Пятая Жена Сурового Князя

— Больше я ничего не говорила.

И ушла, будто её и не было.

Любомир медленно повернулся ко мне.

— Вот теперь, княгиня, вам точно пора обратно.

— Почему?

Он больше не улыбался.

— Потому что вы только что наступили не на вопрос.

Пауза.

— На могилу.

Глава 9 Малая церковь

После слов Дуни я почти не спала.

Горький корень.

Добраве давали такой же — «для сил».

Я лежала на лавке в дальнем тереме, смотрела в темноту и слушала, как за стеной меняется караул. Доски скрипели от холода. Печь дышала красным углём. Малуша спала у двери, но беспокойно: вздрагивала, что-то шептала, пару раз просыпалась и сразу смотрела на меня, будто проверяла, не исчезла ли я.

А я думала о мёртвой женщине, которую никогда не видела.

Добрава Светлая.

Первая жена Ратибора. Мать Ясны. Женщина, которую, если верить Дуни, не лечили, а медленно ослабляли.

И если тот же корень оказался в чаше Ясны, это было уже не случайностью.

Это была линия.

От матери к дочери.

От первой жены к ребёнку, которого она оставила.

Утром я попросила Малушу принести воды и чистую ткань. Девушка посмотрела на меня подозрительно.

— Вы опять что-то задумали.

— Я всегда что-то думаю.

— У нас это и пугает.

— Мне нужно в церковь.

Малуша замерла с кувшином в руках.

— Зачем?

— Помолиться за здоровье княжны Ясны.

Она смотрела на меня долго, потом нахмурилась.

— Вы ведь не молиться идёте.

— И молиться тоже, если потребуется.

— Госпожа…

— В церкви ведут записи?

Малуша опустила кувшин.

— Какие записи?

— Браки. Рождения. Смерти.

— Отец Климент пишет. Да только простым людям туда нос совать нельзя.

— Я не простой человек. Кажется, я княгиня.

— Когда вам удобно, вы княгиня. Когда неудобно — «я принадлежу себе».

— Учусь пользоваться обстоятельствами.

Малуша закрыла лицо руками.

— Боги старые и новые, за что мне это?

— За доброе сердце.

— За болтливый язык, скорее.

Но спорить дальше она не стала. Поправила на мне плат, выбрала не красное платье, а тёмно-синее, проще и тише. Завязала пояс, потом вдруг задержала руки на узле.

— В церкви осторожнее. Там другие правила.

— Ещё одни?

— Там не кричат, не спорят и не смотрят на книги без спроса.

— Жаль. У меня как раз был такой план.

— Я сейчас заплачу.

— Не надо. Заплаканная служанка привлечёт внимание.

Малуша посмотрела на меня почти с отчаянием.

— Вы иногда говорите страшные вещи так, будто шутите.

Я замолчала.

Потому что она была права.

Шутка была последней привычкой из моего мира, которая ещё помогала не сойти с ума. Но здесь даже она могла стать оружием против меня.

К церкви меня вывели после долгих переговоров. Караульные не хотели открывать без приказа. Малуша убеждала их, что молитва за княжну — дело святое. Один из них хмыкнул и сказал, что святее княжьего приказа ничего не знает.

В итоге появился Любомир.

Он возник в коридоре так легко, будто всегда стоял неподалёку и только ждал, когда пригодится.

— Княгиня снова собралась искать беду?

— Молиться.

— Тогда точно беду.

— Проводите?

— До малой церкви. Не дальше. И не пытайтесь исповедовать стены — они у нас говорят быстрее людей.

— Вы всегда так предупреждаете?

— Только тех, кто, по-моему, может дожить до предупреждения.

Он сказал это с улыбкой, но глаза были серьёзными.

Мы вышли во двор.

День был мутный, снежный. Стужин-град шумел за стенами детинца: где-то стучал топор, скрипели сани, лаяли собаки. Воздух пах дымом и морозом. У пристройки возле главного терема женщины развешивали вымороженное полотно. На крыльце гридницы двое дружинников спорили вполголоса, но замолчали, когда увидели меня.

В этом доме я уже стала слухом.

Слухом ходить было неудобно.

Малая церковь стояла у внутренней стены, невысокая, деревянная, с маленьким крестом над крышей. Рядом, чуть поодаль, чернело старое капище с волчьими знаками на столбах. Два мира смотрели друг на друга через снег и делали вид, что не воюют.

У входа в церковь пахло воском.

Это был первый запах за все дни, который хоть немного напомнил мой мир. Не больницу. Не морг. Но место, где люди приходят, когда не могут сделать больше ничего.

Внутри было тесно и сумрачно. Горели тонкие свечи. На стенах висели иконы — грубоватые, тёмные, с большими глазами. У окна стоял худой мужчина в простой рясе. Лицо у него было усталое, внимательное. Он держал в руках книгу и перо.

Рядом за низким столом сидел молодой писец с чернильными пальцами. При нашем появлении он так резко поднялся, что едва не опрокинул чернильницу.

— Княгиня Милена, — сказал священник.

Он не удивился. Это сразу насторожило.

Любомир остался у входа. Малуша встала возле стены, сложив руки.

— Отец Климент? — спросила я.

— Да.

Голос у него был мягкий, но осторожный. Человек, который много раз хотел сказать правду, но каждый раз выбирал выжить.

— Я пришла просить молитву за княжну Ясну.

— Княжне стало хуже?

— Сегодня нет. Вчера было достаточно.

Писец опустил глаза.

Отец Климент заметил это и тоже заметил, что я заметила.

— Мы помолимся, — сказал он. — Здоровье ребёнка — милость Божья.

— И человеческая осторожность.

— Иногда одно не мешает другому.

— Удобная мысль.

Малуша за моей спиной тихо кашлянула. То ли от страха, то ли чтобы я вспомнила: в церкви не спорят.

Я посмотрела на стол.

Книги лежали там. Настоящие. Тяжёлые, с тёмными кожаными обложками, с закладками из ткани. Не только молитвы. Записи. Я почти физически почувствовала их притяжение.

Там могли быть даты.

Имена.

Несовпадения.

Правда, которую проще спрятать в книге, потому что большинство не умеет читать.

— Вы ведёте записи о княжьем доме? — спросила я.

Климент чуть опустил подбородок.

— Веду то, что мне велят вести.

— Странный ответ.

— В Стужине хорошие ответы редко бывают прямыми.

Писец нервно переступил с ноги на ногу.

— Как вас зовут? — спросила я его.

Он вздрогнул.

— Остромир, княгиня.

— Вы тоже пишете?

— Иногда. Под руку отцу Клименту. Черновики. Копии. Что велят.

Снова это слово.

Велят.

В этом доме оно заменяло совесть слишком многим.

Я подошла ближе к столу. Климент не остановил меня, но его рука легла на верхнюю книгу.

— Вы хотели молитву.

— Я хочу понять, за кого ещё здесь молились.

— За многих.

— За прежних жён князя?

Тишина.

Даже свеча у окна треснула громче обычного.

Любомир у двери перестал делать вид, что ему скучно.

Отец Климент смотрел на меня без осуждения. Скорее с усталой печалью.

— Княгиня, не всякая память приносит покой.

— Я не ищу покоя.

— Заметно.

— Мне нужны имена.

— Имена вы знаете.

— Мне нужны даты.

Остромир побледнел.

Вот и ответ.

Я повернулась к нему.

— Что не так с датами?

— Ничего, княгиня.

Слишком быстро.

Климент тихо сказал:

— Остромир.

Писец закрыл рот.

Я сделала ещё шаг к столу. На книге под рукой Климента виднелся край страницы. Там были строки, неровные, но читаемые. Я не понимала все буквы сразу, но память Милены помогала. Будто тело знало грамоту лучше, чем я ожидала.

Одно имя выделилось само.

Огнеслава.

Сердце ударило в рёбра.

Я не потянулась к книге. Просто смотрела.

Климент понял, куда упал мой взгляд. Рука его напряглась.

Поздно.

Строка о смерти Огнеславы была темнее остальных. Чернила плотнее. Буквы чуть крупнее. И почерк другой.

Не весь текст.

Только одна строка.

Я видела такое в современных документах. Исправленная дата. Вписанная фраза. Подделка, сделанная аккуратно, но не тем человеком.

— Кто это писал? — спросила я.

Климент закрыл книгу.

— Записи княжьего дома не для женских глаз.

— Зато женские смерти почему-то для мужской руки.

Малуша едва слышно выдохнула.

Любомир тихо сказал у двери:

— Княгиня…

Но я уже не могла остановиться.

— Строка о смерти Огнеславы написана другой рукой.

Остромир побелел окончательно.

Климент смотрел на меня долго. Потом очень медленно убрал ладонь с книги, но не открыл её снова.

— После горячки у вас слишком острые глаза.

— Это не горячка.

— Я знаю.

Слова прозвучали тихо.

Но я услышала.

И Любомир, кажется, тоже.

Я медленно подняла взгляд.

— Что вы знаете?

Климент посмотрел на Малушу, потом на Любомира, потом на Остромира.

— Что женщину, которая ищет правду в чужом доме, надо либо остановить сразу, либо помочь ей так, чтобы никто не увидел.

— И что выбираете вы?

Он не ответил.

Вместо этого подошёл к маленькому столу у стены, взял свечу и поставил её перед иконой.

— Помолимся за Ясну Ратиборовну.

— Отец Климент…

— Сейчас — помолимся.

Это был отказ.

И одновременно — отсрочка.

Я встала рядом. Не потому, что знала молитвы. Не знала. Но Малуша рядом опустила голову, и я сделала то же. Климент говорил тихо, ровно. Слова были чужими, но в них было что-то человеческое: просьба о жизни ребёнка. В этом я могла участвовать даже без веры.

Пока он молился, Остромир стоял у стола и смотрел на закрытую книгу так, будто она сейчас заговорит против него.

После молитвы Климент повернулся ко мне.

— Я провожу вас до выхода.

Любомир выпрямился, но священник поднял руку.

— До дверей, дружинник. Дальше ваша забота.

Он подошёл ко мне ближе, будто хотел благословить. Малуша опустила глаза. Любомир отвернулся на полшага — достаточно, чтобы слышать не всё.

Климент сказал едва слышно:

— Иногда человека хоронят раньше, чем он умер.

Я не шевельнулась.

— Огнеславу?

Он посмотрел прямо на меня.

— Я этого не говорил.

— Но написали?

В его глазах мелькнул страх.

Настоящий.

— Не я один.

За спиной тихо скрипнула половица. Остромир стоял возле стола, сжимая пальцы так, что чернила размазались по коже.

Климент отступил.

— Вам пора, княгиня.

Я поняла: сегодня больше не получу ничего.

Но получила достаточно.

У выхода я оглянулась на книги.

Где-то там лежала строка, переписанная другой рукой. Возможно, не одна. Возможно, все смерти прежних жён были записаны так, как было удобно живым.

На крыльце церкви холод ударил в лицо.

Любомир пошёл рядом, молча. Малуша семенила за нами и время от времени тревожно оглядывалась.

Когда мы отошли от церкви, Любомир наконец сказал:

— Вы понимаете, что теперь у вас стало больше врагов?

— У меня и до этого был недостаток друзей.

— Это не одно и то же.

— Знаю.

Я остановилась на миг и посмотрела назад.

Малая церковь стояла в снегу тихая, почти беззащитная. А рядом, за чёрными столбами старого капища, ветер шевелил красные ленты. Две веры. Два способа молчать о смерти.

— Любомир.

— Княгиня?

— Кто последним видел Огнеславу живой?

Он не ответил сразу.

Слишком долго не ответил.

Потом улыбнулся — легко, привычно, почти беззаботно.

— Вот видите, княгиня. Я же говорил.

— Что?

— У нас вопросы живут недолго.

Он пошёл дальше.

А я поняла: этот вопрос уже кто-то задавал до меня.

И, возможно, именно за него Огнеславу похоронили раньше, чем она умерла.

Глава 10 Баня Рогнеды

После малой церкви меня ждали не вопросы.

Меня ждала баня.

Малуша сообщила об этом так осторожно, будто говорила не о горячей воде и берёзовых вениках, а о новом способе казни.

— Княгиня Яромира велела, — сказала она, раскладывая на лавке чистую рубаху. — После горячки надо смыть болезнь. И чужой глаз. И дурное слово.

— А если дурное слово внутри?

— Тогда лучше молчать, пока не выпарится.

Я посмотрела на неё.

Малуша вздохнула.

— Я стараюсь говорить как Всеслава. У неё все сразу слушаются.

— У Всеславы ключи. Это помогает.

Девушка чуть улыбнулась, но тут же стала серьёзной.

— В бане будьте осторожны.

Я уже начинала ненавидеть эту фразу.

— Там тоже нельзя говорить?

— Там как раз говорят больше всего. Оттого и опасно.

Баня стояла за женским теремом, ближе к задней стене детинца. Низкая, тёмная, с покатой крышей, из-под которой валил белый пар. Снег вокруг входа растаял и снова схватился ледяной коркой. Воздух пах дымом, мокрым деревом и берёзовыми листьями.

У двери ждали две женщины. Одну я не знала: молодая, красивая, с острым взглядом и так ровно сложенными губами, что сразу стало ясно — добрых слов от неё ждать не стоит. Другая была Варка.

Та самая старуха, которая встретила меня словами: «Дышит. Жаль».

Только здесь она выглядела иначе. В горнице она казалась ворчливой старой бабкой. У бани — хозяйкой порога между живым и мёртвым. Руки красные, жилистые. На поясе — связки трав, ножик, деревянный ковш. Глаза тёмные, цепкие.

— Привели, — сказала она. — Не развалилась по дороге?

— Пока нет.

Варка хмыкнула.

— Слово у тебя всё такое же дурное. Значит, жар из головы не вышел.

Малуша испуганно дёрнула меня за рукав, но я не ответила.

Красивая женщина рядом оглядела меня с головы до ног.

— Черноречская княгиня решила нас почтить? Или князь приказал отмыть перед новым позором?

— Горислава, — тихо сказала Малуша.

Так вот она какая.

Женщина, которой княжий плат, возможно, снился годами. И которую теперь раздражало, что плат достался мне — чужой, больной и явно неудобной.

— Если позор смывается водой, — сказала я, — в вашем доме должны топить баню каждый день.

Горислава вскинула брови.

Малуша сделала лицо человека, который только что мысленно лёг в гроб.

Варка коротко фыркнула.

— Внутрь. Обе. Пока языками дверь не протёрли.

В бане было жарко.

Пар ударил сразу — в лицо, в грудь, под плат. После холода Стужина тело сначала обрадовалось, потом испугалось. Воздух был густой, влажный. На полках лежали веники. У стены стояли деревянные кадки. В углу темнела печь-каменка. Вода шипела, когда Варка плеснула ковшом на горячие камни.

Я закашлялась.

— Дыши носом, — буркнула Варка. — Не как рыба на песке.

— Спасибо за заботу.

— Я не забочусь. Мне велели вернуть тебя живой. Мёртвую мыть дольше.

Горислава усмехнулась.

Малуша быстро помогла мне снять верхнюю одежду. Я невольно напряглась. В моём мире раздевание было бытовым действием. Здесь — почти политическим. Каждая складка, каждый синяк, каждый след на теле могли стать слухом.

И следы были.

На плечах — желтоватые пятна старых ушибов. На запястьях — тёмные полосы, будто руки когда-то связывали или слишком крепко держали. На боку — тонкий шрам. Не свежий. Но тело Милены помнило боль: когда пальцы Малуши случайно коснулись его, мышцы сами сжались.

Горислава заметила.

— Черноречские не берегли свою невесту.

— А здесь берегут? — спросила я.

Она замолчала.

Варка подошла ближе и без всякого смущения повернула мою руку ладонью вверх. Осмотрела запястье. Потом плечо. Потом следы у ключицы.

— Худое тело, — сказала она. — Но цепкое. Я думала, ты ещё в первую ночь уйдёшь.

— Куда?

Варка посмотрела на меня.

— Туда, откуда не спорят.

Я выдержала её взгляд.

— Не получилось.

— Вижу.

Она отвернулась, взяла веник, опустила в горячую воду. Но я заметила: после осмотра она стала смотреть на меня иначе. Не мягче. Просто внимательнее.

Как специалист на специалиста.

Человек, который всю жизнь видел женские тела, синяки, роды, кровь, смерть, не мог не понять: я смотрю так же. Не с любопытством. Не со стыдом. А как на следы.

Варка это увидела.

— Садись.

Я села на низкую лавку. Жар обволакивал кожу. Малуша осторожно поливала мне плечи тёплой водой. Первый ковш был почти приятным. Второй смыл остатки сна, дыма, страха. На третий я закрыла глаза.

На несколько секунд мне показалось, что можно просто быть телом. Не пятой женой. Не подозреваемой. Не чужой душой. Просто живой женщиной под горячей водой.

Потом Горислава сказала:

— Четвёртую тоже здесь парили перед тем, как в дальний терем отвели.

Малуша застыла.

Варка резко повернулась:

— Язык придержи.

— А что? — Горислава пожала плечом. — Пусть знает, где моется.

Я открыла глаза.

— А вторую?

В бане стало тихо.

Даже вода в кадке будто перестала колыхаться.

Горислава нахмурилась.

— Что вторую?

— Рогнеду. Её тоже здесь парили?

Малуша едва слышно прошептала:

— Госпожа…

Варка медленно опустила веник.

Горислава смотрела на меня уже не с насмешкой. С опаской.

— Ты быстро учишь имена, Черноречская.

— Имена легче запоминать, когда их запрещают.

— Не всякое имя стоит того, чтобы его носить во рту.

— Почему? Оно кусается?

Горислава резко встала.

— Ты думаешь, раз князь велел тебя не убить до утра, то тебя теперь нельзя тронуть?

— Я думаю, если вы хотели меня напугать, надо было начать до дальнего терема. Теперь планка высокая.

Варка вдруг хлопнула мокрым веником по лавке.

— Хватит.

Горислава сжала губы, но замолчала.

Варка подошла к двери в парную, приоткрыла её и крикнула наружу:

— Малуша, неси чистую рубаху из предбанника. А ты, боярыня, иди погляди, не остыла ли вода в кадке. Нечего тут воздух словами портить.

— Я не служанка.

— А я не князь, чтобы меня боялись. Но веником по заду дам так, что сядешь только к вечерне.

Горислава вспыхнула. На миг мне показалось, что она ответит. Но Варку, похоже, в бане боялись по-своему. Или уважали. Или знали: она действительно ударит.

Горислава вышла, подняв подбородок.

Малуша метнулась следом за рубахой.

Мы остались с Варкой вдвоём.

Пар шёл густой, белый. За стеной плескалась вода. Снаружи глухо шумел двор, но здесь всё стало близким, влажным и опасным.

— Зачем спрашиваешь о Рогнеде? — сказала Варка.

— Хочу знать, что с ней случилось.

— Утонула.

— В бане?

Она не ответила.

— В реке?

Молчание.

— Сама?

Варка медленно повернула ко мне голову.

— Ты не похожа на дурочку, хоть и говоришь много. Так зачем спрашиваешь, коли сама не веришь?

Я наклонилась ближе.

— Потому что мне нужны не слухи. Мне нужны детали.

— Детали мёртвых женщин живым горло режут.

— Иногда наоборот. Спасают.

Варка долго смотрела на меня. Потом подошла к старой внутренней двери у дальней стены. Я раньше не обратила на неё внимания. Она была ниже основной, потемневшая, с железной накладкой и старым засовом.

— Видишь?

Я поднялась и подошла.

На дереве, чуть ниже уровня груди, были следы.

Тонкие, неровные, глубокие. Будто кто-то царапал дверь изнутри. Много раз. До крови, наверное.

Я провела пальцем рядом, не касаясь.

Ногти.

Опять ногти.

Сундук в дальнем тереме. Теперь дверь в бане.

— Это она?

— Не знаю, — сказала Варка.

— Знаешь.

— Знать — значит потом не спать.

— Вы и так не спите.

Она усмехнулась без веселья.

— Верно.

Я посмотрела на следы.

— Если человек тонет в реке, он не царапает банную дверь.

— Может, перед смертью билась в горячке.

— Может. Если была заперта.

Варка резко посмотрела на меня.

— Тише.

— Кто её запер?

— Я сказала — тише.

Теперь в её голосе был страх. Не за себя даже. За сам воздух, который мог услышать.

Я отступила на шаг.

— Рогнеда была беременна?

Варка побледнела.

Вот и ответ.

Она ничего не сказала. Но тело ответило раньше слов.

Я почувствовала, как у меня по спине потёк холодный пот, несмотря на жар.

Вторая жена князя. Официально утонула. Гордая, буйная, неудобная. Возможно, беременная.

Наследник.

Теперь линия становилась ещё яснее.

Добраву ослабляли после родов. Ясну травили настоем. Рогнеду убрали, когда она могла носить ребёнка.

— Кто знал? — спросила я.

Варка подошла ко мне так быстро, что я невольно отступила к двери.

— Послушай меня, пятая. Не всякую правду надо вытаскивать голыми руками. Иногда она с зубами.

— Я уже внутри этой правды.

— Нет. Ты пока по краю ходишь и думаешь, что это дорога.

Она вытерла руки о передник, потом сунула пальцы в щель между старой лавкой и стеной. Достала маленький тряпичный узелок. Развернула.

На её ладони лежал костяной зубец от гребня.

Сломанный. Потемневший у основания.

Я сразу вспомнила гребень Огнеславы под половицей. Только этот был другой. Грубее, с резным водным узором — волны, маленькие рыбьи хвосты.

— Где вы это взяли?

— Нашла после той ночи.

— Какой?

Варка сжала зубец в ладони.

— Когда Рогнеду уже считали утонувшей.

— Но она была здесь.

— Я этого не говорила.

— Варка.

Она посмотрела на дверь, за которой слышались шаги Малуши и голос Гориславы.

Времени почти не осталось.

Варка сунула зубец мне в руку и крепко сжала мои пальцы.

— Она за дверь цеплялась, когда её уже считали утонувшей.

Я не дышала.

— Кто был снаружи?

Варка отпустила мою руку.

— Этого я не видела.

— Но слышали?

Она отвернулась.

— Я слышала, как княгиня Рогнеда сказала одно слово.

— Какое?

Дверь в предбанник скрипнула.

Малуша вошла с чистой рубахой. За ней — Горислава, раздражённая и раскрасневшаяся от жара.

Варка резко взяла веник и снова стала обычной банщицей.

— Хватит стоять. Сядь, княгиня. Болезнь выпаривать пришли, не столбы подпирать.

Я сжала зубец гребня в кулаке так крепко, что он впился в кожу.

Горислава посмотрела на мою руку.

— Что у вас там?

Я спокойно опустилась на лавку и спрятала кулак под край ткани.

— Горячо.

— Что?

— В бане, боярыня. Горячо.

Она прищурилась, но спорить не стала.

Варка плеснула воду на камни. Пар взлетел густой стеной, закрыл нас всех — меня, Малушу, Гориславу, старую дверь с царапинами и след, который Рогнеда оставила перед смертью.

Но я уже знала: вторая жена не просто утонула.

Она просила выйти.

Она боролась.

И перед смертью успела назвать кого-то.

Или что-то.

Когда меня одели и вывели из бани, снег показался почти ласковым после жара. У ворот стояли двое дружинников. Один смеялся. Другой лениво чистил нож.

Малуша шла рядом и всё время поглядывала на меня.

— Госпожа, вы очень тихая.

— Думаю.

— Вот этого я и боюсь.

Я посмотрела на свою ладонь.

На коже осталась красная вмятина от костяного зубца. Сам зубец я спрятала в рукав.

Маленькая вещь.

Почти мусор.

Но мёртвые часто говорили именно так: не криком, а тем, что кто-то не успел выбросить.

— Малуша.

— Да?

— Узнай, кто был у бани в ночь смерти Рогнеды.

Она остановилась.

— Госпожа…

— Тихо. Не сейчас. Не прямо. Просто слушай.

Девушка побледнела, но кивнула.

За стеной детинца снова завыли волки.

Я оглянулась на баню. Пар всё ещё поднимался из-под крыши, белый и густой, будто дом выдыхал чужую тайну.

И мне показалось, что изнутри старой двери снова скребутся ногти.

Глава 11 Черноречская кровь

Святозар Черноречский прибыл на закате.

Я узнала об этом не от стражи и не от Малуши. Узнала по тому, как изменился дом.

В женском тереме раньше тоже было неспокойно, но тревога там жила привычная: тихая, домашняя, как мышь за печью. Теперь тревога стала иной. Острой. Нарядной. Женщины доставали лучшие платы, служанки бегали быстрее, Всеслава проверяла сундуки и кладовые, а Малуша дважды уронила гребень, пока заплетала мне волосы.

— Послы, — сказала она наконец, хотя я ещё не спрашивала.

— Чьи?

— Черноречские.

Рука у неё дрогнула, и шпилька больно кольнула кожу у виска.

Я перехватила её пальцы.

— Малуша.

Она замерла.

— Кто приехал?

Девушка не сразу подняла глаза.

— Святозар Бориславич.

Имя прошло по телу Милены холодной волной.

Я знала этот страх уже не как догадку. Он был телесный. Мгновенный. Ладони стали влажными, дыхание сбилось, в животе сжалось так, будто кто-то там резко затянул узел.

Не моя память.

Но её ужас.

— Он родственник Милены?

Малуша кивнула.

— Двоюродный брат вроде. Или ближе. Я роды ваши плохо знаю.