Узы Крови. Начало

Глава 14. Четверо

Его разбудил запах блинов.

Несколько секунд он лежал и думал, что воскресенье, что мама у плиты и сейчас позовет. Потом открыл глаза, увидел потолок с трещиной, которую за две ночи выучил, и вспомнил всё по порядку: дверь, крючок, двоих в воздухе, четыре удара в минуту.

На кухне Алена стояла спиной к двери и пела без слов, себе под нос. На плите шипела сковорода. Первый блин лежал комом на краю тарелки, она всегда откладывала первый в сторону, и мама откладывала. Блины у нее выходили мамины, тонкие, с дырочками, с коричневым кружевом по краю.

— Решила тебя побаловать. — Она обернулась и поставила перед ним стопку. — Сама забыла, когда пекла. Нам ведь мучное ни к чему. Нам другое…

Договаривать она не стала. Он договорил за нее про себя и тут же подумал: а сколько? Сколько этого другого надо в день, чтобы стоять у плиты и петь? Он не хотел этого спрашивать и всё равно спросил, и то, как легко вопрос пришел, ему не понравилось.

Он ел, а она сидела напротив, подперев щеку, и смотрела на вилку: тарелка, рот, тарелка. Он доел блин и взял следующий, хотя рука хотела отодвинуть тарелку.

— А можешь? — спросил он. — Есть.

— Могу. Вкус помню. А сытости нет, как воду пьешь. — Она пододвинула блюдце с вареньем, темным, вишневым, с косточками. — Нам это не нужно, Вадик. Только Ренат пьет по утрам кофе, Регина варит варенье, а я пеку, как мама.

Он зачерпнул варенья, сладкого, с косточкой, и разгрыз косточку, как разгрызал в детстве. Минуту ему было хорошо, как дома, и это напугало его сильнее, чем двое в воздухе.

Ренат вошел, когда он доедал. Поцеловал жену в висок, кивнул гостю, сел во главе стола, и Алена поставила перед ним кофе, не спрашивая. Виски у Рената были мокрые, рубашка чистая: он только что умылся.

— Доброе утро. Надеюсь, гость выспался. — Это было сказано без насмешки. — Вадим, есть новости. Я сказал деревне, что ты о нас знаешь. Ленту больше не снимай. Даже у калитки.

Значит, даже у калитки, подумал Вадим, хотя вчера вечером у калитки не было никого, кроме троих внизу и Регины, и кивнул.

— И чтобы ты понимал, где находишься, сегодня я сам с тобой пройдусь. Покажу Багрецовку без прикрас. Чтобы знал, из чего выбираешь. Готов?

— Готов.

В сенях он застегивался до горла и думал. Ренат покажет свое, а он посмотрит свое. Про машину ему вчера сказали «там, где ей ничего не сделается». «Нива» не иголка. Гаражей в деревне нет, значит, стоит во дворе или в сарае, куда она влезет, а таких сараев на улицу раз-два. И по дворам его сейчас проведут сами. Ленту он вытянул из-под манжеты, чтобы была на виду.

На улице было сыро и тихо. К дыму и прелому листу примешивался еще один запах, железный, сладковатый, негустой, но повсюду. Так пахнет в больничном коридоре, когда операционная за три двери. Вчера он этого запаха не замечал, а сегодня тот был на всей улице. Он дышал носом и думал о другом.

Деревня сегодня не играла. Вчера с Аленой она старательно притворялась живой. Сегодня она была такая, какая есть, и разговаривать с такой было проще, а идти по улице труднее.

На крыше крайнего дома работали трое. Молотки стучали вразнобой, потом Ренат показался на дороге, и стук оборвался разом, все три молотка на одном ударе. Трое стояли на скате и смотрели вниз. Старшего Вадим узнал: вчера он чинил забор и на гостя не взглянул. Сегодня глядел прямо, не моргая, и Вадим выдержал этот взгляд, потому что не знал, что еще с ним делать.

— Доброго дня, Ренат Игоревич.

— Доброго, Михалыч. — Ренат задрал голову. — Стропила на южном скате проверь. Подгнили, кажется. И обрешетку там посмотри. До снега надо успеть. Сам знаешь, спрошу.

— Знаем, Игоревич. Сделаем.

Молотки застучали снова, чаще прежнего. Пока говорили о стропилах, Вадим смотрел во двор, где ворота стояли настежь, а сарай был низкий, под одну корову, с дверью, в которую «Нива» не прошла бы и боком.

Дальше, у калитки, две бабы делили кучу березовых чурок, свежих, белых на сломах. Одна держала на чурках ладонь, другая стояла руки в боки, и говорили они без крика, на злых полутонах соседок, которым жить рядом еще сто лет.

— Мне Михалыч сказал: с этого воза мне…

— А мне с первого, а первый вот он…

Рената они увидели одновременно, и у обеих на половине слова кончился голос. Обе замерли в ожидании, и ни одна не поклонилась и не отступила.

Ренат не остановился, только замедлил шаг и глянул на одну чурку, на другую.

— Кузьминым, — сказал он. — Тебе со второго воза.

Ренат пошел дальше, а через десять шагов Вадим обернулся.

Ладонь с чурок убрали, вторая баба уже брала первую чурку, и друг на друга они не смотрели.

— Удивлен? — Глаза у Рената сузились, и это была вся его усмешка. — Думал, я их тут плеткой гоняю? Страх плохой помощник в долгую.

— Сюда ведь ездят, — сказал Вадим. — Хлеб свежий возят, газеты. Я видел.

— Ездят. До Покрова. — Ренат посмотрел поверх крыш, туда, где лес стоял стеной. — После Покрова сюда до весны никто не заедет. Ни грибник, ни охотник, ни автолавка. Дорога закрывается. Так было всегда, еще до нас.

Кто ее закрывает, Ренат не сказал.

Вадим смотрел под ноги. Улицу с утра натоптали, колея раскисла, и где прошли его колеса в первый вечер, а где ночью, было уже не разобрать. Оставались дворы.

На лавке у следующего дома сидели три женщины и лущили фасоль в жестяной таз. Руки работали сами, а глаза были на дороге. При Ренате женщины встали и склонили головы, не опустив рук, так и держа над тазом раскрытые стручки. Ренат кивнул и спросил у одной, как младший. «Растет, Ренат Игоревич, спасибо», — сказала она в землю. Когда отошли, фасоль снова застучала о жесть, и Вадим слышал этот стук до самого сарая.

— А фасоль кому? — спросил он. — Вы же не едите.

— Никому. — Ренат шел дальше. — Сеют за речкой, лущат, перебирают, по весне опять сеют. К Покрову здесь всегда перебирали фасоль. Руки должны знать работу, Вадим. У кого руки без дела, тот думает об одном. О чем, ты уже знаешь.

За домом с фасолью стоял сарай побольше, с широкими воротами под сено, и одна створка была приоткрыта на ладонь. Вадим сбавил шаг, поднял глаза на крышу, а заглянул в щель. Темно, сухо, пахнет летом. Сено до стропил, утоптанное, нетронутое. Сюда ничего не загоняли, не разворотив стог.

Ренат ждал в трех шагах и на ворота не смотрел.

— Там сено, — сказал он.

Больше Вадим не таился. Гость ищет свою машину, чего тут не понять.

У церкви спорили, негромко, но слышно было с полдороги, и Ренат свернул на голоса.

Под белой стеной, там, где осыпалась штукатурка и проступил кирпич, стояли четверо. Высокий парень, светловолосый, руки в карманах, улыбался одним углом рта, и сбоку в улыбке не хватало зуба. Второй, пониже и шире, носил за ухом папиросу и не курил ее. Третий был в кепке, надвинутой на глаза, и стоял чуть позади. И девушка с косой, перекинутой на грудь. Она первой увидела Рената и толкнула соседа локтем. Все четверо выпрямились разом.

— Отдыхаете? — спросил Ренат.

— Да мы… это… Ренат Игоревич…

— Спорить дело хорошее, Евгений. Пока не доходит до драки и не мешает работе. Вам на ферме делать нечего? Или дрова для общих нужд наколоты на месяц вперед?

— Сейчас пойдем.

— Вот и идите. Дрова вечером посмотрю.

Они пошли, быстро, не оглядываясь на хозяина, в сторону фермы.

Тот, что в кепке, шел последним и на повороте оглянулся на Вадима. Кепка съехала, и Вадим увидел лицо.

Это был мальчишка лет двенадцати, не больше: тонкая шея, пушок над губой, кепка отцовская, велика, держится на ушах. Он шел за тремя взрослыми их шагом, держал руки в карманах, как они, и так же разводил плечи, и глаза у него под козырьком были не детские и не взрослые. Он посмотрел на Вадима две секунды и отвернулся.

За три дня в деревне Вадим не видел ни одного ребенка, а теперь увидел одного.

— Молодежь, — сказал Ренат. — Сил много, ума пока мало. Приходится направлять.

— А если кто-то из них решит уйти? — спросил Вадим. — Взять и уйти. Сесть в машину, которой у него нет, и уехать.

Ренат посмотрел на него без улыбки.

— Отсюда не уходят, Вадим. Ни наши, ни чужие. Дорога одна, и на ней найдут.

— А если я не выберу вашу жизнь. Кто это сделает? Ты?

— Я. — Ренат сказал это тем же голосом, что «Кузьминым». — Это мое дело. Чужими руками я такого не делаю.

Обратно шли другой стороной улицы и молчали. Здесь дворы были больше заперты, чем открыты. Там, где ворота стояли нараспашку, за ними не было ничего, кроме поленниц и голых грядок. Там, где заперты, над забором торчала крыша сарая, а по крыше не скажешь ничего. Напротив колодца, у магазина, стояли в ряд три длинных сарая, все на замках, и между ними уходил в сторону узкий проулок. Это были самые большие сараи на улице. В любой из них «Нива» вошла бы с запасом.

У калитки Ренат остановился.

— Это Багрецовка, — сказал он. — Здесь всё наше, до последней доски. Подумай, хочешь ли ты быть здесь своим. — Он посмотрел на ленту, на тугой узел, и смотрел на узел дольше, чем на ленту. — Две недели, Вадим. Они уже идут.

Он вошел в калитку, не дожидаясь ответа. Вадим остался на дороге один.

Открытые дворы он теперь знал: «Нивы» в них не было. Оставались запертые, и первыми три сарая у магазина. Труб дымило семнадцать, как вчера. В окнах на этой стороне улицы, тех, что смотрели на холм, не было ни лица, ни занавески: пустые стекла и серое небо в них. Он постоял под этими окнами и пошел к дому.

Глава 15. Тетрадь

1 октября

«Дрова — семнадцать кубов», — записал Ренат.

Тетрадь лежала раскрытой на зеленом сукне. Столбцы он завел сам и вел их всегда одинаково, простым карандашом, по дням: цифра и мера. Дрова он считал в кубах, сено в возах, соль в мешках, хлеб в буханках. Этот столбец он завел позавчера: хлеб в доме теперь ел один человек. Сверху стояло двадцать девятое, и под ним единица.

Был у него и еще один столбец, который он не надписывал никогда. Там стояла буква «л» и цифра при ней, по дням, и цифра эта не менялась вот уже четыре года, с тех пор как коровник перестроили по корове на двор. Сегодня она была та же, что и вчера. Он поставил ее и подвел черту.

Карабин стоял в углу, прикладом вниз. Отцовский, из прежней жизни, когда отец был просто доктором и ходил осенью в лес за мясом. Ренат чистил его раз в неделю, как когда-то отец.

За окном стемнело, но трубы Ренат не считал: он и так знал, сколько их. Считал гость — и за два дня заметил то, чего здешние не замечают и за десять лет.

Гость спал через две стены, и Ренат слышал сквозь них и сквозь пол, как он дышит. Не слушать это Ренат тоже умел. Он учился этому двадцать лет и каждую ночь учился заново.

В тетради про гостя он записал одно слово: «потенциал». Слово было неточное, и Ренат это понимал, но точного у него не было. Гость выломал дверь, которую здесь никто бы не тронул, и сделал это не потому, что был силен, а потому, что не знал здешних порядков. Такие не бегут, такие идут на шум. Из таких здесь, если доживут, выходят лучшие, а бывает, что и худшие, и разница тут не в силе.

Отец сказал бы «порода». Ренат этого слова не говорил. Отец вообще говорил много слов, и половину из них Ренат вычеркнул, когда остался один.

Он перевернул страницу назад, на вечер двадцать девятого: «Гость. Брат. Военный». Ниже его же рукой: «Алена — против». И еще ниже, тем же вечером, после гостиной: «Остается». Кем остается, он не дописал. Это решит Покров, а не он. Сам он мог дать гостю только время на выбор, две недели, свою защиту и ленту. Гость завязал ее на левом запястье. На левом, чтобы правая рука осталась свободной. Кто и под защитой бережет правую руку, тот защите до конца не верит.