Пятая Жена Сурового Князя

Глава 1 Дышит. Жаль

— Дышит.

Голос был старый, сухой, как сломанная ветка.

Я попыталась открыть глаза, но веки будто приклеили мёдом. В висках стучало. Горло саднило так, словно я всю ночь кричала в дыму. Под спиной было жёстко, холодно, неровно. Не больничная койка. Не каталка. Не пол морга.

Доски.

Я лежала на досках.

— Жаль, — сказала та же женщина.

Это слово подействовало лучше нашатыря.

Я резко вдохнула, закашлялась и наконец разлепила глаза. Надо мной склонилось сморщенное лицо. Маленькие тёмные глаза, платок, туго завязанный под подбородком, тонкие губы. Женщина смотрела на меня без жалости. Как смотрят не на больного человека, а на испорченную вещь, которую придётся чинить.

— Где я? — выдавила я.

Собственный голос оказался чужим.

Тоньше. Мягче. Слабее.

Женщина отшатнулась и перекрестилась странно, неловко, будто сама не верила в пользу этого жеста.

— Очнулась, — бросила она кому-то в сторону. — Зови девку.

Я хотела подняться, но тело не послушалось. Руки дрожали. В груди было тесно, а живот тянуло тупой болью. Я попыталась вспомнить последнее.

Дождь. Мокрый асфальт. Фары. Телефон в руке. Я поздно вышла из отделения, потому что снова задержалась с заключением. Молодая женщина, двадцать семь лет, «несчастный случай», хотя синяки на шее говорили другое. Я стояла у машины, злилась, что всё снова замнут, и думала только об одном: мёртвые не лгут. За них лгут живые.

Потом — свет.

Удар.

И пустота.

Я медленно повернула голову.

Комната была низкой, тёмной, с почерневшими от дыма балками. В углу чадила лучина. По стенам висели сухие травы, пучки каких-то кореньев, грубая ткань. В воздухе стоял запах золы, кислого пота и чего-то горького, лекарственного. Не спирт. Не хлорка. Не больница.

Я дёрнула рукой и замерла.

Рука была не моя.

Тонкое запястье. Бледная кожа. На пальцах — тяжёлые кольца. На предплечье, чуть выше кисти, тянулись красные узоры, будто их вывели краской или кровью: линии, завитки, маленькие волчьи головы.

Я села слишком резко. Мир качнулся. В глазах потемнело.

— Лежи! — прикрикнула старуха. — Опять грохнешься — я тебя второй раз от земли не отскребу.

— Зеркало, — сказала я.

Она нахмурилась.

— Чего?

— Зеркало. Дайте зеркало.

Старуха посмотрела на меня так, будто я попросила скальпель из операционной.

— Гляди, заговорила как юродивая.

Дверь с протяжным скрипом распахнулась. В комнату вбежала девушка лет семнадцати. Круглолицая, испуганная, с растрёпанной косой под платком. В руках она держала деревянную чашу, но, увидев, что я сижу, так и замерла на пороге.

Вода плеснула ей на пальцы.

— Госпожа…

Слово ударило странно.

Госпожа?

Я оглянулась, ожидая увидеть за спиной кого-то ещё. Но девушка смотрела на меня. Именно на меня. С ужасом, с надеждой и с чем-то похожим на сожаление.

— Как меня зовут? — спросила я.

Девушка побледнела.

Старуха зашипела:

— Молчи, Малуша.

Малуша не послушалась. Она шагнула ближе, поставила чашу на лавку и дрожащими руками поправила на мне тяжёлое одеяло.

— Милена, госпожа, — прошептала она. — Вы Милена Черноречская.

Я закрыла глаза.

Нет.

Травма головы. Галлюцинации. Возможно, кома. Возможно, я всё ещё лежу в реанимации, а мозг выдаёт мне какую-то нелепую реконструкцию из фильмов и книг. Бывает. При гипоксии, при тяжёлой ЧМТ, при медикаментозном сне…

Я медленно вдохнула.

Запах дыма был слишком настоящим.

Холод под ногами — тоже.

— Моё имя Александра, — сказала я. — Александра Морозова. Я врач. Мне нужно понять, где я и что со мной произошло.

Малуша икнула от страха.

Старуха медленно отступила к двери.

— Вот оно, — пробормотала она. — Дурная горячка душу выела.

— Какая горячка? — я попыталась говорить спокойнее. — У меня была авария?

— Была у тебя глупость, — отрезала старуха. — Была слабость. Было беспамятство. А теперь рот закрой, коли жить хочешь.

— Кто вы?

— Та, кто не дала тебе окоченеть до княжьего пира.

Княжьего.

Я посмотрела на Малушу. Девушка стояла рядом, вцепившись пальцами в край передника.

— Какого пира?

Она открыла рот, но старуха оказалась быстрее.

— Сегодня князь на тебя глядеть будет. После хвори. После того, как ты три дня между миром живых и навьим краем болталась.

Я опустила взгляд на свою одежду.

На мне была длинная рубаха из грубого льна, поверх — тёплая, но тяжёлая ткань, расшитая красной нитью. На шее лежала гривна — серебряная, холодная, с маленькими звериными головами у застёжки. Украшение было красивым, но ощущалось ошейником.

— Князь? — переспросила я. — Какой князь?

Малуша совсем сжалась.

— Ваш муж, госпожа.

В комнате стало тихо.

Где-то за стеной завыл ветер. Или не ветер.

Я медленно подняла руку к шее, коснулась гривны, потом узоров на запястье. Брачные знаки. Я не знала откуда, но поняла сразу. Слишком много чужих вещей на одном теле. Слишком много символов собственности.

— Я замужем?

Старуха фыркнула.

— Уж пятый день как.

— За кем?

Малуша едва слышно ответила:

— За князем Ратибором Волчьим.

Имя прошло по комнате, как нож по коже. Даже старуха на миг замолчала.

Ратибор Волчий.

Я не знала такого имени. Ни в истории, ни в родословных, ни в учебниках. А знала я достаточно, чтобы понять: это не Киев, не Новгород, не знакомая летопись. Это что-то рядом с настоящим прошлым, но не оно.

Я встала.

Ноги тут же подкосились. Малуша вскрикнула и подхватила меня под локоть. Старуха выругалась, но не помогла.

— К окну, — сказала я.

— Нельзя, госпожа.

— К окну.

Голос сорвался, но в нём было что-то такое, от чего Малуша послушалась.

Она довела меня до узкого оконца, затянутого мутной слюдой или чем-то похожим. Я ладонью отодвинула край ткани и посмотрела наружу.

Сначала я увидела снег.

Серый, тяжёлый, истоптанный. Потом — частокол. Высокие заострённые брёвна, башня с факелом, люди в мехах и кольчугах. У ворот стояли лошади, от их ноздрей валил пар. Дальше, за стеной, темнел лес.

Огромный. Чёрный. Неподвижный.

И оттуда донёсся вой.

Не собачий. Не городской. Настоящий волчий вой, низкий и длинный, будто кто-то протянул по земле холодную струну.

Я отшатнулась от окна.

Реанимация исчезла окончательно.

Не было мониторов. Не было запаха антисептика. Не было белого потолка, медсестёр, капельницы, пластика, телефона, документов, машины, дождя.

Был снег. Частокол. Волки. И чужое тело, которое едва держалось на ногах.

Я сделала то, чего не делала много лет.

Испугалась до тошноты.

Малуша усадила меня обратно на лавку и протянула чашу.

— Выпейте, госпожа. Вам силы нужны.

Я понюхала жидкость. Горькая трава. Кислый настой. Никакой уверенности в составе.

— Что это?

— Для сердца. Ждан Лекарь велел.

Я отставила чашу.

— Не буду.

Старуха прищурилась.

— Велел лекарь — пей.

— Я не пью неизвестные настои.

— Неизвестные, — повторила она с насмешкой. — Слыхала, Малуша? Княгиня у нас теперь учёная.

Княгиня.

Это слово было хуже, чем «госпожа».

Я посмотрела на свои руки. Красные брачные узоры тянулись по коже, как следы от пут. Пальцы были тонкими, почти детскими. На левом запястье синел старый след — будто кто-то недавно держал слишком крепко.

— Что со мной случилось? — спросила я уже тише.

Малуша посмотрела на старуху. Та молчала.

— Говори, — приказала я.

Девушка сглотнула.

— Вы… упали. После того, как вас из молельной привели. Сначала плакали. Потом смеялись. Потом сказали, что не хотите к князю. А ночью жар поднялся. Три дня лежали. Все думали…

Она не договорила.

— Что?

Малуша опустила глаза.

— Что вы не доживёте.

Старуха подняла с лавки тряпицу, сунула её в корзину и направилась к двери.

— Я сказала, что тело крепче, чем видится. А душа… — она оглянулась. — Душа, может, и правда выскочила. Вон какая новая влезла.

Меня передёрнуло.

— Стойте.

Старуха не остановилась.

— Кто вы?

— Варвара. Но тебе, княгиня, лучше звать меня бабкой Варкой. Пока я добрая.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой. За дверью послышались шаги, шёпот, скрип половиц. Мир за комнатой жил. Чужой, тёмный, опасный.

Малуша осторожно подошла ближе.

— Госпожа… вы правда ничего не помните?

Я хотела сказать: помню. Помню улицу. Машину. Свой кабинет. Протоколы. Холодные металлические столы. Собственную квартиру, где на подоконнике засох базилик. Помню мать, которой давно не звонила. Помню своё имя.

Но не помню Милену.

Не помню князя.

Не помню свадьбу.

Не помню, почему эта девочка смотрит на меня так, будто я уже мёртвая.

— Расскажи мне, — сказала я. — Всё. С самого начала.

Малуша побледнела ещё сильнее.

— Нельзя.

— Почему?

Она быстро оглянулась на дверь и заговорила почти беззвучно:

— В тереме стены тонкие. А у князя люди везде.

— Тогда коротко. Кто я для них?

Малуша сжала передник.

— Жена.

— Это я уже поняла.

— Пятая жена.

Я замерла.

— Что значит пятая?

Девушка будто пожалела, что сказала. Губы у неё задрожали.

— До вас были… другие.

— Живые?

Она молчала.

И этого молчания хватило.

Внутри меня что-то холодно щёлкнуло. Не страх. Профессиональная привычка. Когда человек не отвечает на прямой вопрос о смерти, он почти всегда знает больше, чем говорит.

— Как они умерли?

Малуша шагнула назад.

— Госпожа, не спрашивайте.

— Как?

— Я не знаю.

— Малуша.

Она вскинула на меня глаза. В них стояли слёзы.

— Первую оплакали. Вторую из воды достали. Третья будто сбежала, да только никто не видел. Четвёртую… — голос сорвался. — Четвёртую в дальний терем отвели.

Я не успела спросить, что это значит.

Снаружи ударили в железо. Один раз. Потом второй. По двору прокатился мужской крик. Где-то залаяли собаки. Малуша вздрогнула и бросилась к сундуку.

— Что это?

— К пиру зовут. Вас одевать надо.

— Я никуда не пойду.

Она резко обернулась. На лице у неё был такой ужас, что я замолчала.

— Если не пойдёте, за вами придут.

Простые слова. Без угрозы. Но от них стало холоднее, чем от снега за окном.

Малуша достала из сундука тяжёлое платье — тёмно-красное, почти кровавое, с серебряной вышивкой по вороту. Провела пальцами по ткани, будто просила у неё прощения.

— Помогите мне понять, — сказала я. — Этот князь… он опасен?

Малуша не ответила сразу. Только подошла, взяла мою руку и начала осторожно стирать с запястья засохшую красную краску.

Но краска не стиралась.

Это была не краска.

— Госпожа, — прошептала она, не поднимая глаз. — Здесь все опасны.

За стеной снова завыл волк.

Я посмотрела на чужие руки, на брачные знаки, на кровавое платье в руках девочки. Хотела проснуться. Хотела открыть глаза в больнице, услышать писк аппарата, ругань медсестры, даже голос заведующего — что угодно, лишь бы не это.

Но лучина трещала. Дым ел глаза. Снег за окном был настоящим.

А я была жива.

Видимо, зря.

Малуша вдруг наклонилась ближе и едва слышно сказала:

— Только вы князю не говорите, что не верите. Первые четыре тоже сначала не верили.

Глава 2 Пир для живой покойницы

Малуша одевала меня так, будто готовила не к пиру, а к казни.

Она не говорила лишнего. Только коротко просила поднять руку, повернуться, потерпеть, не дёргаться. Пальцы у неё дрожали, когда она затягивала на мне пояс. Сначала льняная рубаха. Потом тяжёлое красное платье. Потом широкий пояс с серебряными бляшками. Потом височные кольца, от которых непривычно тянуло кожу у висков.

Я смотрела на всё это как на чужой спектакль.

Тело было слабым. Голова кружилась. Но хуже всего было зеркало.

Вернее, не зеркало — отполированная медная пластина, которую Малуша принесла из сундука и держала передо мной с таким видом, словно показывала покойнице её посмертную маску.

Из мутной меди на меня смотрела незнакомая девушка.

Тонкое лицо. Большие серые глаза. Тёмно-русые волосы, которые Малуша поспешно прятала под головной убор. Бледная кожа. Губы бескровные. На шее — серебряная гривна с волчьими головами.

Красивая.

Слишком хрупкая.

Не я.

Я подняла руку и коснулась щеки. Девушка в меди повторила движение.

— Госпожа, не надо, — шепнула Малуша. — Плат сомнёте.

— Я не узнаю себя.

Она замерла.

— После горячки такое бывает.

Я посмотрела на неё через отражение.

— Ты сама в это веришь?

Малуша опустила глаза.

Ответ был понятен.

Снаружи снова ударили в железо. На этот раз громче. По двору прокатились голоса, топот, лошадиное ржание. В узкое оконце ворвался запах дыма и жареного мяса.

Пир.

Они действительно собирались пировать, пока я пыталась понять, умерла ли окончательно или только наполовину.

— Запомните главное, — быстро заговорила Малуша, подходя ко мне с тёплой накидкой. — В гриднице не смотрите долго на князя, коли он сам не велит. Не говорите первой. Если спросят — отвечайте коротко. Если старшая княгиня посмотрит — склоните голову. Если бояре засмеются — молчите. Если подадут чашу — пригубите.

— А если в чаше яд?

Малуша побелела.

— Не говорите так.

— Почему?

— Потому что у нас за такие слова людей после пира находят в снегу.

Она сказала это просто. Почти буднично.

Я выдохнула.

Хорошо. Значит, правила простые: молчи, кланяйся, пей неизвестное, не задавай вопросов и надейся, что тебя не убьют до утра.

Прекрасный план. Надёжный.

— Малуша.

— Что, госпожа?

— Если я сделаю что-то неправильно, скажи мне сразу.

— Я не всегда смогу.

— Почему?

Она завязала на мне накидку и наконец посмотрела прямо.

— Потому что иногда ошибку видят раньше, чем я успею рот открыть.

Дверь распахнулась без стука.

На пороге стояли двое мужчин в мехах и кожаных поясах. У каждого у бедра висел нож. За их спинами — Варка, всё такая же сухая и недовольная.

— Пора, — сказала она.

Я поднялась.

Ноги почти не слушались. Красное платье тянуло вниз, пояс давил на рёбра, гривна холодила шею. Я сделала шаг и чуть не споткнулась о подол.

Один из мужчин усмехнулся.

Малуша тут же оказалась рядом и поддержала меня под локоть.

— Госпожа ещё слаба.

— Князь велел привести, — ответил мужчина. — Живую.

Слово прозвучало неприятно.

Живую — значит, возможны варианты.

Мы вышли в коридор.

Дом оказался большим, тёмным и тесным. Деревянные стены блестели от копоти. Где-то трещали лучины. Из щелей тянуло холодом. По углам стояли женщины, служки, какие-то девочки с корзинами, старухи в платках. Все замолкали, когда я проходила мимо.

Они смотрели не с любопытством.

С ожиданием.

Так смотрят на больного, про которого уже решили, что он не жилец, но всё равно интересно — дотянет до утра или нет.

Я шла медленно. Старалась не показать, как дрожат колени. Малуша почти неслышно шептала:

— Здесь порог. Осторожно. Теперь вправо. Голову ниже. Не так. Ниже.

— Если я ещё ниже голову опущу, я упаду.

— Лучше упасть, чем гордо пройти мимо старших.

Я едва не рассмеялась. Нервно, глупо, совершенно не к месту.

Смех застрял в горле, когда мы вышли во двор.

Холод ударил в лицо сразу.

После душной комнаты воздух показался ножом. Снег скрипнул под мягкими сапогами. Вокруг поднимались деревянные стены детинца, горели факелы, мелькали люди в мехах и кольчугах. Над крышей гридницы валил дым. Где-то лаяли собаки. Дружинники у ворот обернулись на меня, и один что-то сказал другому. Оба усмехнулись.

Я крепче сжала пальцы.

Не смотреть. Не реагировать. Не выдать страх.

Малуша заметила.

— Госпожа…

— Всё нормально.

— Вы так говорите, будто зубы сжимаете.

— Потому что сжимаю.

Она на миг растерялась, потом вдруг тихо фыркнула. Почти улыбнулась. И сразу снова испугалась собственной улыбки.

Нас подвели к широким дверям.

Изнутри гридницы шёл шум. Мужские голоса. Смех. Звон чаш. Глухой удар ладони по столу. Запах жареного мяса, мёда, дыма, кислой капусты и человеческого тепла. Всё смешалось так плотно, что меня чуть не замутило.

Двери раскрылись.

И все посмотрели на меня.

Я не знала, сколько их было. Много. Слишком много.

Длинные столы. Лавки. Мужчины с бородами, в дорогих кафтанах и грубых воинских рубахах. Женщины вдоль дальней стены — прямые, неподвижные, с закрытыми волосами и внимательными глазами. На стенах — щиты, волчьи шкуры, оружие. В центре горел большой очаг.

Шум стих не сразу. Сначала по залу прошёл шёпот. Потом кто-то тихо усмехнулся. Потом замолчали и дальние столы.

Меня рассматривали.

Не как княгиню.

Как вернувшуюся из могилы.

Я сделала шаг.

Потом второй.

Подол цеплялся за ноги. В висках стучало. Я старалась дышать ровно и не хвататься за Малушу, хотя без неё, возможно, уже лежала бы на полу.

И тогда я увидела его.

Князь сидел во главе гридницы.

Ратибор Волчий.

Он был не таким, каким его рисует воображение, когда слышишь слово «князь». Не молодой красавец с мягкой улыбкой и золотым венцом. Не сказочный правитель.

Опасный человек.

Высокий, широкоплечий, в тёмном сукне и мехе, с серебряной гривной у горла. Волосы тёмные, убранные назад. На скуле — старый шрам. Лицо спокойное, почти каменное. Но это спокойствие не было равнодушием. Оно было силой, которую не надо доказывать.

Люди вокруг него сидели ниже, говорили тише, двигались осторожнее.

Он смотрел на меня.

Не удивлённо.

Не радостно.

Так смотрят на нож, который нашли у себя под подушкой.

Малуша легонько толкнула меня в бок.

Я опомнилась и склонила голову.

Поздно.

По залу пробежал едва слышный смешок.

— Жива, значит, — сказал кто-то за столом.

— Пока, — ответил другой.

Я подняла глаза.

Плохая идея.

Ратибор всё ещё смотрел. И, кажется, заметил не только мой взгляд, но и то, что я поняла шутку.

Рядом с ним сидела женщина в тёмном плате, сухая, прямая, как натянутая тетива. Возраст не сделал её слабее. Скорее наоборот. Она смотрела на меня холодно и внимательно.

Это могла быть только Яромира.

Мать князя.

Вдовая княгиня.

Женщина, перед которой даже мужчины не шумели лишний раз.

Один из дружинников поставил перед князем чашу. Ратибор не взял её.

— Подойди.

Одно слово.

Без крика.

Но в зале стало тише.

Я пошла.

С каждым шагом сердце билось всё сильнее. Не моё сердце. Моё бы уже давно ругалось матом и требовало адреналин. Это билось сердце Милены — быстро, испуганно, как птица в клетке.

Я остановилась в нескольких шагах от князя.

— Ближе.

Малуша за моей спиной почти не дышала.

Я подошла ближе.

Теперь я видела его руки. Большие, сильные, со следами старых шрамов. На правой — перстень с волчьей головой. Рядом лежал нож. Не парадный. Обычный. Рабочий. От этого страшнее.

Ратибор медленно оглядел меня.

— Имя своё помнишь?

Я уже знала, что надо ответить.

Милена.

Сказать: «Помню, княже».

Склонить голову.

Выжить.

Но вопрос прозвучал слишком прямо. А во мне всё ещё было слишком много Александры Морозовой, которая не привыкла подстраиваться под чужие спектакли.

— Какое именно? — спросила я.

В гриднице стало мёртво тихо.

Малуша за спиной едва слышно охнула.

Глаза Ратибора сузились.

— То, которым тебя зовут в моём доме.

Моём доме.

Я заставила себя выдержать паузу.

— Милена Черноречская.

— Чья ты жена?

Слова ударили по нервам.

Я понимала, что это проверка. Не семейный вопрос. Политический. Собственнический. Здесь ответ значил больше, чем казалось.

— Ваша, — сказала я.

По залу прошёл довольный шёпот.

Я добавила:

— Если верить тем, кто успел мне это сообщить.

Шёпот оборвался.

Яромира чуть заметно подняла подбородок.

У Ратибора на лице не дрогнул ни один мускул. Но я увидела, как его пальцы медленно легли на край стола.

— Три дня назад ты не знала, как говорить без слёз, — сказал он. — Сегодня споришь при всём дворе.

Три дня назад здесь была другая женщина.

Настоящая Милена.

Запуганная, сломленная, возможно, умирающая.

А теперь вместо неё стояла я и портила всем привычный ход событий.

— После горячки люди меняются, — сказала я.

— Нет.

Он произнёс это спокойно.

И от этого стало хуже.

— После горячки люди слабеют. Путают слова. Зовут мать. Просят воды. А ты смотришь так, будто считаешь, кто в этом зале врёт.

Я молчала.

Потому что он был слишком близко к правде.

Среди бояр кто-то кашлянул. Женщины у стены не шевелились. Варка стояла у двери и смотрела на меня с каким-то мрачным интересом.

Ратибор наконец взял чашу, но пить не стал.

— Кто послал тебя в мой дом?

— Судя по всему, ваш брак с Черноречьем.

— Не играй словами.

— Тогда задавайте точнее.

Это вырвалось раньше, чем я успела остановиться.

Малуша сзади задышала так, будто сейчас упадёт.

Несколько мужчин поднялись с лавок. Не полностью — только подались вперёд. Будто ждали приказа.

Ратибор поставил чашу на стол.

Тихо.

Но звук почему-то разнёсся по всей гриднице.

— Ты забыла, где стоишь?

Я посмотрела на него. На нож. На людей. На двери, до которых было слишком далеко. На Малушу, которая наверняка пострадает, если я продолжу.

И впервые за этот вечер сделала умный выбор.

Опустила голову.

— Возможно, княже, я забыла многое. Но не настолько, чтобы желать смерти прямо сейчас.

В зале кто-то нервно хмыкнул.

Ратибор долго молчал.

Я чувствовала его взгляд почти кожей. Он не поверил. Ни одному слову. Но почему-то не приказал схватить меня. Не ударил. Не унизил ещё сильнее.

Он думал.

И это было опаснее гнева.

Наконец князь откинулся на спинку резного кресла.

— Слаба ещё.

Я промолчала.

— Глаза чужие. Язык чужой. Память дырявая. А гордости — на целый род.

У стола кто-то усмехнулся, но тут же смолк, когда Ратибор повернул голову.

— Княже, — негромко сказала Яромира.

Одно слово. Но в нём было предупреждение.

Ратибор не посмотрел на мать.

— Эту, — сказал он, и слово полоснуло сильнее, чем если бы он назвал меня по имени, — в дальний терем.

Малуша за моей спиной застыла.

Я подняла голову.

— Что?

Ратибор посмотрел прямо на меня.

— До утра пусть не умрёт.

Несколько человек рассмеялись. Тихо, осторожно, проверяя, можно ли. Яромира не смеялась. Женщины у стены тоже. Варка у двери только поджала губы.

Я должна была испугаться.

И испугалась.

Но вместе со страхом пришло другое — злость. Горячая, живая, почти спасительная. Меня только что привели как вещь, осмотрели как подозрительную лошадь на торгу и отправили туда, где умерла предыдущая жена.

Я сжала пальцы так сильно, что кольца впились в кожу.

— Благодарю за заботу, княже.

Слова вышли ровно.

Слишком ровно.

Ратибор чуть наклонил голову. Впервые в его взгляде мелькнуло нечто похожее на интерес.

— Уведите.

Малуша схватила меня за рукав раньше, чем я успела сказать ещё что-нибудь самоубийственное.

Мы шли обратно через гридницу под взглядами десятков людей. Теперь шум возвращался медленно. Сначала шёпот, потом смешки, потом стук чаш. Пир оживал, будто ничего не случилось.

Только я уже знала: случилось.

Князь понял, что я не Милена.

И я поняла, что он не просто суровый правитель из страшной сказки. Он видел детали. Слишком хорошо видел.

На дворе холод ударил в лицо почти с облегчением.

Я вдохнула полной грудью. Воздух пах снегом, дымом и лошадьми.

Малуша тащила меня прочь от гридницы, почти бегом.

— Медленнее, — сказала я. — Я сейчас упаду.

— Лучше здесь, чем там.

— Дальний терем далеко?

Она не ответила.

Мы прошли вдоль стены, мимо тёмных построек, мимо закрытого колодца, мимо сарая, из которого тянуло сеном. За спиной всё ещё гремел пир. Впереди становилось тише. Факелов было меньше. Снег здесь лежал почти нетронутый.

Узкая дорожка вела к отдельному тёмному дому у внутренней стены.