Пятая Жена Сурового Князя

Меня звали Миленой Черноречской. Я была пятой женой князя. Первые четыре исчезли, умерли или были стёрты из разговоров. Четвёртая, Огнеслава, оставила мне гребень и бересту. Всеслава знала больше, чем говорила. Ратибор видел слишком внимательно. Малуша боялась всех.

Картина была плохая.

Но хотя бы уже картина.

За дверью раздался тихий шорох.

Малуша резко обернулась.

— Это не караульные, — прошептала она.

Шорох повторился. Потом кто-то очень осторожно скребнул по дереву.

Я поднялась.

— Кто там?

Тишина.

Малуша подбежала к двери, прижалась ухом, потом отшатнулась.

— Госпожа, не надо открывать.

— Почему?

— Потому что если бы это было можно, постучали бы громко.

Логично. В этом доме даже стук имел статус.

Но скрежет повторился — тонкий, упрямый. Не мужская рука. Скорее детская.

Я подошла к двери.

— Открой.

— Госпожа…

— Если там убийца, он слишком маленький и не умеет правильно угрожать.

Малуша испуганно перекрестилась, но засов подняла.

Дверь приоткрылась на ладонь. В щель сначала просунулась маленькая рука в меховой рукавичке. Потом круглое бледное лицо. Потом вся девочка, лет семи, в тёмной шубке, с выбившимися из-под платка светлыми прядями.

Она вошла быстро, как мышь, и сама закрыла за собой дверь.

Малуша ахнула:

— Княжна!

Я замерла.

Княжна.

Дочь Ратибора.

Девочка посмотрела на Малушу серьёзно, почти по-взрослому.

— Не кричи. Если услышат, скажу, что ты меня не видела.

— Так не поверят же!

— Тогда скажу, что ты плакала и не могла меня остановить.

Малуша открыла рот, но слов не нашла.

Я невольно улыбнулась.

Девочка перевела взгляд на меня. Улыбка сразу стала неуместной.

Глаза у неё были светлые, внимательные и очень усталые для ребёнка. Дети так не смотрят, если их мир безопасен.

— Ты пятая? — спросила она.

Малуша застонала:

— Княжна Ясна…

— Что? Все так говорят. Только не при ней.

Я опустилась на лавку, чтобы не нависать над девочкой.

— Меня зовут Милена.

Она подумала.

— Раньше ты плакала.

— Раньше я многое делала иначе.

— А теперь не плачешь?

— Пока нет.

Ясна подошла ближе. Не смело, но и не совсем пугливо. Так подходят к собаке, которая может укусить, но очень интересно посмотреть.

— Батюшка сказал, сюда нельзя ходить.

— И ты пришла.

— Потому что если нельзя, значит, там что-то важное.

Я посмотрела на Малушу.

— Умная у вас княжна.

— Очень, — прошептала Малуша. — Оттого всем страшно.

Ясна услышала и нахмурилась.

— Мне не страшно.

Но рука её сжала край шубки.

— Зачем ты пришла? — спросила я.

Девочка посмотрела на балку с зарубками. Потом на сундук. Потом на меня.

— Хотела увидеть, какая ты.

— И какая?

— Не такая.

— Как кто?

Она пожала плечами.

— Как те.

В комнате стало холоднее.

Малуша быстро подошла к печи и принялась поправлять поленья, хотя поправлять там было нечего.

— Ты помнишь прежних жён? — спросила я осторожно.

Ясна задумалась.

— Одну.

— Которую?

— Тихую. Она мне птицу вышила. Потом её увели сюда.

Огнеслава.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— И что потом?

Ясна посмотрела на дверь.

— Потом бабушка сказала, что о ней не говорят.

Бабушка. Яромира.

Конечно.

Девочка вдруг шагнула ближе и спросила совсем тихо:

— Вы тоже уйдёте?

Я не сразу ответила.

Вопрос был детский. Но попал точно туда, где больно. Потому что я сама не знала, останусь ли. Не знала, хочу ли. Не знала даже, жива ли где-то Александра Морозова или от неё осталось только сознание в чужом теле.

— Не знаю, — честно сказала я.

Ясна кивнула, будто ожидала именно этого.

— Все говорят «нет», а потом уходят. Вы хоть не соврали.

Я хотела что-то ответить, но девочка вдруг покачнулась.

Сначала едва заметно. Потом сильнее.

— Княжна? — Малуша бросилась к ней.

Ясна прижала руку к животу.

— Жарко.

Лицо её побледнело слишком быстро. На лбу выступили капли пота. Губы потеряли цвет.

Я встала резко.

— Что она ела?

Малуша испугалась:

— Не знаю.

— Пила?

Ясна попыталась отмахнуться, но рука дрожала.

— Настой. Ждан велел. Для сна.

— Когда?

— Утром.

— Сколько?

— Чашку.

Я присела перед ней, взяла её за запястье. Пульс частый, неровный. Кожа холодная, влажная. Зрачки расширены. Дыхание сбивчивое.

Не похоже на обычную слабость.

— Малуша, воду. Чистую. Быстро.

— Сейчас.

— И никакого настоя больше. Поняла?

— Да.

Ясна попыталась вырвать руку.

— Не надо. Если узнают, что я здесь…

— Узнают, если ты упадёшь у меня на полу.

— Батюшка рассердится.

— Пусть сначала попробует рассердиться на меня. У него уже хорошо получается.

Девочка слабо моргнула.

— Ты странная.

— Это сейчас не самое страшное.

Я уложила её на лавку и расстегнула ворот шубки. Ясна дышала тяжело. На шее и под подбородком появилась мелкая красная сыпь.

Аллергия? Реакция на траву? Или токсическая смесь?

Без лекарств, без сорбентов, без нормальных инструментов — почти голыми руками.

Прекрасно.

— Малуша!

Она подала ковш.

— Вода из кувшина?

— Да.

— Кипячёная?

Малуша замерла.

— Какая?

Я стиснула зубы.

— Позже объясню. Дай сюда.

Я смочила край чистой ткани, протёрла Ясне лицо, заставила сделать несколько маленьких глотков. Девочка закашлялась, но вода прошла.

— Не давай ей спать, — сказала я Малуше. — Говори с ней.

— О чём?

— О чём угодно.

Малуша наклонилась к девочке:

— Княжна, помните, как вы вчера котёнка в житнице нашли?

— Он не котёнок, — прошептала Ясна. — Он мышелов.

— Вот, мышелов. Очень важный зверь.

Я приподняла рукав девочки. Тонкая детская рука. На внутренней стороне запястья — старый след от привязки или браслета. И свежая маленькая царапина. Неопасная. Но рядом кожа покраснела сильнее.

— Где настой?

— В моей горнице, — прошептала Ясна.

— Кто дал?

— Дуня принесла. Сказала, Ждан велел.

Имя лекаря легло в памяти отдельным камнем.

За дверью послышались быстрые шаги.

Малуша вскочила.

— Услышали!

Дверь распахнулась.

Вошёл мужчина с аккуратной бородой, в тёмной одежде, с кожаной сумкой через плечо. За ним — двое слуг и караульный. Мужчина одним взглядом охватил комнату: я у лавки, Ясна бледная, Малуша с мокрой тряпкой в руках.

Его лицо стало жёстким.

— Что ты делаешь с княжной?

— Помогаю ей дышать.

— Отойди.

— Нет.

Слово вышло слишком быстро.

Мужчина замер. Видимо, он не привык, что женщины говорят ему «нет».

— Я Ждан, княжий лекарь.

— Тогда вы должны были заметить, что ваш настой ей не подходит.

Он побледнел от злости.

— Ты, девка черноречская, будешь учить меня лечить?

— Если ребёнок после вашего лечения падает в обморок — да.

Малуша закрыла глаза, как человек, который уже мысленно простился с жизнью.

Ждан шагнул ко мне, но Ясна слабо сказала:

— Не кричи.

Он сразу изменился. Наклонился к ней, голос стал мягче:

— Княжна, кто велел тебе идти сюда?

— Никто.

— Она дала тебе что-нибудь?

Я поняла, куда он ведёт.

— Не смейте.

Ждан поднял на меня глаза.

— Что?

— Не смейте говорить, что это я.

— А кто? — холодно спросил он. — Ты была с ней одна.

— При Малуше.

— Служанка скажет то, что велит госпожа.

Я медленно встала.

— У неё сыпь, частый пульс, холодный пот и слабость после настоя, который дали утром. Если вы сейчас потратите время на обвинения, а не на помощь, это будет уже не ошибка. Это будет преступление.

Он не понял всех слов. Но смысл понял.

И возненавидел.

Снаружи раздался такой удар двери о стену, что Малуша вскрикнула.

В комнату вошёл Ратибор.

Не вошёл — ворвался.

Мех на плечах, снег на сапогах, лицо каменное. За ним появился Добрыня Каменный и ещё двое дружинников. В маленькой комнате сразу стало тесно и трудно дышать.

Ратибор увидел Ясну на лавке.

Потом меня рядом с ней.

И всё в нём словно застыло.

— Что здесь было?

Никто не ответил.

Ясна попыталась подняться.

— Батюшка…

— Лежать.

Одно слово. Не громкое. Но девочка тут же замерла.

Ратибор подошёл к лавке. На миг его лицо изменилось. Совсем чуть-чуть. Только глаза. В них мелькнул такой страх, что я почти не успела его заметить.

Потом он снова стал князем.

— Кто привёл её сюда?

— Она сама пришла, — сказала я.

— Я спрашивал не тебя.

— А отвечаю я, потому что остальные боятся.

Добрыня шумно втянул воздух. Ждан отвернулся с выражением человека, который уже видит мою казнь.

Ратибор медленно повернул голову ко мне.

— Ты опять забываешь, где стоишь.

— Нет. В комнате, где ребёнку плохо.

Я показала на чашу с водой.

— Ей нужен покой, вода маленькими глотками и чтобы никто больше не давал ей утренний настой, пока не станет ясно, что в нём было.

— Настой? — Ратибор посмотрел на Ждана.

Тот сразу поклонился.

— Княже, я давал обычное средство для сна. Слабое. Детское. А что здесь делала княгиня Милена с вашей дочерью — надо спросить у неё.

Вот и всё.

Стрела выпущена.

Ратибор шагнул ко мне.

Малуша тихо всхлипнула. Ясна попыталась что-то сказать, но закашлялась. Я удержалась, чтобы не обернуться к ней сразу. Нельзя показывать спину разъярённому князю. Даже если внутри всё требовало вернуться к ребёнку.

— Я не давала ей ничего, кроме воды, — сказала я. — И не трогала бы, если бы она не начала терять сознание.

— Почему я должен тебе верить?

— Не должны. Проверьте настой.

— Ты слишком легко говоришь о проверках для женщины, которую вчера велели не выпускать из дальнего терема.

— Потому что смерть не спрашивает, где кому велели сидеть.

Тишина стала острой.

Ратибор смотрел на меня. Очень близко. Я видела шрам у него на скуле, тёмную щетину, снег, тающий на вороте. От него пахло морозом, кожей и железом.

Он вынул нож.

Малуша ахнула.

Но князь не ударил.

Он резко вонзил нож в край стола рядом с моей рукой. Лезвие вошло в дерево почти без звука.

— Слушай меня, пятая жена, — сказал он тихо. — Если с моей дочерью что-то случится, ты не доживёшь до заката.

Я посмотрела на нож.

Потом на Ясну. Девочка лежала бледная, с закрытыми глазами, но дышала ровнее.

Потом снова на Ратибора.

— Тогда нам обоим выгодно, чтобы она выжила, княже.

Его глаза сузились.

Я положила ладонь на стол рядом с ножом. Пальцы дрожали, но я не убрала руку.

— А теперь либо убейте меня, либо дайте мне помочь вашему ребёнку.

Глава 6 Мёртвые не лгут

Ратибор не убил меня.

Это уже можно было считать удачей.

Он смотрел долго. Так долго, что в комнате успели стихнуть все лишние звуки: Малушино всхлипывание, шорох Ждановой сумки, тяжёлое дыхание Добрыни у двери. Даже огонь в печи будто притих.

Потом князь выдернул нож из стола.

— Помоги.

Одно слово.

Не просьба. Не доверие. Приказ.

Но мне хватило.

— Малуша, воду. Ещё чистую ткань. Ждан, мне нужно увидеть настой.

Лекарь вскинулся:

— Ты мне не указывай.

— Тогда стойте и молитесь, — сказала я, не глядя на него. — Только тише. У неё голова болит.

Добрыня негромко хмыкнул. Ждан покраснел, но Ратибор повернул к нему голову.

— Настой.

Лекарь сжал губы.

— Он в горнице княжны.

— Принести.

Один из дружинников тут же вышел.

Я снова склонилась над Ясной. Девочка была бледная, но дышала уже ровнее. Сыпь не разрасталась. Хорошо. Очень хорошо. Я осторожно коснулась её лба.

— Ясна, слышишь меня?

Она приоткрыла глаза.

— Батюшка сердится?

— Очень.

— На меня?

— Пока на всех сразу. Это удобно.

Губы девочки чуть дрогнули. Почти улыбка.

Ратибор стоял рядом. Он не мешал, но от его присутствия воздух становился тяжелее. Каждое моё движение он запоминал. Как будто потом собирался решать: лекарство это было или колдовство.

Я дала Ясне ещё воды. Маленький глоток. Потом ещё один.

— Не спать, — сказала я. — Смотри на меня.

— Я хочу.

— Знаю. Но нельзя.

— Почему?

— Потому что я сказала.

— Ты говоришь как батюшка.

— Тогда тебе привычно.

Теперь она точно попыталась улыбнуться.

Ждан вернулся к лавке, но держался в стороне. Его раздражение было почти осязаемым. Я видела таких людей и в своём мире: врач, который боится не за пациента, а за собственную власть над палатой. Ошибка для него страшна не потому, что человек умер. А потому, что кто-то заметил.

Дружинник принёс маленький глиняный кувшин.

Я взяла его, понюхала.

Горький корень. Что-то сладковатое. И ещё запах, от которого в памяти Милены что-то дрогнуло, а моя профессиональная часть насторожилась.

— Что это?

Ждан ответил сухо:

— Сонная трава, мята, медовая вода. Для спокойствия.

— Здесь не только это.

— Ты травы знаешь?

— Достаточно, чтобы понимать: ребёнок после этого не должен холодеть и покрываться сыпью.

— У княжны слабая кровь.

— Удобное объяснение.

Он шагнул ко мне.

— Что ты сказала?

— То, что слышали.

Малуша за моей спиной тихо выдохнула, как человек, который снова увидел пропасть под ногами.

Ратибор вдруг поднял руку. Ждан замолчал.

— Ясна.

Девочка повернула голову к отцу.

Князь присел рядом с лавкой. Неловко. Для такого большого, тяжёлого человека это движение выглядело почти неправильным. Он будто не знал, как быть ниже собственной власти.

— Кто принёс настой?

— Дуня, — прошептала Ясна.

— Кто велел пить?

— Ждан. Но Дуня сказала, что бабушка велела не спорить.

Имя Яромиры повисло между всеми.

Ждан сразу побледнел.

— Княже, княгиня Яромира лишь заботилась о сне ребёнка. Девочка плохо спала после вашего пира и этих… слухов.

— Каких слухов? — спросила я.

Ждан посмотрел на меня с ненавистью.

— Ожившая жена в дальнем тереме — хороший корм для бабьих языков.

— Значит, виновата я, что ребёнку дали сомнительный настой?

— Виновата ты, что вообще оказалась рядом.

— Довольно, — сказал Ратибор.

Тихо.

Но Ждан сразу отступил.

Ясна снова закрыла глаза. Я коснулась её щеки.

— Нет. Смотри на меня. Как зовут твоего кота-мышелова?

— Он не мой.

— Тем более. Как зовут чужого важного зверя?

— Уголёк.

— Почему?

— Чёрный.

— Логично. Умное имя.

— Малуша сказала, надо было назвать Пушком.

— Малуша романтичнее тебя.

— Что такое романтичнее?

— Потом объясню.

Ясна моргнула. Дыхание стало спокойнее. Пульс всё ещё частил, но уже не срывался. Опасность не ушла, но отступила на шаг.

Ратибор это тоже увидел.

Он выпрямился.

— Девочку — в её горницу. Под надзором. Без настоев, пока я не велю.

Ждан открыл рот.

Князь даже не посмотрел на него.

— Без настоев.

— Да, княже.

Двое женщин, прибежавших следом за дружинниками, подняли Ясну. Девочка сонно потянулась ко мне рукой. Я сжала её пальцы на миг.

— Не уходи, — прошептала она.

У меня что-то больно кольнуло под рёбрами.

— Я здесь.

Ратибор услышал.

Я поняла это по тому, как он посмотрел.

Ясну увели. Малуша хотела пойти следом, но Добрыня заслонил дверь плечом.

— Князь не велел.

— Я нужна госпоже.

— Госпоже сейчас князь нужен.

— Ой, — тихо сказала Малуша и тут же зажала рот.

В другой ситуации я бы, возможно, рассмеялась.

Но дверь закрылась.

В комнате остались я, Ратибор, Добрыня у входа и Ждан, который старался быть невидимым, но получалось плохо.

Князь повернулся ко мне.

— Ты.

Я устало посмотрела на него.

— У меня есть имя.

— Вчера было одно. Сегодня ты сама в нём не уверена.

Удар точно в цель.

Я промолчала.

— Добрыня, — сказал князь.

Воевода понял без объяснений. Взял Ждана за плечо и повёл к двери.

— Княже, но…

— Выйди.

Ждан вышел. Очень неохотно. Добрыня остался снаружи. Дверь закрылась, но я не сомневалась: если Ратибор позовёт, она откроется быстрее, чем я успею вдохнуть.

Мы остались вдвоём.

В дальнем тереме снова стало слышно, как трещит печь.

Ратибор подошёл к столу, на котором всё ещё виднелась свежая рана от ножа. Провёл пальцем по надрезу в дереве.

— Кто ты?

Вопрос прозвучал без ярости. И от этого стал опаснее.

— Милена Черноречская.

— Ложь.

Я выдержала его взгляд.

— Тогда зачем спрашиваете, если уже решили?

— Потому что хочу услышать, как ты врёшь.

— Благодарю за доверие.

— Не играй со мной.

Он шагнул ближе.

Я заставила себя не отступить. Хотя тело Милены хотело. Очень хотело. В нём жила память страха перед большими мужскими руками, перед резким голосом, перед дверями, которые закрываются снаружи.

Но я была не только этим телом.

— После горячки люди меняются, — сказала я.

— Повторяешь вчерашнее.

— Потому что это всё ещё удобное объяснение.

— Удобное — не значит верное.

— В вашем доме, как я заметила, верность объяснения никого особенно не тревожит. Главное, чтобы было тихо.

Его лицо стало жёстче.

— Осторожно.

— Я очень стараюсь.

— Нет. Ты стараешься понять, сколько можешь сказать до того, как тебя остановят.

Я замолчала.

Он опять был слишком близко.

Ратибор обошёл стол и остановился напротив меня. Между нами осталась только грубая деревянная поверхность с вонзившейся в неё тенью от ножевого следа.

— Настоящая Милена боялась поднять глаза. Плакала от каждого громкого слова. Не знала трав. Не знала, как держать руку на пульсе. Не спорила с князем в гриднице. Не говорила лекарю, что он дурак, даже когда он им был.

— Последнее было сложно удержать.

Он не улыбнулся.

— Кто научил тебя лечить?

— Люди, которые знали больше Ждана.

— Где?

— Далеко.

— Черноречье?

— Дальше.

— Южные земли?

— Гораздо дальше.

Он смотрел так, будто пытался вытянуть из меня правду силой взгляда.

— Кто послал тебя?

— Никто.

— Милена не стала бы такой сама.

— Возможно, Милене надоело умирать.

Тишина.

Я сама не ожидала, что скажу это.

Слова вышли из меня, но будто принадлежали не только мне. Может, телу. Может, той девушке, которая плакала всю дорогу в Стужин и боялась Святозара больше, чем собственного мужа. Может, она действительно где-то ещё была. Не живая, не мёртвая. И слушала.

Ратибор чуть склонил голову.

— Ты помнишь Святозара?

Я почувствовала, как тело среагировало раньше разума.

Пальцы похолодели.

Вот оно.

Не моя память. Но страх — настоящий.

Ратибор заметил.

Конечно заметил.

— Значит, это имя осталось.

— Я не обязана отвечать.

— В моём доме обязана.

— А если я не ваша?

Он подошёл ещё ближе.

— Гривна на твоей шее говорит обратное.

Я резко коснулась серебра.

Ошейник.

Вчера я подумала это случайно. Сегодня поняла окончательно.

— Железо и серебро не делают человека вашим.

— В этом мире делают.

— Тогда мир плохо устроен.

Ратибор посмотрел на меня почти с усталостью. Впервые. Будто я сказала что-то не дерзкое, а детское.

— Мир не устраивают, Милена. В нём выживают.

— Вы хорошо выжили?

На этот раз я поняла, что перешла грань.

Не по его лицу. По воздуху.

Он стал неподвижным.

— Не спрашивай о том, чего не сможешь удержать.

— Это угроза?

— Совет.

— От человека, который держит меня взаперти?

— От человека, который пока не отдал тебя тем, кто хотел бы узнать, почему его жена проснулась чужой.

Я замерла.

— Кто?

— Все.

Просто. Сухо. Без украшений.

Все.

Яромира. Ждан. Всеслава. Дружина. Черноречье. Волхвы. Слуги. Те, кто смеялся на пиру. Те, кто молчал.

Ратибор наклонился чуть ближе.

— Ты думаешь, я твой главный страх. Ошибаешься. Пока они боятся меня, они не трогают тебя. Пока.

Я ненавидела, что его слова звучали разумно.

— Тогда почему вы меня трогаете?

— Потому что ты принесла опасность к моей дочери.

— Опасность была в её чаше.

— Тихо.

— Нет.

Он стукнул ладонью по столу.

Не сильно. Но я всё равно вздрогнула.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь.

— Понимаю. Ребёнку дали настой. После него ей стало плохо. Надо выяснить, кто готовил, кто велел, кто приносил. Это не мистика. Не дурной знак. Не слабая кровь.

— Я сказал: тихо.

— Почему?

Он отвернулся.

Впервые за весь разговор.

И это было признанием.

— Потому что если в княжьем доме травят ребёнка, это не болезнь, — сказала я медленно. — Это заговор.

Ратибор молчал.

— А если заговор есть, значит, у него есть цель. И люди. И тот, кому выгодно, чтобы все называли это слабостью крови.

— Ты не произнесёшь этого за пределами этой комнаты.

— Я должна молчать?

— Да.

— Пока не умрёт кто-то ещё?

Он резко повернулся.

— Думаешь, правда спасает? Правда поднимает роды на роды. Правда открывает ворота врагу. Правда превращает детскую горячку в повод для резни.

— Неправда превращает убийство в привычку.

Его глаза потемнели.

Я услышала собственное дыхание. Слишком громкое. Слишком частое.

Но отступать уже было нельзя.

— В моём мире, — сказала я тише, — я видела, как люди прячут смерть за удобными словами. Несчастный случай. Болезнь. Сама виновата. Упала. Утонула. Сошла с ума. Слишком слабая. Слишком громкая. Слишком неудобная.

Ратибор не перебивал.

— А потом тело всё равно рассказывало правду. Синяк не появлялся сам. Яд не лился в рот без руки. Дверь не запиралась без ключа.

Он смотрел на меня уже иначе.

Не мягче. Нет.

Осторожнее.

— Что ты сказала?

Я поняла, что выдала слишком многое. Но слово уже ушло.

— Мёртвые не лгут, княже, — сказала я. — За них лгут живые.

Тишина стала тяжёлой.

Где-то снаружи хлопнула дверь. Далеко. Во дворе крикнули лошадь. Потом снова всё стихло.

Ратибор стоял очень прямо, но лицо его изменилось. На один короткий миг в нём мелькнула боль. Не злость. Не подозрение.

Боль.

Такая быстрая, что другой мог бы не заметить.

Я заметила.

Он подошёл ко мне почти вплотную.

— В этом доме, — сказал он низко, — мёртвые должны молчать.

— Потому что так удобнее живым?

— Потому что одно имя может стоить сотни жизней.

— Или потому что одно имя может назвать убийцу.

Его рука резко поднялась.

Я не успела отшатнуться.

Но он не ударил.

Он только коснулся пальцами моей гривны. Холодное серебро чуть сдвинулось на коже. Жест был почти невесомым, но власти в нём было больше, чем в крике.

— Ты не знаешь, что носишь.

— Объясните.

— Не сегодня.

— Конечно. Здесь вообще никто ничего не объясняет. Только запрещает.

— Запреты сохраняют жизнь.

— Первым четырём тоже сохранили?

И вот теперь я увидела настоящий гнев.

Не вспышку. Не шум.

Лёд.

Ратибор отпустил гривну.

— Не произноси имён моих жён.

— Я не называла имён.

— Не приближайся к ним даже мыслью.

— Почему?

— Не знаешь, какая кровь за ними стоит.

Он отошёл к двери и ударил кулаком в створку. Снаружи тут же отозвались шаги.

Перед тем как выйти, он обернулся.

— Ясну ты увидишь только с моего дозволения. Настои ей больше не дадут без моего слова. Ждана я спрошу сам.

Это было почти признание моей правоты.

Почти.

— А меня? — спросила я.

— Тебя?

— Вы тоже спросите сами?

Он посмотрел на меня долго. Опять так, будто перед ним не женщина, а загадка с острыми краями.

— Уже спрашиваю.

Дверь открылась. Вошёл Добрыня.

Ратибор вышел, но на пороге остановился.

— И ещё, Милена.

Я подняла голову.

Он впервые произнёс это имя так, будто проверял его на вкус.

— Пока ты в моём доме, не забывай: иногда живые лгут не потому, что хотят скрыть убийцу.

Пауза.

— А потому что боятся разбудить то, что хуже убийцы.

Дверь закрылась.

Засов лёг снаружи.

Я осталась одна посреди дальнего терема. С холодной гривной на шее, с чужим именем и с новым знанием, от которого было не легче, а страшнее.