Где кончается ночь

Вонючка свернулась клубком у его ног, посапывала, время от времени подрагивая лапами, будто ей снился бег по полю или погоня за птицами. Он наклонился и тихо провел рукой по ее голове. Так бережно, что я едва удержалась от того, чтобы не зарыдать.

Он включил какой-то случайный фильм. Что-то о любви или о потере, или и о том, и о другом. Я не запомнила ни названия, ни сюжета. Потому что уже через десять минут я забыла о фильме. Я смотрела на него.

На то, как он внимательно следил за происходящим на экране. Как прикусывал губу, когда что-то в кадре вызывало эмоцию. Как двигалась его грудь при дыхании — ровно, глубоко, спокойно. Как он слегка морщил лоб, если не понимал реплику. И как его рука то и дело чуть сильнее прижимала меня к себе, будто проверяя: я все еще рядом?

И в какой-то момент я поймала себя на том, что больше не жду беды. Не просчитываю шаги, не напрягаю плечи в ожидании боли. Я просто была. Рядом с ним. Тихо. Тепло. Легко.

И я почувствовала не возбуждение, не страх, не напряжение.

Я почувствовала абсолютный покой. Такой, в котором можно жить. Дышать. И — может быть — остаться.

Я чувствовала, как он рядом — телом, дыханием, каждой клеткой. Мы будто растворялись в тишине этой комнаты, в мерцании экрана, в ритме чужой истории, которая теперь уже не имела никакого значения. Моя голова легла ему на плечо. Он провел пальцами по моим волосам — медленно, почти машинально. Но в этом движении было все.

И вдруг его рука замерла. Я почувствовала, как он затаил дыхание. И как мышцы под моей щекой напряглись — будто он борется с чем-то внутри.

— Я так больше не могу, — выдохнул он вдруг. Голос был глухим, с хрипотцой, сдержанным, но надломленный. Он отвернулся на секунду, будто хотел взять себя в руки, но потом резко повернулся ко мне.

— Прости, куколка, — сказал он.

И в следующую секунду его губы накрыли мои. Он опустил меня на спину — не грубо, но решительно. Как будто держался слишком долго. Как будто все внутри сорвалось с цепи. И, наконец, случилось то, к чему мы шли с самого первого взгляда.

Он оказался между моих ног — и в этот момент весь воздух вышел из моих легких, словно все, что я до этого сдерживала, наконец вырвалось наружу. Желание. Голод. Вся та дрожащая, живая, ранимая часть меня, которой я так долго не позволяла быть.

Он начал целовать меня.

Глубоко.

Голодно.

Так, будто сдерживал себя с самой первой секунды, как только увидел.

Будто каждое его «еще рано», каждое «только не сейчас», внутри него сгорело к чертовой матери. И осталась только одна правда — я ему нужна.

Не для игры.

Не для победы.

А как воздух. Как вода. Как способ остаться в живых.

Мои руки сами нашли его спину.

Мои пальцы сжимали ее, будто пытались доказать, что это не сон.

Что он — здесь.

Реальный.

Живой.

Мой.

Я стонала.

Тихо.

Прерывисто.

Как будто с каждым его движением выходило что-то запретное, глубокое, удерживаемое долгое время.

Он рычал в ответ.

Глухо.

Как зверь, который слишком долго ждал, чтобы снова почувствовать вкус.

Его ладони скользили по моей спине — с жадностью и благоговением одновременно.

Будто он боялся разрушить, но еще сильнее — боялся не дотронуться.

Каждое прикосновение было как признание.

Без слов.

Без театра.

Просто.

Я здесь, и я горю вместе с тобой.

Наши тела притягивались с силой, которой невозможно было сопротивляться.

Это не было просто страстью.

Это было отпечатком.

Следом.

Как будто мы впечатывались друг в друга.

Навсегда.

Моя рубашка полетела на пол.

Он снял ее с одержимостью.

Как будто ткань мешала ему почувствовать меня полностью.

Как будто каждая пуговица была преградой, а он — не мог больше ждать.

Штаны он стянул одним точным движением—ловко, быстро, будто делал это сто раз, но при этом каждое касание было новым. Нежным и жадным одновременно.

Как у того, кто нашел воду посреди пустыни и не верит, что она настоящая.

Я не думала.

Вообще.

Я была телом.

Кожей.

Жаром.

Открытым нервом, который дрожал в его ладонях и тянулся ближе.

Мои пальцы скользнули по его ключицам.

По спине.

Я чувствовала, как он горит.

Не внешне — внутри.

И я тонула в этом пламени.

Стоны.

Вздохи.

Сбивчивое дыхание.

Ни одно слово не могло бы описать, как мы сливались.

Без обещаний. Без страхов.

Только ощущение: вот, наконец.

Но вдруг он замер.

Резко. Будто его окликнули изнутри.

Дыхание сбилось.

Оно просто… оборвалось.

Он отпрянул.

Не сильно — на полшага.

Но этого хватило, чтобы между нами появился холод.

Я вдруг почувствовала на его плечах тяжесть.

Словно что-то вернулось.

Какой-то призрак.

Какой-то голос.

Как будто он снова был не здесь.

Не со мной.

Только со своей болью.

С чем-то, что я не могла потрогать.

Но могла… почувствовать.

Я не спросила.

Просто смотрела.

И ждала.

Потому что знала — сейчас он сражается.

Не со мной.

С собой.

Все тело напряглось. Дыхание сбилось, но не восстановилось даже через несколько секунд.

Он прижался лбом к моей шее. Его рука сжала плед рядом, будто он боролся с собой.

— Габи?.. — прошептала я.

Он не ответил сразу. Просто лежал. Дышал. Как будто на грани.

И тогда я поняла: что-то внутри него все еще боится. Не меня. Себя.

— Прости, — его голос был хриплым. Он провел ладонью по лицу. Словно просыпался. — Я не так хотел наш первый раз. Меня разрывает рядом с тобой.

Он встал и отошел. Сел в кресло. Закурил.

Я осталась лежать на диване.

В нижнем белье.

В тишине.

Он сидел в паре шагов.

Не двигаясь.

Кажется, не дыша.

А я… смотрела в потолок и не могла понять, что чувствую.

И вдруг — по щеке скатилась слеза.

Тихая. Одинокая.

Без крика.

Без всхлипов.

Просто… течет.

И не спрашивает, можно ли.

Откуда она?

Не знаю.

Мне было стыдно.

Не потому, что мы были близко, а потому, что он вдруг стал далеко.

Словно я отдала ему не тело, а какую-то часть себя, которую не планировала показывать.

Я не знала, что с этим делать.

С этой наготой.

Не внешней — внутренней.

Медленно поднялась.

Словно двигаясь через вату.

Трясущимися пальцами застегивала рубашку.

Одна пуговица.

Другая.

Ткань дрожала вместе со мной, как будто тоже не знала: что теперь?

Я искала джинсы.

На полу. Под креслом.

Словно в этом хаосе я могла снова найти равновесие.

Он не смотрел.

Просто сидел.

Просто молчал.

Как будто слова были слишком тяжелыми, чтобы их вытащить наружу.

Я не знала — в его молчании больше боли или страха.

Но знала точно одно: сейчас мне нужно собрать себя по кусочкам.

И не расплескать тишину.

Я подошла к нему. Опустилась на колени. Обняла за шею, уткнулась в ключицу.

— Спасибо за вечер. Ты ничего не испортил.

Я попыталась встать, но он резко прижал меня к себе, обнял так крепко, что внутри что-то хрустнуло.

— Я не тот принц, о котором ты мечтаешь, Люси, — выдохнул он. — У меня нет замка, белого коня и миллиона на счете. У меня только… только мои чувства.

— Ты снова отталкиваешь меня.

— Да. Думаю, так будет лучше. Меня кроет рядом с тобой. Я боюсь. Серьезно боюсь, Люси.

— Разберись со своими демонами, Габриэль. В тебе есть что-то… что-то не отпущенное. Что-то, что съедает тебя изнутри. Я поеду. Такси уже тут. Спасибо еще раз за вечер.

Я вышла, села в машину. Он не остановил меня.

И вот я еду… с ощущением, будто оставила часть себя в его квартире.

Я ушла. Он ничего не сказал мне вслед. Не окликнул. Не дернулся. Даже не взглянул.

А чего я, собственно, ждала? Что он сорвется с места, схватит меня за руку? Что прижмет к себе так крепко, будто мир рушится, и скажет: «Останься. Я не отпущу тебя. Никогда».

Как в книжках. Как в тех слащавых, бессовестно прекрасных фильмах, которые я тайком люблю. Где мужчина находит нужные слова, даже если раньше молчал. Где любовь всегда побеждает. Где все заканчивается под дождем и с поцелуем, который все прощает.

Но только моя жизнь — не роман. И точно не комедия. Это, мать его, суровая, хмурая, шумная реальность. Здесь не носят шлемов с гербами. Здесь надевают броню под рубашку. Здесь принцы не приезжают на белых конях. Они либо застревают в пробках, либо боятся выйти из собственной тени.

И я стою под этой небесной пустотой, одна, и понимаю: все снова на мне.

Здесь не дают гарантий. Здесь не обещают «навсегда». Здесь ты — либо сама себе опора, либо никто.

И я уже слишком взрослая, чтобы ждать «навсегда» от тех, кто даже не сказал «подожди».

Я сидела в такси, вжавшись в угол, будто расстояние от стекла до реальности могло меня спасти. Город проносился за окнами, как лента чужой жизни, и казалось, все в нем мимо. Мимо меня. Мимо нас. Мимо того, что почти получилось.

Единственное, чего я хотела, — оказаться снова в его объятиях. Уткнуться носом в грудь, услышать, как стучит его сердце. Как будто его ритм мог вернуть мой.

Но вместо этого — только холодное стекло, слезы на щеках и ощущение, что я снова стала той девочкой, которую не выбирают.

Я открыла плейлист, и пальцы сами нажали Blink-182 — «All the Small Things». Старая, шумная, резкая. Но вдруг — настолько в тему. Я помню, как в школе надевала наушники и делала вид, что ничего не слышу. Что меня нет. Что никто не может докричаться. Это был мой способ спрятаться. И теперь — она снова играет. И я снова прячусь. Только уже не от мира. А от себя.

All the small things, true care, truth brings…12

Песня звучала, как издевка. Как напоминание о всем простом и настоящем, что мы так часто сливаем в унитаз ради гордости.

Я смеялась сквозь слезы. Не громко. Не от счастья. От абсурда.

Я — в такси. Он — где-то, молчит. И все, что между нами, как эта песня: глупо, громко, искренне. И, черт возьми, по-настоящему.

Песня все еще играла в наушниках, но я уже почти не слышала ее. Гул в голове был громче. И в этом гуле — мысли, обиды, страх и почему-то… надежда. Та самая, упрямая, что никогда не сдается первой.

Я вытерла щеку. Глупо, по-детски. Как будто это могло стереть все.

— Господи… — прошептала я и смахнула слезы тыльной стороной ладони. — Я такая размазня.

Такси остановилось. Водитель даже не спросил — просто взглянул на меня через зеркало и кивнул. Словно понял все без слов. Или, может, сам не хотел говорить.

— Уже приехали? Отлично.

Я заплатила и вышла. Ночь была прохладной, но я ничего не чувствовала. Ни ветра, ни воздуха, ни себя.

Только пустоту.

Дверь квартиры закрылась за мной. Щелчок замка. Пауза. И — тишина.

Пусто. Во мне. В комнате. В мире.

Азалии не было — она, вероятно, снова на свидании со своим новым мистером Дарси. Так мы его и прозвали. А я… я даже имени его не знала. Габриэль. Это все, что у меня было.

И внезапная пустота, которая осталась после него.

Глава 4. Габриэль

Я только что все испортил. Сам. Опять.

Она ушла. А я… сидел, как кусок камня.

Мертвого камня.

Ни слова. Ни жеста.

Ни взгляда.

Просто курил, словно это могло сжечь ту дыру, что разрослась глубоко внутри меня.

Великий Габриэль.

Сложнейшая из простых задач: сказать, что тебе больно и ты хочешь, чтобы она осталась.

Но нет.

Я опять выбрал молчание — свою любимую броню.

Я строил из себя великомученика.

Гордого.

Сдержанного.

Брутального до идиотизма.

Вместо того чтобы встать.

Подойти. Взять ее за руку.

Посмотреть в глаза и сказать: «Останься. Я не хочу, чтобы ты уходила. Мне страшно без тебя. Я не умею быть один».

Но я не сказал.

Внутри меня до сих пор жил тот мальчик из подвала, которому говорили: «Не ной. Не лезь. Сам виноват».

Я чувствовал, как в груди все сжимается.

Будто кто-то снова захлопнул ту чертову дверь. Без замка. Без щели. Где ты один, а весь мир — снаружи.

Я остался сидеть.

С пеплом на губах и головой, опущенной в ладони.

И думал только об одном: можно ли будет еще когда-нибудь это починить? И захочет ли она? После того как я опять промолчал там, где надо было кричать.

Черт.

Меня кроет, и я даже не пытаюсь это скрыть. Глупо было бы делать вид, что все в порядке, когда внутри — свалка из боли, злости и бессилия.

Я не умею быть нормальным.

Просто не умею.

Это как просить у волка вести себя как щенок.

Да, он может лечь у ног. Но внутри — все равно хищник. Все равно со шрамами, даже если их не видно.

Я не про легкость. Не про «Как прошел день?» и «Поехали на выходные на озеро?».

Не про завтраки в постель.

Не про плед и какао. Не про фото в интернете с сердечками. Я про выжженные нервы.

Про ночи, когда хочется исчезнуть, но ты все равно держишься — за что-то, за кого-то.

Про слова, которые не можешь сказать, и молчание, которое звучит громче крика.

Я про руки, в которых дрожь. Про голос, который срывается, когда рядом тот, кто важен.

Я — не безопасный. Я не тот, кого приводят домой и говорят: «Вот, мам, смотри. Он будет меня любить».

Я про тех, с кем тонут — либо учатся дышать заново. И знаете, что? Я устал. Не от себя. А от того, что все время притворяюсь другим. Чтобы не спугнуть. Чтобы не разрушить. Чтобы просто… остаться. Но Люси… Она этого не заслужила.

Она смотрела на меня так, будто я — дом. А я просто молча дал ей уйти, как будто мне плевать. Как будто я камень, а не человек, у которого внутри рвется что-то на части.

И все из-за Джуно. Все уничтожено внутри меня. Чертова Джуно.

Одна ведьма на всю мою душу. Одна женщина — и столько пепла. Она выжгла там все добрым напалмом: сначала шептала «люблю», потом предала, а в финале — вытерла об меня ноги. Сделала это медленно, с улыбкой. И ушла.

И я… Я до сих пор не выкарабкался. Собираю себя заново по кускам. Каждый день.

Но что самое обидное?

Я почти смог. Почти стал другим. Почти открыл сердце Люси. Почти выдохнул.

И снова все потерял. Своими руками. Своим страхом. Своим этим «я сам не знаю, как быть хорошим».

И если я ее потеряю… то уже не из чего будет собирать обратно. Вообще.

Вонючка скулила у двери. Она чувствовала, что я не в порядке. Я подошел, сел рядом и уткнулся лицом ей в шею.

Зазвонил телефон. Номер босса. Соло.

— Габриэль.

— Да, я слушаю.

— В мой дом кто-то вломился.

— Что?

— Пароли. Камеры отключены. Кто-то знал все изнутри.

— Я выезжаю, — сказал я, не дослушав.

Я собрался за три минуты. Реально за три. Футболка, куртка, ключи. Телефон — в карман. Пистолет — за пояс. И Вонючка.

Оставлять ее не стал. Она четко чувствовала, когда я собирался на войну, и садилась у двери раньше, чем я ее открою. Сейчас она стояла, глядя на меня снизу-вверх, с тем самым выражением: я с тобой, куда бы ты ни пошел.

— Поехали, — сказал я ей. — В этот раз будет весело.

И это была ложь.

Я был зол. Нет — кипел. Каждая мышца под кожей напряжена до дрожи. Мысли — как оборванные провода. Искрят. И тревога… глухая, плотная, липкая. Та, которая не ошибается. Та, которая приходит перед настоящей бедой.

Это была дикость. Такое не должно было произойти.

Каждый дом семьи Стоун защищен как Форт-Нокс. Каждая дверь, каждая камера, каждая система слежения — на несколько уровней глубже, чем у спецслужб. Я сам помогал Касперу и Ванессе внедрять часть системы. Я знаю, что там и как.

Никто не должен был туда попасть. Никто.

А если попал — значит, либо человек из самой семьи, либо тот, кого кто-то слил. Осознанно. Холодно. Точно зная, куда бить.

И вот тут внутри меня что-то сжалось.

Потому что я знал: если это правда — если кто-то предал их изнутри — то все, что мы считали прочным, уже трещит по швам.

И я не собирался ждать, пока рухнет. Я — Габриэль. Я шел в пекло первым. И если кто-то посмел тронуть моих, они пожалеют, что вообще родились.

Если я прав… это значит, у нас завелся крот. Или хуже.

Когда мы приехали, я сразу понял: здесь не было цели что-то украсть. Беспорядок — да. Но техника, документы, ценности — все на месте.

Вонючка зарычала и осталась у порога.

Я зашел в дом. Люди уже прочесывали этажи, а в центре этого хаоса стоял Соломон. Немного помятый, с усталым взглядом. Но собранный. Он держался, как всегда. Но я знал: внутри него все рушилось.

Я знал, почему. Знал, кто. И знал, что он не оправился. До конца. Мы одинаковые, Соло и я. Только в разной упаковке.

Я зашел в его кабинет.

Там уже колдовала Ванесса. С ноутбуком, в очках, сосредоточенная как черт. На ней было мягкое худи, волосы завязаны в пучок. И все равно она выглядела как богиня.

— Привет, Габи. — Она даже не подняла глаз.

— Привет, Несс. Что нашли?

Она быстро печатала что-то по клавишам.

— У нас либо внутренний слив, либо кто-то получил доступ извне, очень грамотно. Камеры вырубились одновременно с отключением световой защиты. Но вот что интересно — сигнал шел из Греции.

— Греции? — я поднял брови.

Все внутри напряглось, когда услышал «Греция».

Но это была не моя тайна. Потому что я знал: если правда всплывет — кто-то обязательно сгорит.

И, может быть, этим кем-то стану я.

Это была тайна Джуно.

Тихая, жгучая. Спрятанная глубоко — под формальными речами, старыми клятвами и выцветшими фотографиями.

Но это было ложью. Пусть все думали, что с Грецией давно покончено.

Что все утихло. Что прошлое осталось в прошлом.

Но она ждала. Греция жила. Дышала.

Как война, о которой договорились молчать.

Как пепел, скрытый под мрамором.

Как рана, зашитая наспех.

И теперь я держал в руках ту самую спичку.

Я посмотрел на Соломона. Он не отреагировал. Лицо — камень.

В голове уже формировался список вопросов. И подозреваемых.

— Мне нужно кое-что проверить, — сказал я. Соло кивнул.

— Делай что нужно.

Я перелистывал страницы распечаток, когда услышал, как Ванесса отодвигает стул. Она сняла очки, встала из-за стола и подошла ближе.

— Габриэль… — Она посмотрела на меня чуть мягче, чем обычно. Не как на подопечного, не как на бойца. А как на человека. Это раздражало еще сильнее, потому что выбивало из равновесия.

— Что? — Я все еще держал в руках папку. Бумаги шуршали между пальцами, будто напоминая: ты открыл дверь — теперь не закроешь.

— Тут про девушку?

Несс указывала на папку в моих руках.

Я застыл. Секунда. Две. Три. Не дыши. Не отвечай. Не моргай.

— Какую еще девушку? — выдал я, словно не своим голосом.

— Ту, что ты искал. Люси. Та, что не выходит у тебя из головы. Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь в стену, когда думаешь, что один? Ты игнорируешь звонки, чтобы не отвлекаться от мыслей, которые сам себе запретил.

Я фыркнул.

— Я просто проверяю, кто окружает нас.

— Ну да. Сначала суп, потом досье. Логично. Прямо стандартная процедура безопасности: проверить, почему у тебя сердце зашлось.

Я резко поднял глаза.

— Ты лазила по моему телефону?

Она вздохнула, будто я ее снова разочаровал.

— Габриэль. Я хакер. Не забывай, кто тебе все это нашел и распечатал.

Пауза.

— И… я нарыла еще кое-что.

Она подошла, поставила кружку с чаем на стол.

— Но решила не показывать тебе сразу. Хотела посмотреть, справишься сам… или как обычно — в лоб, с разбега, без разбора.

Я медленно опустил папку на стол. В голове уже не шуршали бумаги. Шуршала злость. И что-то еще. Страх, может. Или надежда.

— Что ты нашла?

Она улыбнулась — чуть-чуть. Почти с нежностью.

— Не волнуйся, ничего криминального. Наоборот. Она слишком чистая, чтобы быть настоящей. А это… это значит, что ты попал.

И, черт возьми, она права.

В этот момент в дверь заглянул Каспер. Услышал последние слова. И, конечно же, не упустил момент.

— Ага! Так значит, у тебя появилась женщина? — Он зашел в комнату с самодовольной ухмылкой и банкой колы в руке. — Я всегда знал, что ты не вечный солдат.

Я вздохнул.

— Не твое дело.

— Так это правда! — он рассмеялся. — Несса, он влюбился!

— Я не влюбился.

— Ага. А вот эта папочка с ее данными просто ради хобби.

— Я должен был понять, кто она, — отрезал я. — Мы не живем в мире единорогов и бабочек, как ты любишь говорить, Каспер.

Каспер подошел ближе, заглянул через плечо в досье.

— А выглядит она, кстати, очень мило.

— Не лезь, Каспер.

— Ладно, ладно, — он поднял руки. — Просто знай: если она разбила тебе сердце — я за нее. Редкость теперь не красота. Редкость — характер.

Ванесса улыбнулась и снова надела очки.

— Если хочешь мой совет, Габи, — сказала Несс уже спокойнее, — не ищи в ней предательство, пока она его не совершила.

Я молчал. Они оба ушли. А я остался с тишиной, папкой… и этим непонятным чувством в груди.

Я забрал Вонючку из рук Каспера, кивнул Ванессе и вышел. Моя работа на сегодня выполнена — дом под охраной, Соломон в порядке. Но, похоже, моя собственная безопасность только что пошла под откос. Я ехал домой, давил на газ так, что стрелка тахометра зашкаливала. Вонючка ехала на переднем сиденье и смотрела на меня, будто спрашивала: «Что на этот раз, Габи?»

Как только дверь хлопнула за мной, я сорвался к ноутбуку. Пароль. Вход. Биометрия. Все — на автомате. Пальцы бегали по клавишам, как в бою. Я проверял камеры, систему наблюдения, логи доступа.

И вдруг экран мигнул, и я увидел это. Маленькую красную строку в правом углу: «Объект „JUNO"— сигнал потерян».

Я не верил своим глазам.

Сердце будто резко врезалось в грудную клетку. Датчик на Джуно был отключен. Физически. Руками. Черт. Я замер.

Пальцы перестали двигаться.

Глюк системы. Переход вышки. Что угодно. Нет.

Не может быть.

Это… ошибка.

Но воздуха не хватало. Я резко откинулся на спинку стула.

Глубокий вдох.

Глубже. Еще. Глубже.

Чистый, как выстрел в спину. Это был не просто сбой.

Это был сигнал.

Не исчезла. Не спряталась. Не отступила.

Она ждала.

Выжидала.

Я чувствовал это кожей.

Интуицией. Той самой, которая никогда меня не подводила.

Не мозгом. Не логикой.

Потому что Джуно вернулась. Я знал.

С этого момента все, что было до, можно забыть.

Джуно исчезла тогда. Или так показалось мне. Или она разрешила мне так думать. Но теперь… все может начаться заново.

Почему я боялся? Не только за себя. За Люси. Потому что Джуно всегда знала все раньше меня.

Я до сих пор не понимал — как.

Но она чувствовала момент. Тот самый, когда моя жизнь начинала налаживаться.

Когда я наконец выдыхал. И именно тогда она возвращалась.

Словно выпускала когти.

Медленно. Точно. И снова впивалась в меня. Джуно не просто женщина из прошлого. Она — буря, которая приходила тогда, когда море уже почти успокоилось. И если она узнает про Люси…

Я не знаю, что она сделает.

Но одно я знаю точно — Джуно никогда не делит.

Она только забирает.

Если бы Джуно захотела, она бы и Папе Римскому устроила такие эмоциональные качели, что он бы сидел в углу, качался и брыкался ножками с крестом в одной руке и слезами в другой. Она умеет. Ее талант — не просто ломать, а делать так, чтобы ты сам себя ломал, думая, что это любовь.

Я схватил телефон и начал набирать ее номер. Пальцы скользили по экрану — то ли от волнения, то ли от злости. Не дозвонился. Взял бокал, плеснул рома. Выпил залпом.

— Сколько еще гнили ты способна вылить, Джуно?.. — прошептал я вслух, хотя в комнате, кроме меня и пса, никого не было. Вонючка подошла, положила морду мне на колени. Как будто знала, что я на пределе.

Если это она. Если Джуно слила координаты дома Соло — все. Это финал, который я не заслужил.

Он не простит. Нет, он не мстительный. Семья для Соло — это святое. И я не просто подставил себя. Я подставил их. А это уже не слова. Не обиды. Не «разберемся потом». Это — кровь. Та, которая льется быстро и остается на руках навсегда.

У меня не было времени на истерику. Не было права на панику. Надо было решать.

Я вызвал людей. Своих. Проверенных. Тех, кто не задает вопросов, а делает. Поставил награду. Официально. Через каналы. Всем, кто когда-либо пересекался с ней — быть начеку.

Мы объявили охоту. По-настоящему. Без сантиментов.

Я больше не буду ждать. Не буду оправдываться. Не буду надеяться, что она «оставит нас в покое».