Фарфоровая монополия

На полях, карандашом, мелкими цифрами, стояла сумма. Пятьдесят тысяч. Рядом чья-то короткая пометка, которую я не смогла разобрать.

Я не стала поднимать лист. Не стала спрашивать. Посмотрела на стакан с водой, который он выровнял по невидимой линии, и вдруг поняла, что стакан стоит там не для того, чтобы я на него смотрела. Он стоит там, чтобы я не смотрела на бумагу.

— Вы что-то заметили? — спросил он.

— Ваша папка, — сказала я. — Она у вас уже открыта.

— Я открываю её каждое утро, — ответил он. — Иначе в ней ничего не появляется.

Он не стал её прятать. Просто придвинул чуть ближе ко мне, как придвигают пепельницу гостю, который не курит, но вдруг решил закурить.

И тут до меня дошло, так ясно, что стало почти смешно. Он не торговался со мной ни секунды, потому что торговаться было не о чем. Пункты были написаны до того, как я вошла в этот кабинет. Пятьдесят тысяч стояли на полях ещё до того, как я назвала пять. Мой блокнот, моя злость, моё «я подумаю», моя колкость насчёт партии товара, даже тот стакан, который я сначала приняла за случайность, — всё это было частью расчёта, который он вёл задолго до этого зимнего утра. Его вопросы не были вопросами. Его уступки не были уступками. Он просто ждал, какой из заранее приготовленных ответов я выберу.

Он знал, что я соглашусь, — подумала я. — И знал, на каких условиях, раз даже не стал спорить о том, что мне было важнее всего.

Я сжала блокнот в руке, и бумага хрустнула. Игра уже шла. Оставалось только выяснить, по чьим правилам, хотя ответ лежал на столе, между стаканом и телеграммами, и был написан чужим аккуратным почерком.

— Вы не спросите, почему я настаиваю на таких мелочах? — сказала я.

— Нет, — ответил он. — Мелочи — это то, что остаётся, когда всё остальное уже решено.

Он нажал кнопку звонка у края стола. Через минуту в дверях появился молодой человек в сером сюртуке, с чернильным пятном на манжете. Себастьян не назвал его по имени, только сказал:

— Перепечатать. Добавить пункты, которые продиктует госпожа Вейн. Копий три.

Клерк взглянул на меня, потом на лист с напечатанным текстом, потом снова на Себастьяна, и в этом взгляде было больше удивления, чем он, вероятно, хотел показать. Я поняла, что такие бумаги в этом кабинете обычно не переписывают. Их приносят готовыми.

— Диктуйте, — сказал Себастьян.

Я продиктовала. Клерк писал быстро и без помарок, и через четверть часа у меня на столе лежал новый лист, который пах свежими чернилами и казался чужим, как чужим кажется собственный голос, записанный на граммофон. Я перечитала каждую строку. Срок. Фабрика. Погашение в день подписания. Неустойка. Марш. Расторжение. Ни одного слова, которое можно было бы истолковать иначе, чем я хотела.

— Прочтите вслух, — сказала я.

Он взял лист. Не стал надевать очки, которых у него, кажется, и не было. Читал ровно, без выражения, как читают телеграммы о ценах на уголь, и ни разу не запнулся даже на пятом пункте, где я вписала слово «исключительно» и дважды подчеркнула его карандашом.

— Ещё одно, — сказала я, когда он дошёл до конца. — Вы не появляетесь в Грачьем квартале без моего ведома. Ни в обжиговом цехе, ни рядом с ним.

— Хорошо.

— И в моём доме вас не будет. Ни в каком виде.

— Хорошо.

— Вы не станете просить меня о чём-либо, что не записано здесь.

— Хорошо.

Я ждала. Сама не знаю чего. Может, паузы, которая дала бы мне повод ухватиться за что-нибудь и сказать: вот, видите, вы тоже торгуетесь. Или поджатых губ, или взгляда в сторону окна, или хотя бы досадливого вздоха. Ничего этого не было. Он отвечал так, как отвечает приказчик, когда покупатель просит упаковать товар в бумагу потоньше: без интереса, без раздражения, без малейшего желания понять, зачем покупателю эта бумага.

— Вы даже не спросите, что я от вас получу, кроме фабрики? — сказала я.

Он поднял глаза. Впервые за всё время мне показалось, что в них что-то мелькнуло, но тут же исчезло, будто облачко над рекой.

— Вы получите то, что записано, — сказал он. — Остальное вас не касается.

— А если я не захочу играть вашу роль до весны?

— Тогда вы уйдёте, и неустойка будет выплачена в полном объёме. Вы сами это записали.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, и разозлилась на себя за то, что это заметно. Он смотрел на меня спокойно, и мне вдруг стало ясно, что он не злорадствует и не ждёт победы. Он просто ставит галочки.

Клерк вернулся с тремя копиями. Себастьян взял перо, обмакнул его в чернильницу, которая стояла у самого края стола, и подписал первый лист, не перечитав ни строчки. Потом второй. Третий он придвинул ко мне вместе с пером.

— Перечитайте, — сказала я.

— Я уже прочёл, — ответил он. — Пока вы говорили.

Я не поверила. Но сверила каждую строку с тем, что помнила, и все они совпадали. Даже сумма на полях, которую я запомнила, исчезла. Или её никогда не переписывали в чистовик, а я просто не заметила, что лист уже другой.

Я взяла перо. Оно оказалось тяжелее, чем я ожидала. Подписалась на месте, отведённом под «сторону второго», и увидела свою фамилию рядом с его росчерком, длинным, спокойным, без единого лишнего завитка. Странно, но в этом сходстве не было ничего торжественного. Просто две подписи на одном листе, как два счёта, которые наконец сошлись.

Часы в углу тикали всё так же тихо. За окном Закатный проспект уже зажёг фонари, и ветер больше не гнал крупу, а просто лежал на крышах, белый и неподвижный.

Я подумала о том, сколько времени ему понадобилось, чтобы написать эти строки. Не утром сегодня, не вчера. Раньше. Задолго до того, как я вошла в его кабинет с блокнотом, злостью и заготовленной колкостью, которую так и не успела произнести целиком. Он не удивился ни одному моему пункту, потому что все они уже были учтены. Он не возражал, потому что возражать было не о чем. Мои условия не стали для него неожиданностью, и от этого вся сделка выглядела как чужой чертёж, в котором я только указала, где поставить двери.

Он знал, что я соглашусь, — снова подумала я, уже без злости, почти без удивления. — И знал, что мне будет важно не то, что он получит, а то, что останется за мной на бумаге.

Я положила перо на стол. Его рука лежала рядом, в полудюйме от моей, и он не стал её убирать. Ни этого жеста, ни любого другого не было нужно. Игра шла по его правилам, я это понимала, и подписанные листы были тому доказательством. Оставалось решить одно: буду ли я делать вид, что не замечаю, или стану играть по тем же правилам, но с собственной картой в рукаве.

Глава 4

Условия

Договор, который мы подписали в понедельник, был всего лишь листом с условиями. Основной текст, тот, что определял права и обязанности обеих сторон на весь срок, прислали во вторник, в картонной папке с золотым тиснением «Кроу-Лаэрн». Папка была тяжёлой, как кирпич для обжига, и вызывала такое же уважение.

Юристы явились в четыре часа пополудни. Старший, господин Адельгейм, был высоким, сухим и седым, с манерой держать бумаги так, будто они могут сбежать. Младший, Фрай, молодой и румяный, носил с собой портфель, из которого то и дело доставал то очки, то карандаш, то платок. Оба поздоровались со мной вежливо и с тем особым вниманием, с каким в хорошем доме встречают женщину, про которую уже всё известно, кроме того, что важно.

Себастьян сидел за столом у окна. Перед ним стоял стакан воды, как и в прошлый раз. Он не пил из него. Иногда брал в руку, поворачивал, ставил обратно на то же самое место, на том же кружке влажного следа. Я уже заметила, что этот стакан появляется в каждом его разговоре, и начала подозревать, что вода здесь служит чем-то вроде предохранителя.

— Господин Адельгейм прочтёт основные разделы, — сказал он. — Если возникнут вопросы, госпожа Вейн их задаст.

— Вопросы возникнут у всех, кто умеет читать, — заметила я.

Адельгейм посмотрел на меня поверх очков, которые всё-таки надел, и кивнул, будто принял вызов, но не собирался его замечать.

Читал он долго. Срок действия, порядок выплат, условия передачи закладных, обязательства мануфактуры по поставкам, сроки отчётности. Всё это я уже знала по черновикам, и всё было написано так, как пишут люди, которые долго работают с банками: без единого лишнего слова, но с таким количеством оговорок, что каждая фраза держалась на соседних, как кирпичи в неправильно сложенной стене. Я слушала, кивала, делала пометки в блокноте. Фрай записывал мои пометки в свой блокнот, будто боялся, что я что-то упущу.

На четвёртой странице Адельгейм сделал паузу и перевернул лист.

— Раздел шестой, пункт второй, — сказал он. — Концерн «Кроу-Лаэрн» получает право пользования любыми производственными данными мануфактуры «Вейн и дочь», включая, но не ограничиваясь, технологические карты, рецептуры, режимы обжига и записи технолога, независимо от формы их хранения и местонахождения.

Он произнёс это ровным голосом и тут же продолжил, словно пункт был одной из множества строк расписания. Я поймала себя на том, что смотрю не на него, а на собственные руки. Они лежали на блокноте, и кончики пальцев были белыми от напряжения.

— Повторите, пожалуйста, — сказала я.

— Любыми производственными данными...

— Нет. Вот здесь, «записи технолога».

Адельгейм посмотрел на Фрая. Тот достал из портфеля какой-то документ, полистал его и кивнул. Значит, формулировка была стандартной, и кто-то уже проверил, что она не вызывает вопросов.

— Это обычная редакция для производственных соглашений, госпожа Вейн, — сказал Адельгейм. — Она защищает интересы сторон в случае технической проверки.

— Чьих интересов, господин Адельгейм?

— Обеих сторон.

— Тогда объясните мне, как записи технолога могут защищать интересы той стороны, которая эти записи вела, если их можно забрать вместе с печью и продать вместе с мешками шихты.

Фрай тихо кашлянул и уткнулся в свой блокнот. Адельгейм снова посмотрел на Себастьяна, но тот даже не повернул головы. Он смотрел в окно, где на крышах Закатного проспекта лежал серый снег, и по его лицу нельзя было понять, слышит ли он хоть слово.

— Дайте, пожалуйста, перо, — сказала я.

Мне подали. Я придвинула к себе первый экземпляр, того же текста, что стоял перед Адельгеймом, и аккуратно зачеркнула слово «любыми». Потом «включая, но не ограничиваясь». Потом — «независимо от формы их хранения и местонахождения», которое выглядело так, будто его писал человек, никогда не видевший печи изнутри.

Над пунктом я написала свой. Почерк у меня не такой ровный, как у клерков, и вышло криво, с наклоном вправо, как ходят люди, которые слишком долго стояли у горячей печи и привыкли опираться на одну ногу.

Сведения о составе глазури, шихты и режимах обжига, включая записи технолога мануфактуры, не передаются концерну и не могут использоваться его сотрудниками. Доступ к указанным сведениям сохраняется исключительно за технологом мануфактуры и лицами, которых он назначит письменно.

Пониже, уже мельче, я дописала: «Ни при каких условиях, включая проверку, ревизию и расторжение».

Потом подвинула лист к Адельгейму.

— Прочтите, — сказала я.

Он прочёл. Губы у него чуть сжались, и я поняла, что этот человек ценит аккуратность больше, чем хочет показать. Фрай заглянул через плечо и тихо сказал: «Очень чисто».

— Это невозможно, — сказал Адельгейм. — Концерн не может отказаться от права проверки. Это нарушит всю структуру контроля.

— Тогда пусть проверяет то, что вы считаете контролем. Бухгалтерию, сроки, выплаты. А рецептуру пусть проверяет тот, кто её знает. То есть я.

— Госпожа Вейн, речь идёт о производственном соглашении...

— Речь идёт о том, что ваш концерн через полгода будет решать, у кого из мастеров брать шихту. Я читала про такие соглашения. Сначала берут данные, потом пишут письма, потом назначают нового технолога, который всё поймёт по записям.

Адельгейм открыл рот, но не сказал ничего. Он посмотрел на Себастьяна, и только тогда тот повернулся от окна.

Он взял мой лист. Не поднял его, а просто подтянул к себе и положил перед собой, рядом со стаканом воды. Пробежал глазами по строкам, потом ещё раз, медленнее, и я заметила, что он задержался на слове «исключительно».

— Почему «исключительно»? — спросил он.

— Потому что «преимущественно» вы будете трактовать как «в основном», а «в основном» вас устроит всё, что вам нужно.

— А «исключительно» вас устраивает?

— «Исключительно» означает, что никто, кроме меня и назначенных мной людей, не имеет доступа. Никто. Даже вы.

Он слегка наклонил голову. Не улыбнулся, нет. Просто взглянул на меня так, как смотрят на чертёж, в котором кто-то нашёл ошибку и поставил на полях аккуратный вопросительный знак.

— Вы же понимаете, что я могу принять это без единой правки, — сказал он. — Вам не нужно меня убеждать.

— Тогда зачем вы держите меня здесь, если уже всё решили?

— Потому что вы правы, — ответил он.

Фрай снова кашлянул. Адельгейм тихо отложил очки на стол.

— Однако, — продолжил Себастьян, — есть одно изменение, которое я бы предложил.

— Какое?

— Слово «назначит». Вы напишете, что доступ предоставляется лицам, которых вы назначите письменно. Хорошо. Но вы не указали, кто будет хранить эти письменные назначения. Если вы будете единственным человеком, который их видит, то через год никто не сможет доказать, что вы кого-то назначали. Ни вы, ни я.

— Вы предлагаете мне отдать вам список моих людей?

— Я предлагаю, чтобы он хранился у нотариуса. Вместе с копией рецептуры в запечатанном виде. Вы будете знать, что её не открывали, а я буду знать, что вы её не подменили.

Я почувствовала, как внутри что-то натянулось. Он говорил спокойно, без нажима, и предложение звучало разумно. Слишком разумно. Ровно настолько разумно, чтобы я не смогла отказаться, не выглядев капризной.

— Вы хотите знать мою рецептуру, — сказала я.

— Я хочу знать, что она существует и что она не исчезнет, если с вами что-нибудь случится. Это разные вещи.

— Например, если я упаду с лестницы?

— Например, если вы заболеете, как прошлой осенью.

Я сама не заметила, как перестала дышать. Он сказал это без укора, почти буднично, и от этого стало хуже, чем если бы он бросил мне упрёк. Адельгейм опустил глаза в бумаги. Фрай замер с карандашом над блокнотом.

— Я не болела, — сказала я. — Я сидела у печи, пока её не обошли с описью.

— Я знаю, — сказал он. — Поэтому и предлагаю нотариуса.

Мы смотрели друг на друга через стол, и тишина в кабинете стала такой плотной, что даже часы под стеклом, казалось, тикали тише. Я видела, как он берёт стакан, поворачивает его в пальцах, и понимаю, что он делает это не от жажды, а чтобы занять руки.

— Нотариуса не нужно, — сказала я. — Пусть «назначит» остаётся, но без «письменно». Вы не получите мой список. Вы получите слово, что его никто не увидит без моего ведома.

— Слово не записывается в протоколе, госпожа Вейн.

— Тогда протокол будет таким, как я его напишу.

Он чуть заметно усмехнулся. Первый раз за весь день. Усмешка получилась короткой и почти незаметной, как трещина в глазури, которую видно только при свете окна.

— Вы настаиваете на слове «исключительно», — сказал он. — Но без права назначать письменно.

— Я настаиваю на слове «исключительно», а вы решаете, что я сочту нужным.

— Хорошо. Тогда объясните мне, почему вам так важно, чтобы я не знал даже о том, кому вы доверяете.

— Потому что вы уже знаете, кто мой мастер печи, — сказала я. — Вы знаете, где живёт её сын и как давно у неё больна спина. Вы знали всё это до того, как прислали мне карточку.

Адельгейм поднял глаза. Фрай медленно отложил карандаш.

Себастьян не ответил сразу. Он отпустил стакан, и тот остался стоять на своём кружке влажного следа, ровно там же, где и был.

— Да, — сказал он наконец. — Знал.

Больше он ничего не добавил. И этого «да» хватило, чтобы я поняла: разговор о словах кончился. Начался другой, и в нём каждое слово, которое мы сейчас выберем, будет стоить дороже, чем вся фабрика вместе с печами и тетрадью отца.

— Тогда давайте разберём каждое слово, — сказала я, придвигая к себе лист. — Начнём с «исключительно».

— Исключительно, — повторил Адельгейм, будто пробовал слово на вкус. — Тогда нужно определить, что считать сведениями. Глазурь, шихта, режимы обжига. А записи технолога?

— Записи технолога — это и есть сведения, — сказала я. — Иначе вы получите тетрадь, в которой будет написано «добавить столько-то», без единого слова о том, почему добавлять нужно именно столько.

— Мы можем обойтись перечнем.

— Перечень ничего не объясняет. Перечень вы поймёте, а тетрадь — нет.

Фрай тихо хмыкнул и быстро записал что-то в блокнот. Я не стала заглядывать. Мне важнее было, как Адельгейм отнёсся к моей фразе: он не спорил, а кивнул, как кивают человеку, который говорит на понятном языке, но с неприятным акцентом.

Себастьян за всё это время не произнёс ни слова. Он сидел в своём кресле, слегка повернувшись к окну, и держал в пальцах карандаш, которым не писал. Иногда он переводил взгляд на мой лист, иногда на часы под стеклом. Часы показывали четверть одиннадцатого, и я подумала, что он ни разу не посмотрел на них в прямом смысле, а только косился, будто отмечал, сколько времени у нас осталось до следующего пункта.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Оставим «исключительно» и запишем, что перечень может уточняться по взаимному согласию. Адельгейм, добавьте.

— Уточняться — это не одно и то же, что изменяться, — сказала я.

— Разумеется. Изменяться без согласия вы не позволите. Я это уже понял.

Он сказал это спокойно, почти приветливо. Адельгейм записал. Я отметила, что Себастьян даже не стал дожидаться, пока я возражу, и это было не уступкой, а ходом. Он сделал движение, которое мне понравилось, и теперь у меня было ощущение, что я должна ответить тем же.

Я не ответила. Вместо этого спросила о сроках.

— Девятнадцатое марта, — сказал Адельгейм. — За две недели до Сезона контрактов. Концерн обеспечивает оформление помолвки.

— Какой помолвки? — спросила я, хотя прекрасно знала.

— Той, которую мисс Форсайт и её отец уже считают формальностью, — сказал Себастьян. — Она человек практичный. Ей не нужны сцены. Ей нужна ясность, и она её получит.

Фраза прозвучала гладко, как заготовленная речь на открытии выставки. Ни одного лишнего слова, ни одной запинки. Сказана она была так, будто он произнёс её не сегодня, а несколько дней назад, перед зеркалом или перед кем-то, кто должен был её услышать. Я поймала себя на том, что ищу в его лице признаки раздражения, но их не было. Было другое: короткое, почти незаметное напряжение в уголке губ, как у человека, который слышит собственный голос, записанный на фонограф.

Формальность. Слово он употребил дважды за одну минуту, и оба раза с одинаковой интонацией. Так говорят те, кто заранее знает, как всё закончится, и не хочет, чтобы кто-то задал вопрос о том, как к этому пришли.

Я могла бы спросить: откуда вы знаете, что мисс Форсайт считает помолвку формальностью? Разговаривали ли вы с ней? Кто ей это сказал? Но я понимала, что любой такой вопрос станет для него подарком. Он ответит спокойно, с готовой фразой, и моё любопытство будет выглядеть как слабость.

Поэтому я просто кивнула и записала на полях своего экземпляра: «Лиана Форсайт, формальность». Почерк вышел ровным, без наклона, как у клерка. Себастьян, конечно, заметил. Он всегда замечал, что делают руки, а не рты.

— У вас есть вопросы по сроку? — спросил он.

— Нет. У меня есть вопросы по тому, что будет, если срок не выдержат вы, — сказала я.

— Тогда вы получите неустойку, — ответил он. — Пятьдесят тысяч крон. Вы же её и вписали.

Адельгейм поднял глаза от бумаги, видимо, ожидая продолжения, но продолжения не было. Себастьян смотрел на меня с выражением человека, который закончил партию и теперь вежливо ждёт, пока соперник сам заметит, что проиграл.

Мне стало неприятно. Не из-за неустойки. Из-за того, что он уже знал, на каком пункте я остановлюсь.

— Пусть будет так, — сказала я. — Подписываю.

Фрай развернул первый экземпляр и положил передо мной, рядом с чернильницей. Перо было тяжёлым, с золотым пером, каким подписывают документы, а не письма. Я обмакнула его, стряхнула лишнее о край и вывела свою фамилию. Буквы получились ровными, но кончик «н» дрогнул, и я подумала, что он это тоже увидит.

Потом второй экземпляр. Потом третий, который должен был остаться у Адельгейма. Каждый раз Фрай подавал мне промокашку, и каждый раз я аккуратно промокала подпись, будто от этого зависело, не размажется ли что-нибудь на следующей неделе.

Себастьян подписал после меня. Без спешки, без нажима. Он выводил буквы так, будто проверял, что каждая из них стоит на своём месте. Закончив, он отложил перо и выровнял лист пальцами, так что уголки совпали с краем стола.

— Вот и всё, — сказал он.

— Пока нет, — ответила я.

Он поднял голову.

— Вы будете ждать первого шага, — сказал он. — Я знаю.

— Я буду ждать, когда вы сделаете второй, — сказала я и встала, одёрнув жакет.

Я не была уверена, что он поймёт, о каком шаге говорю. Но мне было важнее другое: я видела, как он произнёс «формальность», и знала, что он сам в это не до конца верит. Значит, у меня есть ход. Один, возможно, два. Достаточно, чтобы переиграть человека, который говорит заранее приготовленными словами.

Я взяла свой экземпляр, сложила его вчетверо и опустила в карман фартука, рядом с тетрадью отца. Там он лежал тяжелее, чем должен был весить лист бумаги.

Фрай проводил меня до двери, но в коридор не вышел. Он придержал створку, и в проёме показалась приёмная с высокими окнами и серым утренним светом. Я обернулась. Себастьян стоял у стола и складывал свой экземпляр пополам, потом ещё раз, пока бумага не стала толщиной с визитную карточку.

— Вы что-нибудь забудете, — сказал он. — Уходящие обычно забывают зонт.

— У меня нет зонта.

— Тогда вам повезёт, потому что к вечеру пойдёт дождь.

Он сказал это без улыбки и не посмотрел в окно. Смотрел на меня, и взгляд был ровным, почти скучающим, как у человека, который отмечает погоду в журнале наблюдений. Я решила, что это шутка, и не стала её поддерживать.

В приёмной пахло воском и свежей бумагой. Секретарь, юноша с аккуратным пробором, поднялся, чтобы подать мне пальто, и я заметила, что на его столе лежит стопка телеграмм, перевязанная шёлковой лентой. Верхняя была вскрыта. Я успела прочитать только слово «Форсайт» и дату, прежде чем юноша переложил бланк под промокашку. Он сделал это так быстро, что стало ясно: его учили быстро.

Спускаясь по лестнице, я считала ступени, потому что так было проще не думать. Двадцать четыре. На каждой площадке висела картина в тяжёлой раме, и на каждой был один и тот же сюжет: корабль, который уходит в туман. Кто-то в этом доме явно любил символы, которые легко читаются.

Слово «формальность» крутилось в голове, как неисправная шестерня. Он произнёс его два раза, и оба раза одинаково. Если бы я сказала об этом вслух, он ответил бы что-нибудь вроде «мисс Форсайт человек практичный» или «вам показалось», и каждый ответ был бы правильным. Поэтому я не скажу. Пусть думает, что я не заметила. Пусть думает, что мне интересны только сроки и неустойка.

На нижней площадке я остановилась и заставила себя дышать ровно. Мне было неприятно, что его голос звучит у меня в голове лучше, чем мой собственный. Это была не симпатия. Это было профессиональное раздражение человека, который слишком долго смотрит на чужую работу и понимает, что там есть брак.

У подъезда ждал экипаж без гербов. Кучер, пожилой, с красным от мороза носом, открыл дверцу и сказал, что господин Кроу распорядился отвезти меня куда угодно. Я назвала Грачий квартал. Он не удивился и не возразил, только поправил на коленях плед и тронул вожжи.

Пока мы ехали вдоль Закатного проспекта, я вынула из кармана фартука тетрадь отца и положила её на колени поверх сложенного контракта. Тетрадь была тёплой, будто её кто-то держал до меня. Я раскрыла её на первой странице, где отец написал шифром шапку, и подумала, что теперь у меня есть два документа, которые мне не принадлежат по-настоящему. Один я подписала. Другой должен был ещё ответить мне.

На углу Гранитного моста экипаж притормозил перед телегой с углём. Я смотрела, как на мостовую сыплется чёрная крошка, и отмечала про себя, что к вечеру всё равно будет дождь. Зонт, конечно, я не взяла.

Глава 5

Первый выход

Экипаж Кроу остановился у театра за десять минут до начала, и это было первое, что меня насторожило. Опоздать на выход в свет означало бы привлечь внимание. Приехать слишком рано означало, что кто-то рассчитал, сколько времени понадобится фотографам, чтобы занять места у колонн.