встала.

— Погодина, — сказала она шёпотом, потому что в зале уже стояли люди. — Одиннадцать платёжек. Четырнадцать миллионов двести. Из них твоих два: «Верста» и «Петроком».

«Верста» и «Петроком». Двенадцать и восемь векселей серии КИ, выданных в марте по цене восемьдесят пять процентов и оплаченных зачётом.

— Они в зале?

— «Верста» в зале. «Петроком» по телефону, кричит.

Ася обошла зал, потому что операционный зал можно обойти только по кругу: по прямой его не пройдёшь, там стоят клиенты.

В зале пахло мокрыми шубами и тем особенным запахом, который бывает в банке в декабре, когда двери открывают каждые две минуты. У окна сидела женщина из «Версты», сорока лет, в пуховике, с папкой, и в её папке лежали документы по платежу на два миллиона восемьсот тысяч рублей за аренду склада, и платёж этот был уже второй раз в картотеке.

— Девушка, — сказала она, увидев Асю, потому что Ася была единственная в зале без бейджа на виду. — У вас тут все куда-то ходят, а никто ничего не говорит. Мне надо провести до конца дня. У меня склад, у меня аренда, у меня, если я сегодня не проведу, завтра будет уже четыре миллиона.

— Я валютный отдел, — сказала Ася.

— А мне всё равно, какой вы отдел. — Женщина положила папку на колено и стала говорить ровно, как говорят люди, которые всё решили. — Я в этом банке двенадцать лет. Двенадцать лет я сюда прихожу и ни разу ничего не спрашивала. Я знаю, что у вас тут происходит, потому что у вас это происходит каждую пятницу: у меня платёж в пятницу проходит через раз. Раньше я думала, что так везде. А теперь я знаю, что так только у вас.

— Понимаю, — сказала Ася.

— Не понимаете, — сказала женщина. — Но вы хотя бы слушаете. За это спасибо.

Она ушла к своему окну, а Ася вернулась в операционный отдел, где Пахарева вела книгу картотеки.

В операционном отделе, за третьим окном, сидела Оля Гунько, работала тут четвёртый год и знала всё, что в филиале говорили вслух, и половину того, о чём молчали.

— Ты чего такая? — спросила Оля, не переставая перекладывать бумаги.

— Выборку делаю по контрагентам.

— А, — сказала Оля и посмотрела на зал, где стояла женщина из «Версты». — Ну тогда ты сегодня услышишь всё.

— Что говорят?

— Говорят, Дмитрия Сергеевича забирают в Москву. — Оля произнесла это тем самым домашним голосом, которым в банке передают новости, не подлежащие огласке. — Начальником управления. Говорят, приказ уже подписан, только не объявляли. И ещё говорят, что проверка, которая приедет двадцать четвёртого, — она не про филиал. Она про кого-то в филиале.

— А кто говорит?

— Все, — сказала Оля. — Это и плохо. Когда говорит один, это сплетня. Когда говорят все, это уже документ, просто пока без подписи.

Телефон на её столе зазвонил, Оля сняла трубку и через полминуты протянула её Асе:

— Твои. «Петроком». Кричат.

Женщина на том конце действительно кричала, но кричала она не про банк, а про себя: она объясняла, что у неё склад, что у неё отгрузка, что платёж, который не ушёл сегодня, завтра превратится в пеню, и что она три месяца назад приводила в этот банк деньги.

— Мы всё исправим, — сказала Ася. — Я записываю ваш платёж, я вам позвоню.

— Мне не надо звонить, — сказала женщина. — Мне надо, чтобы вы не врали. Вы же понимаете, что происходит. Вы не первый день работаете.

— Понимаю, — сказала Ася.

— Тогда объясните мне, почему вы держите клиента в очереди, а не скажете ему прямо, что у вас нет денег.

Ася не нашлась, что ответить, потому что ответ был и простой, и невозможный: потому что сказавший это первым вызовет ровно то, о чём говорит.

Она положила трубку, и Оля, глядя в свои бумаги, сказала:

— Вот это, между прочим, самое интересное. «Петроком» у нас в картотеке третий раз за месяц. Двенадцатого был, пятого был, сегодня. И ни разу не пожаловался.

— У них же пеня.

— У них пеня, — согласилась Оля. — И они молчат. Клиент, который молчит, когда его разоряют, знает про банк больше, чем клиент, который кричит.

Книга картотеки — это общая тетрадь в клеёнчатой обложке, в которой пишут рукой, хотя есть компьютер: потому что компьютер считает, а книга напоминает. Двенадцать колонок: дата поступления, клиент, сумма, назначение, причина неоплаты, распоряжение, дата оплаты, отметка об исполнении.

За тринадцатое декабря в книге стояло одиннадцать строк.

Ася переписала их себе в тетрадку — все одиннадцать, с суммами и назначениями, — и Пахарева смотрела, как она это делает, и молчала. Когда Ася дошла до последней строки, Пахарева сказала:

— Ты зря это делаешь.

— Почему?

— Потому что картотека — это не про деньги. — Пахарева отложила ручку. — Ты думаешь, что картотека — это когда нет денег. Картотека — это когда деньги есть, но не на то. Смотри: у меня днём было четыре миллиона шестьсот. Я могла провести либо три клиентских платежа, которые в очереди, либо один, который мне сказали провести срочно. Я провела тот, который сказали.

— Кто сказал?

Пахарева дописала что-то в колонке и ответила как бы между прочим:

— У нас по-разному говорят. Иногда «срочно, клиент ждёт», иногда «это наше, у нас там срок». Я не спрашиваю, кто сказал: я вижу фамилию в графе «распоряжение», и этого мне хватает.

— И чья фамилия в графе за сегодня?

— Вот это, Погодина, ты у меня не спрашивай, — сказала Пахарева и закрыла книгу, — потому что я тебе отвечу, а ты потом будешь ходить и думать. Иди лучше к кассе: у Клавдии Егоровны сегодня очередь до входной двери, и ей не с кем считать.

В кассе действительно стояла очередь до входной двери, и это была очередь из вкладчиков, и это было хуже, чем картотека.

Выдача наличных — единственная операция, которую банк не может отложить. Платёж можно поставить в очередь, кредит можно реструктурировать, отчёт можно уточнить, но если человек пришёл и просит свои деньги, деньги надо выдавать, и не через три дня, а сейчас, и не по расписанию, а с той скоростью, с которой он считает.

Клавдия Егоровна выдавала и считала, считала и выдавала, и рядом с ней стоял второй кассир, а между ними на стойке лежала книга, в которой каждая выдача была записана рукой.

— Погодина, — сказала она, не поднимая головы. — Ставь точку на каждой второй.

Точка в кассовом журнале — это проверка: когда выдаёшь много, ты помечаешь каждую вторую операцию, чтобы потом сравнить. Ася встала сбоку и стала ставить точки, и полчаса они работали молча, как работают в цеху: она — точки, Клавдия Егоровна — пачки.

Только на сорок первом человеке Клавдия Егоровна разогнулась.

— Ты знаешь, что такое доверие? — спросила она.

— Доверие?

— Доверие — это то, что у нас тут стоит в очереди. — Клавдия Егоровна кивнула на дверь. — Половина этих людей пришли не потому, что им нужны деньги. Они пришли узнать, стоим мы или нет. Женщина в серой шапке — она вчера внесла вклад, сто пятьдесят тысяч, я её сама записывала. И сегодня стоит в очереди. И у неё в глазах не жадность, у неё в глазах интерес.

— И что ей сказать?

— Ничего, — сказала Клавдия Егоровна. — Ей надо дать деньги и посчитать вслух. Я тридцать один год за кассой и знаю: вкладчика убеждает не курс и не начальник, а то, что кассир считает медленно. Если я считаю быстро, он думает, что мне всё равно, что у меня пустая касса. Если я считаю медленно, он думает, что деньги тяжёлые.

Она посмотрела на очередь, поправила платок и добавила:

— А вот когда ты просишь человека прийти завтра — вот тогда начинается настоящее. Тогда это уже не очередь, а слух. И через день у тебя будет очередь, в которой никто, кроме трёх первых, не знает, зачем пришёл.

К четырём часам очередь кончилась, потому что Клавдия Егоровна выдала всё, что у неё было по кассе, а остаток на корреспондентском счёте к вечеру ждали, как ждут поезд.

Мать позвонила в полдень.

— Ася, это мама. Ты не занята? Я быстро. — Она всегда начинала с «я быстро», даже когда не собиралась быть быстрой. — Скажи, у вас что, правда всё плохо?

— У нас всё нормально, — сказала Ася.

— Мне Люба сказала, что в банке на Первомайской утром была очередь на улицу. Люба живёт напротив, она видит.

— Выдавали вклады. Это не плохо, это работа.

— Ася, у меня там двести сорок, — сказала мать. — Я двадцать лет их туда носила. Ты мне скажи как дочь, а не как сотрудник: снимать?

В коридоре были люди, и из зала доносилось чьё-то терпеливое «девушка, а мы тут до какого часа», и валютный отдел был в двадцати шагах, и можно было сказать матери «конечно, снимай», и никто бы никогда не узнал.

— Не снимай, — сказала Ася. — Пока не снимай.

— Уверена?

— Да, — сказала Ася и поняла, что только что попросила мать оставить свои двадцать лет в банке, в котором сама второй месяц не понимает, кто подписывает очередь платежей.

Мать помолчала.

— Ну хорошо, — сказала она. — Ты мне потом скажи, когда надо.

— Скажу.

— И ты поешь.

Крамской сидел в архиве, как сидят в лодке: ровно, неподвижно, придерживая то, что могло поехать.

— Мне нужна картотека за март, — сказала Ася.

— Картотеку выносить нельзя, — сказал Крамской и даже не посмотрел на неё.

— Мне нужны не документы. Мне нужна очередь.

Крамской подумал. Потом встал, ушёл между стеллажами и вернулся с двумя книгами в клеёнчатых обложках — точно такими же, как та, что Пахарева держала в ящике стола.

— Книга картотеки и книга неоплаченных расчётных документов, — сказал он. — За прошлый год. У вас час, потом у меня инвентаризация описи. И вот что: считайте вслух, я буду проверять по корешку.

Они просидели час, и Ася не заметила этого часа, потому что сорок минут ушло на несоответствие: в книге картотеки за март две записи шли подряд, 15 и 16 марта, а между страницей двадцать девятой и тридцать первой не было двадцать девятой.

— Смотрите, — сказала Ася. — Сюда вставили страницу.

Крамской надел очки, потрогал корешок и сказал:

— Это переплёт. Наши переплетают раз в год, в апреле, в мастерской на Ватутина.

— И что?

— А то, что в переплете не теряют листы. В переплете теряют опись. — Он перевернул книгу и посмотрел на форзац. — Вот здесь, на форзаце, рукой написано «листов 84». А фактически восемьдесят три. Один лист вырезан аккуратно, ножницами, до переплета, потому что при переплете лист не втекает, а вшивается: его видно.

— И что там было, на этом листе?

— Пятнадцатое марта, — сказал Крамской. — И шестнадцатое до половины. Строчка «остаток неоплаченных на начало дня» за шестнадцатое осталась: она на другой странице, она начинается с числа. Если хотите узнать, что было пятнадцатого, — смотрите не на то, что вырвали, а на то, чем начинается следующий день.

Ася посмотрела. Шестнадцатое марта открывалось строкой, написанной тем же почерком, что и весь март:

«Остаток неоплаченных на начало дня — 22 400». Двадцать два миллиона четыреста тысяч. За всю историю филиала больше не было ни одного дня с таким остатком.

— Двенадцатого марта подписали протокол на сорок миллионов, — сказала Ася. — А пятнадцатого у вас двое суток не мог пройти ни один платёж.

— Не у меня, — сказал Крамской. — У филиала. Я архивист, Погодина: у меня на балансе память, а не ликвидность.

Он закрыл книгу и положил на неё ладонь.

— И зарубите себе ещё одну вещь, — сказал он. — Документ не исчезает. Документ переезжает. У него, как у человека, две беды: он либо теряется, либо едет. Если вы ищете лист из книги картотеки, не ищите его в столе у того, кто вырвал. Ищите его в чужой описи.

В двадцать минут пятого в операционном зале появился Оборин.

Дмитрий Сергеевич Оборин был заместителем управляющего, работал в филиале девять лет, ездил в Москву каждый месяц и в филиале появлялся так, как появляются в доме, где у тебя есть комната, но ты в ней не живёшь. Его все узнавали, с ним все здоровались, и никто не мог сказать, за что именно он отвечает.

Он прошёл через зал, кивнул Пахаревой, потом остановился возле Аси, потому что её стол был виден из зала через стекло, и сказал ей через приоткрытую дверь:

— Погодина, я слышал, вы ликвидностью заинтересовались?

— Выборку делаю.

— Выборка — это хорошо. — Он говорил очень спокойно и очень коротко, как человек, который всё время помнит, что его могут услышать. — Я вам скажу одну вещь, и вы её запомните, потому что она вам понадобится. В банке можно подделать всё: подпись, печать, дату, проводку, отчёт. Нельзя подделать только одно — ликвидность. Она или есть, или её нет, и это видно каждому, кто стоит в очереди. Поэтому если вы когда-нибудь захотите понять, что у нас тут на самом деле, — смотрите не на документы. Смотрите, кто в зале.

Он пошёл дальше, а Ася минут пять не могла понять, предупредил он её или похвалил.

Ночной возврат пришёл в тот вечер в двадцать три часа сорок минут — шесть миллионов двести.

И это было хуже, чем если бы он не пришёл вовсе.

Потому что Ася, сидя с листком из книги картотеки, впервые сложила два списка вместе.

Одиннадцать платёжек, которые не ушли: четырнадцать миллионов двести.

Шесть миллионов двести, которые вернулись ночью. Возврат пришёл не от клиентов, которые платили за товар, и не от фирм, которые гасили кредиты: он пришёл от двух обществ из тех шести, чьи векселя лежали по всему кредитному портфелю филиала, — «Петрокома» и «Версты», то есть ровно от тех, чьи платежи стояли в этот день в очереди.

Филиал не покрывал разрыв. Филиал одалживал у схемы, чтобы заплатить схеме.

Ася отложила листок и достала книгу картотеки за прошлую неделю, которую Пахарева дала ей посмотреть под честное слово, и за неделю до этого, и свела даты.

Картина получалась простая и от этого хуже. Каждую пятницу в филиале возникал разрыв — от восьми до пятнадцати миллионов. Каждую пятницу вечером деньги уходили, а в ночь с пятницы на понедельник приходил возврат, всегда меньше, чем ушло: разница висела в филиале, как висит в семье долг за мебель.

Схема не выводила деньги из банка. Схема была деньгами банка, и филиал жил внутри неё, как живёт человек внутри своего долга: снаружи всё в порядке, а изнутри у него всё чужое.

Ася выписала разрывы по пятницам отдельным столбиком, потому что числа, поставленные друг под друга, говорят больше, чем числа в тексте: двенадцатое октября — девять миллионов четыреста; девятнадцатое — двенадцать миллионов сто; двадцать шестое — семь миллионов восемьсот; второе ноября — четырнадцать шестьсот; девятое — одиннадцать; шестнадцатое — восемь триста; двадцать третье — десять пятьсот. И тридцатое ноября — пятнадцать миллионов двести, самый большой разрыв осени.

Тридцатого ноября в этом филиале закрыли паспорт сделки по контракту 44-М и подшили его в дело семнадцать дробь четыре.

Четвёртого декабря без четверти семь вечера из корреспондентского счёта в Bank Nordkreis AG ушло миллион двести сорок тысяч евро.

Седьмого декабря не пришёл на работу аудитор Круглов, и об этом в колонке не было ничего, потому что человек — это не остаток на начало дня.

А в графе «распоряжение» книги картотеки за тринадцатое декабря, в первой строке, против платежа, который прошёл срочно, стояла подпись — короткая, с наклоном, с крупной первой буквой.

Ася смотрела на неё долго, а потом пошла к Пахаревой и попросила книгу ещё раз.

— Ты уже видела, — сказала Пахарева.

— Я хочу посмотреть на подпись.

Пахарева помолчала, потом выдвинула ящик, вынула книгу и открыла её на тринадцатом числе, и сама придержала страницу пальцем, чтобы та не закрылась.

— Чья это подпись? — спросила Ася.

— Ты знаешь чья.

— Оборина?

— Оборина, — сказала Пахарева. — Только я тебе вот что скажу: картотеку в банке разрешает управляющий. Всё, что касается очереди платежей, — это подпись управляющего, потому что очередь — это как раз то, за что банк отвечает перед людьми. Дмитрий Сергеевич в Москве с понедельника. И в зале я его сегодня до четырёх не видела.

Она закрыла книгу и убрала её в ящик.

— Так что подпись правильная, — сказала Пахарева. — А день неправильный.

Глава 9. Банковская гарантия

Банковская гарантия — это письмо, в котором банк обещает заплатить чужой долг.

Устроена она так. Двое договариваются о поставке: один вперёд платит, другой вперёд получает. Тот, кто платит вперёд, боится, что товара не будет, и просит обеспечение. Обеспечением может быть задаток, залог, поручительство — всё то, что можно взять руками и удержать. А может быть гарантия: банк, в котором сидит получатель аванса, пишет бумагу — если поставки не будет, заплатим мы, банк. И подписывает.

За это банк берёт вознаграждение, обычно один-два процента от суммы, которые называются «за выдачу гарантии», и в этом месте у экономиста слабеет сердце, потому что один процент от двухсот миллионов — это два миллиона дохода, а двести миллионов — это двести миллионов риска, и записаны они в разные части баланса.

Гарантия не учитывается в активе. Она висит за балансом — на счёте девять тысяч сто четыре, «выданные гарантии и поручительства», — и оттуда её не видно ни в остатке на начало дня, ни в ликвидности, ни в картотеке. Она видна ровно один раз: в тот день, когда приходит требование, и тогда она превращается в платёж, который обязан уйти, как уходит выдача вклада в кассе.