Курс на закрытие

Маргарита Солнцева

Курс на закрытие

Экономический детектив

Курс на закрытие

Солнцева М.В.

Четвёртого декабря из валютного счёта филиала банка в Цюрихе уходит миллион двести сорок тысяч евро — по контракту, паспорт которого закрыт неделю назад. Аудитор, заметивший это первым, исчезает. Экономист валютного отдела Ася Погодина начинает сверять бумаги и попадает в кольцо, где всё настоящее: подписи, печати, кредиты, залоги, легализация. Кроме денег.

Глава 1. Закрытие операционного дня

В филиале на Первомайской операционный день начинается не тогда, когда открываются двери, а тогда, когда уходит первый рейс.

Рейс — это не поездка и не машина. Рейс — это время, до которого платёж должен уйти в расчётную сеть: в одиннадцать, в пятнадцать и в семнадцать. Платёж, ушедший после рейса, уходит в завтра, а в завтра у филиала другой остаток на корреспондентском счёте и другой человек, который за этот остаток отвечает.

Анастасия Сергеевна Погодина приходит в банк в двадцать минут девятого, за сорок минут до рейса. За сорок минут можно выпить чай, посмотреть почту и понять, что день будет плохой.

— Погодина, — говорит Крамской из своего кабинета, не поднимая головы от бумаг. — Ты почему в шарфе?

— На улице минус восемнадцать.

— В филиале плюс двадцать два. У нас клиенты, а ты в шарфе, как будто пришла не работать, а провожать.

Ей двадцать девять лет. Она экономист валютного отдела, в банке с двухтысячного года, то есть седьмой год, и все эти семь лет её спрашивают одно и то же: почему она не уехала в головной офис и почему валютный контроль в филиале держит не отдел, а один человек с тетрадкой.

Ответ простой. Валютный контроль — это не должность, это привычка сверять.

Валютный отдел филиала — это три комнаты на третьем этаже: комната Крамского, операционный зал, где за стеклом сидят девчонки, и её кабинет — семь метров, стол, сейф, счётное устройство с отломанной ручкой и девяносто два паспорта сделки в двух папках.

Паспорт сделки — это не разрешение и не пропуск. Это карточка, которую банк заводит на каждого клиента, который что-то покупает или продаёт за границу. В паспорте сделки написано всё, что нужно знать банку: кто, с кем, на сколько, чем платит и к какому сроку обязан привезти выручку. Пока паспорт сделки открыт, банк следит за клиентом. Пока он открыт, у банка есть рычаг.

У Аси их девяносто два. Она помнит из них, наверное, тридцать: кто ввозит оборудование, кто продаёт лес, кто гонит металлолом в Турцию и уже второй год не может привезти деньги.

Она вешает шарф на спинку стула — назло Крамскому, потому что шарф на спинке стула не на ней, — включает лампу, открывает сейф, вынимает жёлтую тетрадку на пружине и кладёт её слева, под правую руку.

Тетрадка стоит тридцать восемь рублей и куплена в «Канцлере» на углу три года назад, вместе с ручкой и коробкой скрепок. На первой странице её рукой выведено: «Сверка сомнительных. С 12.05.04».

Внутри — колонки: дата, контрагент, сумма, основание, чем подтверждено, что сделано.

Двенадцать строк с две тысячи четвёртого года. Немного, если считать, что через филиал за месяц проходит триста платежей. Много, если понимать, что каждая строка — это платёж, за который никто, кроме неё, не расписался.

Тетрадка появилась не от хорошей жизни.

В две тысячи третьем она была девочкой после финансового факультета, второй месяц на работе, и ей отдали вести паспорта сделок — потому что вести паспорта сделок никому не хотелось. И в конце августа пришёл платёж: восемьдесят тысяч долларов от фирмы с названием из двух слов, оба слова были «торг». Платёж надо было провести до пятнадцати, Крамской уехал в головной офис, а паспорт сделки по этому контракту ей пообещали «поднести после обеда».

Она провела. Паспорт не поднесли ни после обеда, ни через неделю, ни через месяц.

Через месяц пришла проверка, и выяснилось, что паспорта сделки не существует, а платёж — существует, и он уже прошёл в сеть. И на разборе ей объяснили, что молодая сотрудница нарушила порядок, а банк, конечно, виноват, но кто именно в банке — непонятно.

Она сидела и слушала, как взрослые люди по очереди говорили одно и то же слово: «досадно».

Спасло её то, что на платёжке была подпись получателя и дата, а в её рабочей тетради — запись, когда она эту платёжку видела первой. Её тогда не уволили. Её просто полгода не отправляли в отпуск и три года не давали премию.

С тех пор она не провожает ничего, чего нельзя сверить. И с тех пор у неё тетрадка.

Крамской говорит про это иначе:

— Ты не контролёр, ты Плюшкин. Ты собираешь сомнительное в тетрадку, а половина сомнительного — это нормальная работа, в которой просто нет второй подписи.

— Нормальная работа с двумя подписями меня не беспокоит, — отвечает она.

— Нормальная работа с двумя подписями тебя как раз должна беспокоить, — говорит Крамской и уходит курить в форточку.

Он начальник валютного отдела, ему сорок восемь, в банке он двадцать второй год, начинал ещё в Промстройбанке, когда слово «корсчёт» произносили по слогам. У него правило: «Документ — это не бумага. Документ — это дата». Он может сорок минут объяснять клиенту, почему платёж от четвёртого числа нельзя оформить третьим, и ни разу не повысить голос.

Он же научил её главной формуле, которая потом пригодилась в жизни больше, чем университет:

— Погодина, у нас тут не продают и не покупают, у нас подтверждают. Клиент приносит бумагу, мы подтверждаем, что она есть, и на этом наша совесть кончается. Ты отвечаешь не за то, что написано. Ты отвечаешь за то, что это написано у нас — в нужном месте, в нужную дату.

— А если написана неправда?

— Тогда за неправду отвечает тот, кто подписал. Мы отвечаем за то, что подпись на месте. — Он затянулся в форточку и добавил: — Только ты не радуйся. На месте подписи у нас чаще всего стоит фамилия того, кто её проверял.

Во вторник, четвёртого декабря, в филиале было как обычно: тридцать девять клиентов, из них одиннадцать — валютные, из одиннадцати — восемь нормальных, один ленивый, один богатый и один Виктор Кузьмич Ремез.

Ремез пришёл в четверть двенадцатого, через пятнадцать минут после того, как ушёл первый рейс, и принёс платёж на двести девяносто тысяч рублей. Платёж был нормальный: за аренду, по договору, с актом, всё как надо. Ненормальным было его поведение.

— До обеда нужно, — сказал он Асе, положив локоть на стойку так, чтобы загородить ей половину коридора. — Вот тут подпись, тут печать, тут всё. До обеда, Анастасия Сергеевна. Мне в два надо быть у зятя.

— Второй рейс в три.

— В три у меня будет поздно.

— Значит, в три, — сказала Ася. — Виктор Кузьмич, вы двадцать лет платите через нас, вы же знаете, что до рейса нельзя ускорить, а после рейса нельзя вернуть.

Ремез постоял, посмотрел на неё и сказал уже другим голосом, тише и почти жалобно:

— Погодите вы с рейсами. Мне бы это до обеда, потому что если оно уйдёт после обеда, оно уйдёт как третье, а как третье — оно уйдёт как последнее.

У Аси что-то дрогнуло под ложечкой. Она видела раньше, как взрослые мужчины ругаются, торгуются и названивают, но чтобы клиент с идеальным платёжком просил поставить его в очередь раньше — такого не было.

Она взяла его платёжку и всмотрелась в реквизиты получателя.

Получатель — ЗАО «Ратник-С», услуги охраны. Двести девяносто тысяч. Итого за год Ремез заплатит этому «Ратнику» примерно три с половиной миллиона, а по объектам у Ремеза два киоска и один склад.

Охранять два киоска за три с половиной миллиона в год нельзя. Это не охрана. Это членский взнос.

Она вернула платёжку, не изменившись в лице.

— Второй рейс в три, — повторила она. — Платёж ваш, я его приму к трём, если вы дождётесь и подпишете ещё раз. И если к трём я увижу договор до четвёртого числа включительно, а не до тридцать первого.

— Какой договор?

— Тот, который действует до тридцать первого декабря, — сказала она. — По нему платёж платят месяцем позже, авансом, до того, как услуга оказана. Это неважно. Мне неважно, — уточнила она, потому что это было важно, но не ей. — Мне важно, чтобы дата договора была настоящей.

Ремез забрал платёжку, повертел её и сунул во внутренний карман, а потом посмотрел на Асю с той секундной ненавистью, которую дают человеку, который сказал вслух то, что человек тщательно прятал.

— Умная, — сказал он. — В очереди у меня стоял такой же умный.

И пошёл к выходу.

Ближе к шести Ася закрывала день.

Операционный день — это не отрезок времени. Это коробка. Пока коробка открыта, в ней лежат чужие деньги, и всё, что с ними случилось, можно ещё объяснить. Закрытая коробка — это деньги, за которые отвечает один человек, и человек этот сидит за столом у окна, пьёт остывший чай и подписывает распечатку.

Закрытие устроено просто: сначала сверка, потом подтверждение остатков, потом распечатка и подпись. Сверка — это когда две бумаги говорят одно и то же. Если две бумаги говорят разное, значит одна из них врёт, и правда обычно не в той, которая красивее.

Дешёвые бумаги — это те, которые печатает её собственный принтер. Дорогие — те, что приходят извне: выписка по корреспондентскому счёту из расчётно-кассового центра, выписка по счёту в Цюрихе, реестр авизо.

Авизо не платит. Авизо сообщает, что заплатил кто-то другой и что теперь это стоит у нас в учёте. Настоящий банк отличается от бухгалтерии тем, что у него на каждое «заплатил» есть письмо из чужого дома.

В восемнадцать пятьдесят два в реестре авизо появилась новая строка. Ася увидела её не сразу — сначала она увидела, что реестр стал длиннее на одну, и это было странно, потому что рейс ушёл в семнадцать, и все сегодняшние платежи она видела своими глазами.

Она открыла строку.

Банк: Bank Nordkreis AG, Цюрих. Счёт: наш ностро. Операция: списание. Сумма: один миллион двести сорок тысяч евро. Дата валютирования: пятое декабря. Назначение платежа — короткое, в четыре обрубленных слова, как их всегда пишут из Европы:

«PAYMENT UNDER CONTRACT 44-M METAL SCRAP».

Оплата по контракту 44-М. Металлолом.

Ася откинулась на спинку и посидела так минуту. Потом достала из папки ведомость валютного контроля за декабрь и нашла в ней сорок четвёртый.

Паспорта сделки 44-М в ведомости не было.

Ведомость валютного контроля — это не список контрактов. Это список того, за чем банк обязан следить. Филиал ведёт её с первого января и до последнего дня года, и в ней стоят все паспорта сделки, все сроки и все суммы, по которым клиент должен что-то ввезти или что-то привезти. Через неё видно всё, что банк упустил, потому что ведомость — это документ не для проверки, а для памяти.

В декабрьской ведомости было одиннадцать контрактов. Номера шли так: 41-М, 42-М, 43-М, 45-М, 46-М.

Сорок четвёртого не было.

Через двадцать минут она нашла его в другом месте: в журнале регистрации паспортов сделок за март. Строка чёрным по белому: «44-М от 12.03.2007, ООО „Стройтранзит-Инвест“, контракт с Riverton Investments Limited, импорт лома чёрных металлов».

И напротив, в графе «закрыт», аккуратным почерком — почерк был не её, она узнала бы свой, — «30.11.2007».

Паспорт сделки закрыли тридцатого ноября. Через четыре дня по нему прошёл платёж на миллион двести сорок тысяч евро.

Правило тут такое: если по закрытому паспорту приходит или уходит деньги, паспорт надо открыть заново, а платёж — не проводить, пока не открыт. Правило нарушено в тот вечер, когда Ася сидела на третьем этаже и подписывала распечатку.

За стеной зашумели: кончился рабочий день, из кассы понесли мешки, кто-то волоком тащил стопку чего-то тяжёлого, и в коридоре пахло снегом и мандаринами, потому что почти у всех сотрудников декабрь — это месяцы, в которые у людей каждый день мандарины.

Ася набрала внутренний операционного отдела. Людмила Сергеевна Пахарева ответила ровно, как отвечает человек, который уже надевает пальто:

— Пахарева.

— Людмила Сергеевна, добрый вечер. По сорок четвёртому-эм в Цюрихе ушло списание, миллион двести сорок тысяч. Паспорт закрыт тридцатого ноября. Это к вам или к нам?

В трубке стало тихо. Потом Пахарева сказала:

— Насть, я уже в пальто.

— Я подожду в понедельник.

— Ага. В понедельник. — Пауза. — Только ты вот что: в понедельник ты не в понедельник пиши, а с датой фактическую дату платежа ставь. Платежи не ходят в понедельник. Платежи ходят в тот день, в который их отправили, — и она положила трубку.

Ася ещё немного посидела. Потом раскрыла жёлтую тетрадку и на следующей чистой строке написала в шесть колонок:

«04.12.07. Стройтранзит-Инвест. 1 240 000 EUR. ПС 44-М. Основание: не найдено. Авизо NOK-7741. Что сделано: спросила операционный отдел, ответа нет».

Тринадцатая строка за три с половиной года.

Она подписала распечатку, поставила в сейф папки и выключила лампу. А потом села обратно и включила компьютер ещё раз.

Внутренняя почта. Январь. Круглов Валерий Тимофеевич, служба внутреннего контроля:

«Анастасия Сергеевна, добрый день. Прошу выбрать для проверки операции по нерезидентам за ноябрь: контрагенты из первой части списка, сумму любую. Плюс, если не трудно, журнал учёта векселей за первое полугодие в части касающейся. Спасибо. К.»

Двадцать восьмое ноября, одиннадцать сорок. Она хорошо помнила это письмо, потому что оно ей понравилось: в нём просили два разных документа, и оба она выдала за пятнадцать минут.

Она тогда ещё подумала, что внутренний контроль в этом банке работает как старая машина: медленно, но по правилам.

Третьего декабря Круглов не вышел на работу. Четвёртого — тоже. Пятый день в банке шли разговоры о том, что Валерий Тимофеевич «взял три дня за свой счёт», и это была удобная фраза, потому что за свой счёт в декабре берут только те, кому очень надо.

Ася выключила компьютер по-настоящему. Натянула шарф, вышла на лестницу и почти сразу услышала за спиной:

— Погодина.

Внизу, на площадке между вторым и первым, стоял Сажин. Служба безопасности филиала, двадцать лет до этого в милиции, плечи в пиджаке, глаза, которые привыкли, что собеседник врет, и очень ровный голос.

— Добрый вечер, Пётр Аркадьевич.

— Уходишь последняя третий день подряд.

— У меня сверка.

— Знаю, что сверка, — сказал Сажин. — Ты в среду, двадцать восьмого, Валерию Тимофеевичу бумаги давала?

Ася сняла шарф с половины лица.

— Давала.

— Что?

— Выборку по нерезидентам и журнал учёта векселей.

— Он тебе потом что-нибудь говорил? — Сажин смотрел на неё внимательно и без нажима, как смотрят на человека, которого ещё не решили, кем считать.

— Он сказал «спасибо».

— Всё?

— Он сказал: «Спасибо, Анастасия Сергеевна. Я вам верну после того, как разберусь».

— Уже лучше. — Сажин чуть шевельнул подбородком. — Когда?

— В среду. Он уходил в девятнадцать двадцать.

— Откуда знаешь время?

— Потому что я тогда же закрывала день и видела его в окно: он шёл через парковку с пакетом. — Ася помолчала. — Пётр Аркадьевич, а заявление он на самом деле писал?

Сажин не ответил. Он смотрел на неё секунды три, потом сказал:

— Погодина, ты не спрашивай. Ты лучше сделай так, чтобы твои бумаги были у тебя, — и пошёл вниз, не попрощавшись.

Глава 2. Лоро и ностро

На следующее утро она первым делом не пошла в свой кабинет, а спустилась на второй этаж искать Пахареву.

Операционный отдел — это сердце филиала, только сердце это бьётся в трёх комнатах и разговаривает по девяти телефонам одновременно. Здесь считают наличные, здесь принимают переводы, здесь сидит Людмила Сергеевна Пахарева, которая работает в банке двадцать второй год и умеет разговаривать с людьми так, что ни один человек ещё не понял, отказали ему или нет.

— Доброе утро.

— Доброе, — сказала Пахарева, не поднимая головы. — Насть, я тебе вчера не соврала и не отмахнулась. Я тебе сказала: в понедельник. Сегодня у нас нет понедельника, у нас среда.

— У нас середина недели, а платёж вечер вторника.

— У нас в филиале одна платёжная единица учёта — день, — сказала Пахарева. — День, в который ты его нашла.

Она всё-таки подняла голову, посмотрела на Асю и поставила ручку в стакан — жест, которым хорошие операционисты показывают, что сделали паузу по своей воле, а не потому, что их застали.

— Давай слушай. Ты пришла ко мне с нострого счёта. Знаешь, чем ты пришла?

— Списанием.

— Ты пришла нашей репутацией. — Пахарева откинулась на стуле. — Смотри, девочка, я тебе объясню то, что тебе в институте не объяснили, потому что в институте учат счета, а не людей.

У банка есть два способа держать чужую валюту.

Первый: чужой банк открывает счёт у нас. Тогда это его деньги, лежащие на нашей территории, и такой счёт называется лоро. Лоро — это «их у нас».

Второй: мы открываем счёт у чужого банка. Тогда это наши деньги, лежащие на его территории, и такой счёт называется ностро. Ностро — это «наши у них».

— И знаешь, что в этом самое обидное? — продолжала она. — Все считают, что наши деньги лежат у них, а их лежат у нас, и от этого ничего не меняется. А меняется всё. Наши деньги у них — это наши деньги, за которые мы отвечаем и которых мы не видим. Их деньги у нас — это их деньги, за которые мы не отвечаем и которые мы видим каждый день.

— Людмила Сергеевна...

— Не перебивай, я разогрелась. — Пахарева подняла палец. — Ты нашла списание по ностро. Это значит одно из трёх. Первое: распоряжение ушло от нас и кто-то в филиале это распоряжение подписал. Второе: распоряжение ушло из головного офиса, и тогда наши не при чём. Третье: банк-корреспондент списал деньги сам, и тогда у нас в Цюрихе в течение недели будет скандал, потому что банки так делают только за комиссию.

— Как узнать, что из трёх?

— По референсу. — Пахарева придвинула к себе ежедневник и что-то на нём написала, потом повернула к Асе. — У каждого сообщения есть номер. Наш референс, их референс, дата, время, ключ. Всё, привет. Иди к Бабенко, пусть поднимет отправку.

Ася не торопилась уходить.

— Людмила Сергеевна, а сколько наш ностро в Цюрихе?

Пахарева посмотрела на неё внимательно и вдруг улыбнулась — нехорошо, коротко.

— Вот это правильный вопрос. Ты спросила не «кто украл», ты спросила «сколько у нас там». — Она наклонилась. — Восемьсот двадцать тысяч. Вчера было два миллиона. Значит, миллион двести сорок взяли не из пустого места, а из нашего же остатка, и банк-корреспондент теперь каждый день будет спрашивать у нас, чем мы собираемся этот остаток наращивать, чтобы не встать в очередь на платёж.

— То есть мы не в убытке?

— Мы в упущении. — Пахарева взяла ручку обратно. — Погодина, у тебя паспорт сделки на этот платёж есть?

— Нет.

— Тогда у нас не упущение, — сказала она и опять начала писать. — Тогда у нас дырка.

СВИФТ в филиале стоит в отдельной комнате, потому что СВИФТ — это не компьютер, а допуск. Внутрь входят три человека: начальник отдела, его заместитель и оператор, который сидит там по шесть часов в день и отправляет то, что ему дают.

Оператора зовут Артём Бабенко, ему двадцать семь, он пришёл в банк после армии и техникума, и с ним Ася всегда разговаривала быстро, потому что он не любил, когда в его комнате разговаривают медленно.

— Артём.

— Доброе, — сказал он и, не спрашивая, начал закрывать на экране одно окно за другим.

— Мне нужна отправка за вчера, вторая половина дня, все исходящие по ностро.

— Вчера после шести? — Он замер. — Насть, а что там?

— Я не знаю. Я поэтому и пришла.

Бабенко посидел, положил руки на стол и сказал негромко:

— У меня вчера вечером была одна отправка по ностро. В шесть тридцать один. Не моя смена, но я остался, потому что велели остаться. Я её не готовил, мне дали заполненное, я подставил ключ и отправил.

— Кто велел?

— Позвонили. По внутреннему.

— Кто звонил?

— Насть, я не знаю. Мне сказали «подготовь отправку, реквизиты ниже». Я подготовил. Потом пришёл человек, посмотрел на экран, сказал «пойдёт», я подставил ключ, отправил и всё. Я, когда отправляю, смотрю не на человека, я смотрю на реквизиты. У меня работа такая — реквизиты.

— Артём, — сказала Ася. — Ты можешь поднять распечатку?

Он замялся:

— Журнал отправки печатать не мой уровень. Я могу сделать выписку по сообщению. Но ты понимаешь, что это будет видно в аудите системы?

— Понимаю.

Бабенко посмотрел на неё, на дверь, потом на свои руки и всё-таки нажал две клавиши.

Принтер завыл, как маленький самолёт, и выплюнул лист.

В выписке было всё, что нужно: номер сообщения, референс наш и референс цюрихский, сумма, назначение, время с точностью до секунды. И ключ.

«КЛЮЧ ПОДПИСИ № 7».

— Артём, что за ключ номер семь?

— Не знаю.

— Ты обязан знать.

— Я обязан знать свой ключ, — сказал Бабенко. — Мой ключ номер три. Номер семь в филиале не мой и не твой, он общий, он из списка ответственных. Хочешь знать — иди в бухгалтерию, там журнал ключей.

— Слушай, — сказала Ася. — А если я попрошу тебя поднять журнал...

— Нет, — быстро сказал Бабенко. — Насть, нет. Я тут сижу потому, что умею отправлять и молчать. Я могу тебе сказать, что было, но я не буду тебе говорить, кто. Пожалуйста, спроси у кого-нибудь, кто к этому отношения не имеет.

Он сказал это и, кажется, сам испугался, что сказал. Опустил глаза в экран и стал искать что-то, чего там не было.

Ася взяла лист и вышла.

Журнал ключей — это толстая книга в бухгалтерии, в ней написано, какой ключ электронной подписи кому выдан, по какому акту и до какого числа. Ключ — это не пароль и не пропуск. Ключ — это право. Пароль можно сказать товарищу, право сказать нельзя; право передают по акту, под подпись, и в акте стоит дата.

Главный бухгалтер филиала, Нелли Робертовна Гайдук, журнал дала, но смотрела при этом на Асю так, как смотрят на человека, который просит книгу не читать, а уносить.

Ключ подписи номер семь был выдан четырнадцатого сентября по акту, и в графе «получатель» стояло: «Операционное управление, для сообщений по ностро, ответственный — Пахарева Л. С.».

Ася прочитала это дважды.

Потом закрыла журнал, поблагодарила Нелли Робертовну и пошла к Пахаревой — уже не спеша, потому что в первый раз, в двадцать пятую, она шла спросить, а во второй раз, в тридцать сорок, шла уже утверждать.

— Сядь, — сказала Пахарева, когда Ася вошла.

Ася села.

— Показывай.

Ася положила на стол выписку по сообщению и раскрытый журнал ключей. Пахарева посмотрела на листы, потом на Асю, потом опять на листы, и лицо у неё стало не злым, а усталым.

— Ну и?

— Ключ номер семь закреплён за вами, Людмила Сергеевна.

— Ключ номер семь закреплён за операционным управлением, — сказала Пахарева ровно. — Дословно: за операционным управлением, для сообщений по ностро, ответственный — я. Всё.

— Значит, он ваш.

— Значит, я за него отвечаю. — Пахарева чуть подалась вперёд. — А ты за свой ключ отвечаешь? У тебя ключ номер двенадцать?

— Тринадцать.

— Тринадцать. И если завтра твоим тринадцатым ключом кто-то отправит платёж, ты мне тоже скажешь, что отправила ты?

Ася молчала.

— Вот и не надо. — Пахарева откинулась. — Слушай сюда, в двадцать пятый раз. Я подписываю ностро двадцать, сорок, иногда шестьдесят раз в день. Все наши платежи по ностро идут с одного ключа, потому что держать на каждый платёж отдельное право — это способ не работать вообще. Ключ — это бумажная вставка в конверте, конверт лежит в моём сейфе.

— У вас серый сейф с кодовым замком.

— Именно. — Пахарева усмехнулась нехорошо. — Только не у меня одной. Он стоит в операционном управлении, а сейф операционного управления — это как холодильник на этаже: считать, что в нём лежит только твоё, может только дурак.

— Вчера после пяти кто-то мог его открыть?

— Вчера после пяти, — сказала Пахарева, — у нас с тобой вышла такая история: сообщение ушло в шесть тридцать одна, а я вчера уехала в шестнадцать двадцать, у меня была поликлиника, и в журнале ухода у меня стоит время, за которое я, если хочешь, могу расписаться ещё раз, но это будет уже моя третья подпись под одним и тем же фактом.

Ася вспомнила: в пятницу Пахарева весь день держалась за правый бок.

— Людмила Сергеевна, извините.

— Не извиняйся, — сказала Пахарева. — Извиняются за то, что сделали. Ты ничего не сделала, ты пришла с вопросом, на который нет ответа. Ты лучше сходи посмотри журнал вскрытий — вот это у нас ведут, — она написала на бумажке «журнал вскрытий сейфа, опер. упр., лист за 4.12» и подчеркнула, — и сходи до обеда, пока я добрая.