Фарфоровая монополия

Они уже стояли там. Трое или четверо, в тёплых пальто с поднятыми воротниками, с ящиками на ремнях. Один держал в руке коробку с порошком для вспышки и делал вид, что греет над ней пальцы.

— Не смотрите на них, — сказал Себастьян.

— Я и не собиралась.

— Вы смотрите на колонны. Это то же самое.

Он вышел первым и обошёл экипаж. Я видела его через стекло: он стоял на ступеньке и ждал, не подавая знака, пока кучер откроет дверцу. Когда дверца открылась, он не протянул руку сразу. Выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы первый фотограф поднял аппарат, и только тогда подал мне ладонь.

Платье было не моим. Его прислали утром из рекламного отдела Кроу-Лаэрн, в картонной коробке, вместе с запиской: «Для вечера. Оттенок подобран под фарфор». Фарфор, о котором шла речь, был серо-голубым, с тонкой эмалевой полосой по краю, и платье, судя по всему, создавали под ту же палитру. Я прикинула, сколько людей над ним работали, и поняла, что никто из них не спрашивал, нравится ли мне такой цвет.

Я приняла его руку. Не всей ладонью, а двумя пальцами, как учили в пансионе, и тут же почувствовала, что он смотрит не на меня, а поверх моей головы, на фотографов.

— Вы держите меня так, будто я могу упасть, — сказал он тихо.

— А вы держите меня так, будто я уже упала, — ответила я.

Уголок его рта дрогнул. Совсем немного, но я заметила.

— Улыбнитесь, — сказал он. — Так, будто я сказал что-то остроумное.

— Вы сказали?

— Нет.

Я всё-таки улыбнулась. Вспышка ударила по глазам белым светом, и на мгновение весь проспект превратился в одну сплошную полосу: фонари, колонны, блестящий от сырости гранит. Кто-то крикнул мою фамилию, неправильно, с ударением на первый слог. Кто-то другой назвал Себастьяна «господин Кроу», и в этом слове было больше уважения, чем в любом контракте.

Он повёл меня по ступеням медленно, на полшага впереди, так что моя рука оказалась в его локте, а не наоборот. Это было тонко. Когда-то я видела, как отец проводил таким образом покупателя через цех, показывая ему печь, которой тот ещё не заплатил. Хорошо сделанная вещь всегда ведёт себя так, будто сама решает, куда идти.

У входа нас ждал распорядитель с журналом приглашений. Он заглянул в список, поднял глаза на Себастьяна, потом на меня, и я увидела, как в его лице шевельнулась сложная работа мысли: кто я, откуда, почему рядом с таким человеком оказалась женщина в платье с чужого склада.

— Мисс Вейн, — сказал Себастьян, не дожидаясь вопроса. — Моя спутница.

Слово «спутница» прозвучало безупречно. Оно не обещало ничего, кроме того, что сказано. Распорядитель кивнул и отступил.

Фойе было таким, каким его описывают в газетах: мрамор на полу с золотыми прожилками, высокие зеркала, люстры, в которых горели кристаллы магического топлива, ровным светом, без мерцания и копоти. Здесь не пахло углем. Здесь вообще ничем не пахло, кроме духов и воска, и я подумала, что в Грачьем квартале сейчас пахнет печной золой и сырой глиной, и никто в этом зале не узнает этого запаха, даже если его принесут на подошвах.

Себастьян вёл меня от группы к группе. Он не представлял меня, а словно вводил в разговор, как вводят деталь в механизм, зная заранее, куда она встанет. Банкир с седыми бакенбардами. Вдова, владелица трёх ткацких фабрик на севере. Молодой инженер из «Марша и сыновей», который смотрел на меня так, будто пытался вспомнить, где видел мою фамилию, и не мог решить, хорошо это или плохо.

— Вы знакомы с Маршем? — спросила я, когда мы отошли.

— Знаком, — ответил Себастьян. — Он тоже знакомится со мной. Иногда это занимает одинаковое время.

— И кто выигрывает?

— Тот, кто уходит первым.

Я хотела сказать, что это не ответ, но он уже повернулся к дверям зрительного зала, и, видимо, разговор был закончен.

Тогда я её и увидела.

Лиана Форсайт стояла у противоположной колонны, в тёмно-синем платье без единой вышивки, и держала в руке бокал, который не пила. Волосы были собраны низко, на затылке, и свет люстр ложился на них так ровно, что казалось, будто его отмерили линейкой. Рядом с ней, немного сзади, стояла пожилая дама в чёрном, похожая на сторожа, которому доверили охранять то, что не стоит охраны.

Лиана смотрела не на меня. Она смотрела на руку Себастьяна, которая лежала на моём локте. Смотрела с таким вниманием, с каким я когда-то разглядывала брак в партии глазури: без злости, без презрения, с точным пониманием того, что это значит и во что обойдётся.

Потом она подняла глаза и встретилась взглядом со мной. Улыбка у неё была холодной, но не пустой. Такой улыбают, когда видят ход, который уже знают наизусть, и не могут решить, стоит ли говорить о нём вслух.

Я почувствовала, как рука Себастьяна слегка напряглась. Совсем незаметно. Он тоже увидел её, и, судя по тому, как он замедлил шаг, понял, что она увидела его.

— Вы знаете мисс Форсайт? — спросила я, не поворачивая головы.

— Знаю, — ответил он.

— Она тоже знает вас.

— Ей это удобно.

Я хотела спросить, что именно ей удобно, но в этот момент Лиана слегка наклонила голову. Один раз, коротко, почти незаметно, как кланяются в церкви, когда не хотят, чтобы это видели соседи. Жест был адресован мне, и в нём не было ни приветствия, ни вызова. Было что-то третье, что трудно было назвать словом.

Предупреждение. Или приглашение. Или то и другое сразу, потому что тот, кто умеет считать ходы, всегда оставляет в них место для ответа.

Я кивнула в ответ, так же коротко.

Себастьян ничего не сказал. Он только ещё раз посмотрел на Лиану, потом на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего я не успела прочитать. Звонок над дверями зрительного зала прозвенел дважды, и толпа потянулась к проходам, как вода к сливу.

Лиана повернулась к своей спутнице и что-то тихо сказала. Та кивнула и пошла впереди, не оглядываясь. Сама Лиана задержалась на секунду, будто забыла что-то в фойе, потом поставила бокал на край подноса и пошла за дамой в чёрном.

Я смотрела ей в спину и думала, что мне впервые за этот вечер захотелось говорить правду. Не потому, что это принесло бы пользу. Просто чтобы кто-то из этих людей перестал улыбаться и ответил прямо.

— Идёмте, — сказал Себастьян. — Мы опаздываем.

— Мы не опаздываем, — ответила я. — Нас ждут.

Он посмотрел на меня, и на этот раз в его лице не было ни скуки, ни расчёта. Было что-то похожее на раздражение, но тут же исчезло, будто его прибрали со стола.

— Тогда пойдёмте, — сказал он, — пока нас ещё ждут.

Мы вошли в зал под свет люстр, и фотографы у дверей снова вскинули аппараты. Я улыбалась. Себастьян держал мою руку так, будто она принадлежала ему по праву, и ни один человек в зале не догадался бы, что за минуту до этого мы оба смотрели на одну и ту же женщину, и каждый из нас думал о ней по-своему.