Пятая Жена Сурового Князя

Ратибор не поверил мне.

Но и Ждану он больше не верил полностью.

А значит, в этом доме что-то уже сдвинулось.

Пусть на волосок.

Пусть опасно.

Но мёртвые, кажется, начали говорить.

Глава 7 Волчий дом

За мной пришли после полудня.

Не дружинники. Женщины.

Это оказалось хуже.

Дружинников хотя бы было видно сразу: меч, сапоги, тяжёлый взгляд, приказ. А эти вошли тихо. Две служанки в тёмных платках и одна женщина постарше, с тонким лицом и сухими губами. Она не представилась, только оглядела меня так, будто проверяла, не развалюсь ли я по дороге.

— Княгиня Яромира зовёт.

Малуша, сидевшая у печи, выронила полено.

— Сейчас?

— Сейчас.

Женщина сказала это без нажима. И всё равно стало ясно: отказаться нельзя.

Я поднялась. После утреннего приступа Ясны и разговора с Ратибором сил почти не осталось. Но слабость в этом доме была роскошью. Её сразу замечали. А потом решали, как использовать.

— Зачем? — спросила я.

Женщина чуть приподняла брови.

— Княгиня зовёт не затем, чтобы объясняться.

Малуша метнулась ко мне, поправила плат, подтянула пояс, спрятала выбившуюся прядь у виска.

— Голову ниже, — прошептала она. — Только не спорьте с ней.

— Ты это говоришь каждый раз перед встречей с кем-то новым.

— Потому что вы каждый раз спорите.

— Несправедливо.

Малуша посмотрела на меня так, что я поняла: справедливо.

Мы вышли из дальнего терема. На этот раз дверь открыли без скрипа, но засов снаружи всё равно поднял караульный. Я поймала себя на том, что уже узнаю этот звук. Железо по дереву. Короткий стук. Маленькое напоминание: твоя свобода зависит от чужой руки.

На дворе было светлее, чем утром, но теплее не стало. Снег под ногами слежался, небо висело низко, серое, как мокрое полотно. У стен тренировались дружинники. Звон мечей ударял по воздуху. Несколько мужчин обернулись, когда меня повели мимо, но быстро отвернулись: видимо, после приказа Ратибора смотреть на пятую жену слишком жадно стало опасно.

И всё же я чувствовала их взгляды спиной.

Главный терем стоял ближе к гриднице. Выше, шире, богаче. На крыльце — резные столбы с волчьими мордами, под крышей — пучки сухих трав и красные ленты. Не украшение. Знак. Оберег. Предупреждение.

Внутри пахло теплее: хлебом, дымом, шерстью, воском, сушёными яблоками. Но от этого спокойнее не стало. Здесь было слишком много людей и слишком мало случайных движений.

Женщины сидели вдоль стен. Кто-то вышивал. Кто-то перебирал шерсть. Кто-то кормил ребёнка. Но стоило мне войти, как все руки замедлились.

Не остановились.

Именно замедлились.

Как у хищников, которые ещё не решили, нападать или ждать.

Малуша осталась у порога. Меня повели дальше — в горницу за тяжёлой тканой завесой.

Там сидела Яромира.

Если Ратибор был камнем, обтянутым железом, то его мать была камнем, обтянутым княжьим платом.

Высокая, сухая, с прямой спиной. Серебристые волосы полностью скрыты под тёмным головным убором. На руках — тяжёлые перстни. На лице — ни усталости, ни доброты, ни раздражения. Только порядок.

Рядом с ней стояла Всеслава.

Ключи на её поясе тихо звякнули, когда я вошла.

Вот и совет женской власти.

Одна держит род.

Другая — двери.

— Подойди, — сказала Яромира.

Я подошла и поклонилась. Не слишком низко, но и не так упрямо, как вчера. Малуша бы гордилась.

Яромира заметила.

— Учишься.

— Стараюсь не умереть от незнания.

Всеслава чуть опустила глаза. То ли чтобы скрыть усмешку, то ли чтобы не смотреть, как меня сейчас сотрут в порошок.

Яромира не улыбнулась.

— В этом доме умирают не от незнания. От гордости.

— Иногда от настоев.

Воздух в горнице стал плотнее.

Всеслава подняла на меня взгляд.

Яромира медленно поставила на стол маленькую чашу. В ней был тёмный напиток. Я даже смотреть на него не хотела.

— Ты слишком быстро решила, что понимаешь наш дом.

— Я решила только, что ребёнку стало плохо после лекарства.

— Ясна слаба с рождения.

— Слабость не появляется строго после чаши.

— Ты лекарь?

— Нет.

— Тогда зачем говоришь как лекарь?

Хороший вопрос.

Плохое место для честного ответа.

Я опустила глаза на свои руки. На красные брачные узоры, которые всё ещё не сошли с кожи.

— В моём роде женщин учили смотреть за больными.

— В Черноречье женщин учили другому.

Я подняла взгляд.

Вот оно.

Она проверяла меня. Не только как пятую жену. Как Милену.

— Возможно, меня плохо учили.

— Возможно, ты плохо помнишь, кому принадлежишь.

Слово ударило тихо, но точно.

Кому принадлежишь.

Ратибор говорил похожее, только грубее. У Яромиры это звучало не как угроза мужчины. Как закон, который пережил многих мужчин.

— Я принадлежу себе, — сказала я прежде, чем успела остановиться.

Всеслава тихо вдохнула.

Яромира посмотрела на меня почти с любопытством.

— Нет.

Одно слово. Без злости.

— Здесь женщина принадлежит роду, в котором родилась. Мужу, которому отдана. Детям, которых должна родить. Дому, чей плат носит. Мёртвым, чьё место заняла. Себе она принадлежит ночью, когда никто не видит. И то не всегда.

Мне захотелось возразить.

Очень.

Но я промолчала.

Потому что впервые за время в этом мире Яромира не просто давила. Она объясняла. Жестоко, но объясняла.

— Зачем вы меня позвали?

— Посмотреть.

— На что?

— Что осталось от Милены Черноречской.

В груди неприятно сжалось.

Яромира встала. Двигалась она медленно, но не по старости. По праву. Прошла вокруг меня, остановилась сбоку. Взяла мою руку. Пальцы у неё были сухие и холодные.

Она осмотрела брачные узоры.

— Рука не дрожит.

— Дрожит. Я просто стараюсь, чтобы вы не заметили.

— Заметила.

Она отпустила меня.

— Раньше ты вздрагивала, когда слышала шаги у двери.

— Теперь я вздрагиваю внутри.

— Раньше ты просила отправить тебя домой.

— И что вы отвечали?

— Что дома у женщины нет, пока её род не решит иначе.

Я не знала, что больнее: мои собственные воспоминания, которых не было, или чужая жизнь Милены, которую мне выдавали кусками, как доказательства в деле.

— Она правда так боялась? — спросила я тихо.

Яромира посмотрела резко.

— Она?

Ошибка.

Я поняла это сразу.

Не «я». «Она».

Всеслава тоже заметила. Конечно заметила.

Мне пришлось быстро исправляться.

— Я. До горячки.

Яромира молчала.

Слишком долго.

Потом сказала:

— Ты боялась не Ратибора.

Я не успела спрятать реакцию.

Святозар.

Имя не прозвучало, но тело отозвалось холодом в пальцах.

Яромира увидела и это.

— Значит, что-то осталось.

Она отвернулась и пошла к дальней стене.

Только теперь я заметила, что на стене висят тканые платы. Красные, белые, тёмно-синие. У каждого свой узор: птицы, вода, ветви, маленькие волки. Но между ними было четыре пустых места.

Не просто пустых.

На дереве остались светлые прямоугольники, где раньше что-то висело. Пыль обошла их стороной. Дом помнил даже то, что сняли.

Я смотрела на эти места и уже знала ответ, но всё равно спросила:

— Здесь висели их вещи?

Всеслава шагнула чуть ближе к Яромире, будто хотела предупредить.

Яромира не отвела взгляд от стены.

— В этом доме не любят пустоты. Их закрывают.

— Но эти не закрыли.

— Некоторые пустоты полезно видеть.

— Чтобы помнить?

Она повернулась ко мне.

— Чтобы не повторять.

Я подошла на шаг ближе. На первом пустом месте дерево было почти светлым. На втором — царапина у края. На третьем — тёмное пятно, едва заметное. На четвёртом — след от гвоздя, выдернутого слишком резко.

Добрава. Рогнеда. Лада. Огнеслава.

Я не произнесла имён. Но они встали между нами.

— Кто снял их платы?

— Я.

Ответ был быстрым.

— Почему?

— Потому что живым надо есть, спать, рожать детей и держать дом. Нельзя каждый день смотреть на мёртвых женщин и ждать своей очереди.

— Но вы всё равно оставили места.

Яромира посмотрела на меня внимательно.

— Чтобы умные видели. А глупые боялись.

— Кем вы считаете меня?

— Пока не решила.

Честно.

Почти освежающе.

Она вернулась к столу и села. Всеслава осталась стоять рядом, неподвижная, как закрытая дверь.

— Слушай, Милена Черноречская, — сказала Яромира. — Вчера ты опозорила себя в гриднице.

— Мне казалось, меня опозорили раньше, когда привели как вещь.

— Вещь молчит. Ты говорила. Значит, сама взяла позор в руки.

Интересная логика.

Чудовищная, но стройная.

— Сегодня ты вмешалась в здоровье княжны.

— Она могла умереть.

— В этом доме многие могут умереть.

— Это не причина стоять рядом.

— Это причина сначала понять, чья смерть потянет за собой город.

Я замолчала.

Вот главное отличие.

Я думала о человеке.

Они — о последствиях.

И самое страшное: в их мире последствия действительно могли быть страшнее одной смерти.

Яромира сложила руки на столе.

— Ты не будешь больше подходить к Ясне без позволения.

Я сжала пальцы.

— Если ей снова станет плохо?

— Позовёшь Ждана.

— Ждан дал ей настой.

— Позовёшь Ждана, — повторила Яромира. — И Ратибора. А сама будешь стоять там, где положено пятой жене.

— Где же?

— В стороне.

Я усмехнулась. Не весело.

— Удобное место. Всегда можно сказать, что тебя там не было.

Глаза Яромиры стали холодными.

— Ты думаешь, смелость в том, чтобы бросаться к огню?

— Иногда да.

— Нет. Иногда это просто глупость человека, который не знает, сколько домов сгорит от одной искры.

Она наклонилась чуть вперёд.

— Ты задаёшь вопросы. Это опасно. Ты смотришь по углам. Это ещё опаснее. Ты произносишь почти забытые имена. Это может убить не только тебя.

— Значит, вы знаете, что я нашла.

Всеслава едва заметно напряглась.

Яромира посмотрела на неё. Потом снова на меня.

— Я знаю, что дальний терем плохо хранит покой.

— Покой или тайны?

— Для женщины в княжьем доме это часто одно и то же.

Я вспомнила бересту, спрятанную у печи.

«Пятая, не верь тишине».

— Я не хочу быть следующей пустотой на вашей стене.

Впервые Яромира не ответила сразу.

Её лицо осталось строгим, но в глазах появилось что-то странное. Не жалость. Не сочувствие. Скорее усталое узнавание.

— Никто из них не хотел.

Слова прозвучали тихо.

Почти слишком тихо для такой женщины.

Я сделала шаг ближе.

— Тогда почему они стали?

Всеслава резко сказала:

— Княгиня.

Яромира подняла руку, останавливая её.

Потом посмотрела на меня так, будто решала, сколько правды можно дать человеку, который ещё не знает цены правды.

— Потому что каждая думала, что её страх особенный. Что с ней будет иначе. Что она сумеет уговорить, полюбить, убежать, родить, вымолить или перехитрить.

— А надо было?

— Надо было понять: Волчий дом не любит тех, кто приходит в него с надеждой.

За окном крикнула птица. Резко, хрипло.

Яромира встала.

Разговор был закончен.

— Правила ты узнаешь сегодня.

— Какие?

— Все.

Всеслава шагнула вперёд и начала перечислять.

Не выходить без сопровождения. Не принимать пищу от чужих рук. Не говорить с дружиной. Не спрашивать о прежних жёнах. Не приближаться к княжне. Не писать в Черноречье. Не отвечать послам без Яромиры. Не входить в гридницу без зова. Не ходить в баню без старших женщин. Не оставаться одной с лекарем. Не подходить к капищу. Не молиться в малой церкви без ведома.

Список был длинный.

Слишком длинный для правил.

Слишком похожий на карту тюрьмы.

Я слушала молча. Чем больше она говорила, тем яснее становилось: каждое «нельзя» указывало на место, где когда-то что-то случилось.

Гридница.

Баня.

Церковь.

Капище.

Лекарь.

Послы.

Дружина.

Прежние жёны оставили следы не только в дальнем тереме. Они были вшиты в сам порядок дома.

— Запомнила? — спросила Яромира.

— Нет.

Всеслава нахмурилась.

Я добавила:

— Но постараюсь не умереть до повторения.

Яромира смотрела на меня долго.

Потом неожиданно сказала:

— Ратибор думает, что тебя надо стеречь от других. Я думаю, что других надо стеречь от тебя.

— Это похоже на похвалу.

— Это предупреждение.

Она подошла ко мне почти вплотную. Теперь я видела мелкие морщины у её глаз, сухую кожу, тяжёлые перстни. Женщина, которая пережила слишком много зим и слишком много похорон.

— Пятая жена должна быть умнее первых четырёх, — сказала она тихо. — Или хотя бы тише.

Я выдержала её взгляд.

— А если она будет громче?

В лице Яромиры ничего не изменилось.

Но голос стал ниже.

— Тогда мы узнаем, сколько крови ещё помнит этот дом.

Меня вывели обратно через женскую горницу. На этот раз женщины уже не делали вид, что заняты работой. Они смотрели открыто.

Кто-то с жалостью.

Кто-то с неприязнью.

Кто-то со страхом.

Я шла между ними и чувствовала: после этого разговора моя клетка стала меньше. Но стены её стали видимыми.

А видимую стену когда-нибудь можно найти, где сломать.

У порога Малуша бросилась ко мне.

— Вы живы?

Я посмотрела на неё.

— Пока.

Она закрыла глаза от облегчения.

А я вдруг поняла, что это слово стало нашим общим приветствием.

В этом доме никто не спрашивал: «Как ты?»

Здесь спрашивали только одно:

жива ли ты ещё.

Глава 8 Настой для княжны

После разговора с Яромирой я поняла две вещи.

Первая: в этом доме правила не защищали людей. Они защищали тишину.

Вторая: если Ясне снова дадут тот настой, ребёнок может не проснуться.

И с этим я уже не могла просто сидеть в дальнем тереме и ждать, пока кто-нибудь решит, жива я сегодня или нет.

Малуша принесла мне ужин ближе к вечеру. На деревянном подносе стояла миска с кашей, кусок хлеба, солёный огурец и кружка с тёплым питьём. Я сразу взяла кружку.

— Кто наливал?

Малуша устало вздохнула.

— Я.

— Откуда брала?

— Из общего кувшина на кухне.

— Кто заваривал?

Она села на край лавки и посмотрела на меня с тоской.

— Госпожа, я теперь перед каждой чашей должна родословную трав спрашивать?

— Желательно.

— На кухне меня за это Дуня половником огреет.

— Тогда начни с малого. Спроси, кто готовил настой для Ясны.

Малуша замерла.

— Вы же слышали княгиню Яромиру. Вам нельзя приближаться к княжне.

— Я и не приближаюсь. Я приближаюсь к настою.

— Это почти хуже.

— Зато настой не может приказать бросить меня в снег.

— Вы не знаете наши настои.

Я посмотрела на неё.

Малуша опустила глаза, но всё же тихо сказала:

— Дуня принесла. Так княжна говорила.

— Дуня готовит?

— Дуня на кухне всем ведает. Но травы берёт не сама. Их Ждан Лекарь держит. Иногда Всеслава ключ даёт. Иногда травницы приносят.

— То есть настой мог пройти через четыре пары рук.

— Через больше, — мрачно сказала Малуша. — У нас в тереме у чаши длинная дорога.

Я запомнила фразу.

У чаши длинная дорога.

В моём мире это называлось цепочкой доступа. Кто мог взять препарат. Кто мог подменить дозу. Кто видел. Кто подписал. Кто сделал вид, что не видел.

Здесь не было журналов, камер, анализов и лаборатории.

Но были люди.

А люди в любом веке ошибались одинаково: говорили лишнее, боялись не вовремя, прятали глаза.

— Мне нужно на кухню, — сказала я.

Малуша вскочила.

— Нет.

— Да.

— Вам нельзя.

— Мне многое нельзя. Я уже привыкла.

— Не привыкли. Вы каждый раз делаете вид, что привыкли, а потом говорите то, после чего у меня сердце падает.

— Значит, пойдёшь со мной и будешь ловить сердце.

Она смотрела на меня почти с отчаянием. Потом вдруг сказала:

— Вас не выпустят.

Я подошла к двери и постучала.

Снаружи отозвался караульный:

— Чего?

— Княгине нужна горячая вода.

— Зови девку.

— Девке нужна помощь. Княгиня после горячки. Питьё остыло.

За дверью помолчали.

— Сейчас скажу.

Малуша смотрела на меня круглыми глазами.

— Вы врёте княжьей страже.

— Я прошу горячую воду. Это не ложь.

— Вы хотите выйти.

— А это уже надежда.

Ждать пришлось недолго. Вместо караульного дверь открыл молодой дружинник, которого я видела вчера в гриднице. Светловолосый, с лёгкой улыбкой и слишком внимательными глазами. На вид — почти беззаботный. Но в этом доме беззаботные долго не жили.

— Княгине горячей воды? — спросил он.

— И пройти к кухне.

— Вода сама дорогу сюда найдёт.

— А я хочу увидеть, откуда она идёт.

Он улыбнулся шире.

— Опасное желание. У нас в Стужине вода часто идёт мимо тех мест, куда лучше не смотреть.

Малуша тихо пискнула:

— Любомир…

Значит, это он.

Любомир Быстрый. Молодой дружинник. Тот самый, который умел улыбаться так, будто уже знает конец разговора.

— Князь велел держать меня под замком? — спросила я.

— Князь велел, чтобы вы не умерли.

— Тогда горячая вода и еда входят в приказ.

— Хитро.

— Практично.

Он склонил голову, будто оценивал ход в игре.

— До кухни провожу. Только недолго. И без разговоров с лишними людьми.

— Кто здесь лишний?

Любомир усмехнулся.

— Обычно тот, кто ещё жив.

Малуша схватила меня за рукав, но я уже вышла.

Коридоры главного двора вечером были другими. Днём они казались тесными, полными глаз и запретов. Теперь — тёмными, пахнущими дымом, капустой, мокрой шерстью и усталостью. Где-то плакал ребёнок. Где-то женщина ругалась шёпотом. За стеной смеялись мужчины. Дом жил так, будто ничего страшного в нём не происходило.

Именно это пугало больше всего.

Кухня оказалась большой, жаркой и шумной. После холодного дальнего терема я на миг почти ослепла от огня. В печах пылали поленья. На крюках висели котлы. Женщины месили тесто, резали репу, носили воду. Пар стоял такой плотный, что лица казались размытыми.

— Дуня! — позвала Малуша.

Из-за стола выглянула широкая женщина с красными руками и быстрыми глазами.

— Чего тебе?

Потом увидела меня.

И сразу перестала быть просто кухонной работницей.

Поклонилась неловко, но достаточно глубоко.

— Княгиня.

— Мне нужна вода, — сказала я. — И ответ.

Дуня метнула взгляд на Любомира.

Тот прислонился к косяку и сделал вид, что ему скучно.

— Какой ответ?

— Кто готовил утренний настой для княжны Ясны?

На кухне стало тише.

Не полностью. Ножи продолжали стучать. Котлы — булькать. Но люди начали слушать.

Дуня вытерла руки о передник.

— Я принесла, как велено было.

— Кем?

— Жданом Лекарем.

— Он сам дал эту смесь?

— Его мальчишка принёс.

— Какой мальчишка?

— Устин. При лекаре бегает.

— Ты заваривала?

— Я.

— Одна?

— А кто ж ещё? У меня рук своих хватает.

— В мешочке была только одна смесь?

Дуня нахмурилась.

— Княгиня, я грамоте не учена, травы по именам не зову. Что дали, то и заварила.

— Покажи, где заваривала.

Любомир тихо сказал:

— Княгиня, вы обещали недолго.

— Я не обещала.

— Тогда я ошибся.

— Бывает.

Дуня отвела меня к дальнему столу, где стояли кувшины, пучки трав, деревянные чашки. Я наклонилась. Запахи смешивались, но горький корень я уже знала. Он был здесь. Слабый, едва заметный.

— Остатки есть?

Дуня колебалась.

— Может, в котелке на дне.

— Покажи.

Она достала маленький глиняный сосуд. На стенках прилипли тёмные частицы. Я провела пальцем по краю, понюхала.

Да.

Тот самый запах.

— Это обычная сонная смесь? — спросила я.

Дуня пожала плечами.

— Княжне и раньше давали. Только слабее.

Я резко посмотрела на неё.

— Раньше?

— Ну… когда плохо спала.

— Кто велел?

— То Ждан, то Всеслава. Иногда княгиня Яромира. У ребёнка сны дурные, весь терем знает.

Я осторожно растёрла тёмную крупинку между пальцами.

Сухая. Волокнистая. Корень.

— Этот запах был всегда?

Дуня замялась.

Вот оно.

— Не всегда, — сказала она наконец. — Сегодня горче вышло. Я ещё подумала: переборщил Устин. Да кто меня слушать будет?

— Ты говорила кому-нибудь?

— С ума сошла? Лекарю говорить, что он трав не знает? Он меня потом от каждой котомки отгонит. А мне кормить людей надо.

Сзади послышался голос:

— Княгиня.

Ждан Лекарь стоял у входа на кухню.

Вид у него был такой, будто он застал меня не за котелком, а над телом с ножом.

— Княжья жена теперь по кухне травы нюхает?

Дуня сразу отступила. Женщины у печей опустили глаза. Любомир перестал улыбаться, но всё ещё не вмешивался.

Я вытерла пальцы о чистый край ткани.

— Хотела понять, что пила Ясна.

— Князь велел мне этим заняться.

— А ребёнку стало плохо после вашего настоя.

Он подошёл ближе.

— Ты повторяешь это слишком громко.

— Потому что никто не слышит, когда тихо.

Ждан покраснел.

— Ты была в забытьи три дня, княгиня. Не знаешь своего дома, не помнишь людей, путаешь слова. А теперь лезешь в лекарское дело.

— Именно потому, что путаю слова, я смотрю на следы.

— Какие следы?

Я показала на сосуд.

— Смесь сегодня была крепче. Дуня это заметила. Ясна почувствовала. И только вы называете это слабой кровью.

Дуня побледнела.

— Госпожа…

Ждан резко повернулся к ней:

— Ты это сказала?

Дуня сжалась.

— Я только…

— Она сказала правду, — перебила я.

Ждан посмотрел на меня почти с ненавистью.

— Правда? Твою правду в этом доме ещё проверить надо. Может, это ты подменила смесь. Пришла, вынюхала, нашла удобные слова. Кто знает, что черноречская жена принесла в рукавах?

Любомир наконец оттолкнулся от косяка.

— Полегче, лекарь.

Ждан не сразу, но замолчал.

— Князь узнает, — сказал он мне тихо. — Что его жена ходит по кухне и мутит людей.

— Пусть узнает.

— Смелость после горячки?

— Нет. Привычка не молчать, когда ребёнок чуть не умер.

— Осторожнее с такими словами. В этом доме от них пахнет колдовством.

Он развернулся и вышел.

Только после этого кухня снова задышала. Кто-то тихо охнул. Кто-то принялся слишком громко стучать ножом. Дуня смотрела на меня с ужасом.

— Зря вы меня впутали, госпожа.

— Ты ничего не сделала плохого.

Она усмехнулась коротко и горько.

— У нас за это не всегда наказывают.

Любомир подошёл ближе.

— Всё? Или ещё решите обыскать лекарскую сумку?

— Есть такая мысль.

— Не сегодня.

— Почему?

Он наклонился ко мне и сказал почти весело, но глаза у него были серьёзные:

— У нас вопросы живут недолго, княгиня. Особенно те, что ходят без охраны.

— Это предупреждение?

— Добрый совет.

— В этом доме все советы звучат как угроза.

— Потому что добрые люди у нас редко доживают до старости.

Он взял со стола кувшин с горячей водой и протянул Малуше.

— Вы хотели воду. Вода есть. Теперь обратно.

Я поняла: спорить бесполезно. Пока.

Мы вышли из кухни. В коридоре было прохладнее, и я вдруг почувствовала, как сильно устала. Колени дрожали. Пальцы всё ещё пахли горьким корнем.

Малуша несла кувшин, будто в нём была не вода, а моя последняя надежда.

На полпути нас догнала Дуня.

Она шла быстро, но остановилась на расстоянии, положенном между кухонной женщиной и княжьей женой.

— Госпожа.

Любомир обернулся.

— Дуня.

— Я на миг.

Он внимательно посмотрел на неё, потом сделал вид, что поправляет ремень у ножа. То есть дал миг.

Дуня подошла ближе и заговорила так тихо, что я едва услышала:

— Такой горький корень… его не только княжне давали.

Я замерла.

— Кому?

Дуня сглотнула.

— Первой княгине. Добраве Светлой. После родов. Всё говорили — для сил.

У меня похолодели руки.

Добрава.

Первая жена.

Мать Ясны.

— Кто велел? — спросила я.

Дуня быстро оглянулась.

— Тогда я молодой была. Не всё помню.

— Дуня.

Она посмотрела мне прямо в глаза. В её лице было не желание сплетничать. Страх.

— Ждан носил. А ключи от трав держала не кухня.

Она отступила.