Узы Крови. Начало

Марат Шукдин

Узы Крови. Начало

Узы крови. Начало

ISBN 978-5-04-748353-5

Глава 1. Дорога в Багрецовку

Торт он купил на последней заправке: к сестре с пустыми руками не ездят, а других тортов там не нашлось. «Птичье молоко» в картонной коробке с целлофановым окошком ехало на соседнем сиденье поверх карты и подпрыгивало на каждой кочке.

Отцовская «Нива» кашляла мотором и ползла по раскисшей колее, которую на карте называли дорогой. Руль Вадим держал обеими руками. Морщился не от тряски: левая нога ныла с утра, как ныла к дождю с последней командировки. Дожди в Тверской области шли неделю, и осень никак не могла просохнуть.

Ехал он второй день. Перелески, голые поля, деревни в три дома, где на всю улицу одно окно с занавеской. Все эти два дня, что бы ни было за стеклом, он думал об одном: об Алене.

Они были близнецами. Десять лет назад он стоял на перроне и смотрел, как она машет из тамбура: врач с новеньким дипломом, отработка по целевому направлению, «в самую глушь», как говорила мама. Сначала были письма, потом они стали короче, потом пришла открытка, лет восемь назад, и больше ничего. Три слова на обороте. Открытка лежала у него в нагрудном кармане куртки, хотя слова он знал наизусть. Он звонил, и телефон молчал. Писал, и ответа не было.

Служба тем временем крутила его своим чередом: две командировки подряд, полгода госпиталя, снова служба. Всякий раз, когда он собирался взять отпуск и поехать, что-нибудь не пускало. Он говорил себе, что у сестры своя жизнь и ей не до него, что открытка тоже ответ: живу, всё хорошо. И не верил себе ни дня.

В тридцать шесть он ушел в запас по выслуге лет. На гражданке оказалось, что руки у него свободны, а занять их нечем: города шумели, чужие заботы казались мелкими, а привычка смотреть по сторонам и считать выходы никуда не делась. Мысль об Алене, которую он десять лет откладывал на потом, откладывать стало некуда. Он взял старую записную книжку, нашел единственный адрес и поехал: Тверская область, деревня Багрецовка. Куда едет, он никому не сказал: жил один, и спрашивать было некому.

Мобильник лежал рядом с тортом экраном вверх. Сети не было с утра, ни одной палочки, и еще до поворота сюда он перестал на него смотреть.

Дорога с каждым километром делалась хуже. Колея углубилась, «Нива» взвыла и пошла боком. Вадим сбросил газ, дал колесам зацепиться, и машина выровнялась и поползла дальше. Лес сошелся по обе стороны: темные ели, между ними желтые березы и красные клены. Ветка хлестнула по стеклу. По обочине то и дело попадались низкие кусты с черными листьями. Лесов он видел много, а таких кустов не знал.

Он опустил стекло. В машину пошел воздух, густой, с прелым листом и грибами. Сквозь него тянуло слабым дымком, не печным, а от старого кострища, и еще чем-то сладковатым, как от яблок, забытых на чердаке. Яблонь вокруг не было.

Вадим заметил, что уже с полминуты смотрит не на дорогу, а в лес. На службе за такое цеплялись первым делом: что-то не так, а что, пока не видно. Отмахиваться от этого отучали в первый же год. Теперь он смотрел в лес нарочно, по обе стороны, как из головной машины колонны.

По карте до Багрецовки оставалось немного, а солнце уже садилось. Он прибавил газу, чтобы успеть засветло.

Деревья расступились, когда солнце легло на зубчатый край леса. За ними была Багрецовка.

Она открылась сразу, без перехода: два с лишним десятка домов в низине, у излучины черной торфяной речки. Над ними на холме стоял большой кирпичный особняк, выше и крепче всего, что было внизу. Вся деревня лежала у него под окнами. Чуть в стороне белел остов церкви с провалившейся крышей. Ни полей, ни огородов за околицей: только лес, который подступил к последним избам вплотную. До остального мира отсюда было дальше, чем по карте.

Багрец — это красное, праздничное, а внизу не нашлось бы ни одного цвета, кроме серого и черного. Алена, которая с восьмого класса собиралась в Москву, а из Москвы куда угодно, лишь бы дальше, десять лет прожила здесь. Что ее тут держало?

Вадим повел машину по единственной улице, размытой и разбитой колеями. Избы стояли крепкие, бревенчатые, рубленные на совесть, но многие осели, а иные глядели на дорогу заколоченными окнами или окнами без стекол. Резные наличники облупились и почернели. Палисадники заросли бурьяном вперемешку с теми же черными кустами, что и в лесу. Зато у каждого дома, даже у самого брошенного на вид, лежала ровная поленница.

Для кого дрова у дома с заколоченными окнами?

Он проехал пол-улицы, и ни одна собака не кинулась под колеса. В деревне на чужую машину лают всегда, даже на ту, что просто едет мимо. А здесь было тихо: ни лая, ни мычания, ни детских голосов, только мотор и шорох дождя, который снова начал накрапывать.

Люди здесь были. Он видел их в темных окнах, на крыльцах, под навесами сараев. Они стояли и смотрели на его машину без любопытства, как смотрят на тучу: надолго ли. Никто не кивнул, не отвернулся, не задернул занавеску. Вадим уже считал: двое на крыльце, один под навесом, трое в окнах слева. И прикидывал, где тут можно развернуться.

У одного двора сухой пожилой мужичок колол дрова. Топор поднимался и падал мерно, без передышки. Головы мужичок не поднял, пока Вадим не окликнул его через опущенное стекло.

— Добрый вечер. Подскажите, пожалуйста…

Топор так и остался поднятым, а мужичок повернул голову. Лицо у него было темное от ветра, глаза выцвели почти добела. Он молчал долго, словно решал, отвечать ли вообще.

— Сестру ищу, — сказал Вадим как мог мягче. — Алену Разумовскую. По адресу она здесь, в Багрецовке.

На имени в выцветших глазах что-то мелькнуло, удивление или узнавание, и тут же погасло. Старик опустил топор и воткнул его в колоду.

— А, Алена… — Он потер подбородок. — Есть такая. Живет. Вон там. — Он махнул рукой на холм, на особняк. — В доме на горке. С мужем.

«Живет». Только теперь Вадим заметил, как крепко держит руль.

— А как проехать?

— Прямо по улице поезжай, — сказал старик, глядя мимо него. — Церковь увидишь, белую, порушенную. Покровская наша. Сразу за ней дорога направо, в горку. Туда тебе. Дом ихний там один такой, кирпичный, не промахнешься.

— Спасибо, — сказал Вадим и попробовал поймать его взгляд, но старик уже отвернулся к дровам.

— Счастливо доехать, — сказал он в колоду.

Вадим тронул машину. Объяснил старик толково, а откуда гость и надолго ли, так и не спросил. В деревне, куда чужая машина заезжает раз в год, это спрашивают первым делом. Топор он опустил на имени сестры и на этом разговор кончил.

«Живет. С мужем», — повторил Вадим про себя.

Что она жива, он знал и без старика. Лет в семь он упал с велосипеда и ударился головой так, что в глазах поплыли звезды. Через полчаса прибежала Алена, бледная, перепуганная: у нее вдруг заболела голова, да так, что нечем стало дышать. Она всегда чувствовала его боль, его страх, его радость. И он чувствовал ее, даже издалека. Такая нить не рвется просто так. Восемь лет назад она разом стихла, в ту же зиму, что пришла открытка, и он решил тогда, что это от расстояния и оттого, что у нее всё хорошо.

Он доехал до церкви. Та стояла пустая: стены в проплешинах штукатурки, окна без рам, а в провалившемся куполе серое небо. Рядом кладбище, заросшее крапивой, с покосившимися крестами. Сразу за церковью и правда начинался подъем, круче и ухабистее улицы. «Нива» взревела и полезла вверх.

Вот и показался дом: большой, двухэтажный, из темного кирпича, с верандой, увитой багровыми плетями дикого винограда. Внизу у всех заборы покосились и наличники облупились, а здесь калитка висела ровно, дорожка к крыльцу была подметена, и на ступенях не лежало ни листа, хотя виноград облетал. В саду старые яблони и сливы роняли в мокрую траву последние сморщенные плоды. С холма была видна вся деревня. Внизу еще не зажгли ни одного окна.

Вадим заглушил мотор, взял коробку с тортом и вылез. Ботинки сразу ушли в грязь по шнуровку: приехали. Затекшая за день нога отозвалась, и он постоял, перенося на нее вес. Куртку застегнул до горла, локтем привычно тронул нож на поясе, провел ладонью по стриженому затылку, по колючей щеке: два дня не брился. Сырой ветер дохнул в лицо дымом и мокрой листвой, а под ними опять тем же запахом, что и на подъезде.

Он прошел в калитку, которая не скрипнула, к тяжелой дубовой двери с медным кольцом вместо ручки. Поднял руку и постучал. Стук вышел гулкий и сразу утонул в тишине.

Внизу, в деревне, перестали колоть дрова.

Глава 2. Сестра

Вадим стоял на крыльце и слушал. За дверью было тихо. Ветер шевелил остатки багряной листвы на стене и приносил из сада запах дыма и прелых яблок.

Всю дорогу он складывал первую фразу. «Здравствуй, Алена». «Не ждала?» «Прости, что так долго». На крыльце из них не осталось ни одной, готовился зря. Он вытер ладонь о куртку и снова поднял руку. За дверью послышались шаги, такие легкие, что он едва их расслышал. И всё равно узнал.

Дверь отворилась сразу, без скрипа. Заперта она не была.

На пороге стояла Алена. Темное платье до щиколоток, шерстяная кофта, застегнутая наглухо, до горла.

Она почти не изменилась. К постаревшей сестре он был готов, к этой нет. Та же худенькая прямая фигура, те же густые темные волосы вокруг бледного лица, те же огромные глаза. А помнил он ее всякой: нескладной девчонкой с вечно разбитыми коленками, потом девушкой, на которую оглядывались на улице, и всегда своей Аленой, своим отражением. Ему было тридцать шесть, и ей тоже. На пороге стояла та же девушка, что махала ему из тамбура десять лет назад.

Несколько долгих секунд она смотрела на него, и лицо ее менялось: узнала, не поверила, а потом обрадовалась. Тот самый взгляд, который он помнил и который всегда был только для него. По старой связи пришел знакомый с детства отклик: ее удивление и ее счастье одной волной.

Она подалась вперед, улыбаясь: сейчас бросится ему на шею, как бросалась в детстве, с разбегу, чуть не сшибая с ног.

Вадим шагнул ей навстречу, и вся дорога, все два дня страха и сомнений отступили.

Он чуть не сказал вслух: «Алена…»

И на полдороге она остановилась. Радость ушла из глаз, будто ее окликнули из глубины дома, улыбка застыла и сошла с лица. Отклик оборвался. Вадима качнуло назад, словно он с разбегу налетел на стекло.

Руки, уже поднятые, чтобы поймать ее, он опустил пустыми.

Алена отступила на шаг, в тень прихожей. Лицо у нее стало чужое, закрытое. Она вся сжалась, спрятала руки в рукава кофты. Быстро оглядела его лицо, одежду, «Ниву» у ворот и посмотрела мимо него, вниз, на улицу.

Вадим обернулся и увидел калитку, машину, пустую дорогу вниз, а больше никого.

«Что с тобой, Алена?»

Это была не сдержанность и не обида за долгое молчание: обиду он бы узнал. Такого лица у нее не было никогда, и верить, что годы и расстояние могли так ее переделать, он не хотел.

— Вадим… неужели это ты? — Голос у нее был глухой, слова шли через силу. — Господи… И почему ты приехал так поздно?

Последние слова она сказала с такой тоской, что он не нашел ответа. Она отступила еще на шаг, пропуская его в дом.

— Проходи, — сказала она тише и снова глянула ему за плечо. — Тебе нельзя стоять на улице. Тебя и так уже достаточно видели.

«Видели?» Он споткнулся об это слово: кто его видел и зачем? Вадим шагнул через порог. Дверь за ним захлопнулась, в замке повернулся тяжелый ключ.

Прихожая оказалась просторной и сумрачной, с нежилым холодом. Куртку снять Алена не предложила, и он остался в ней. Пахло старым деревом, воском и пылью, а под этим угадывался еще один запах, слабый, сладковатый, тот же, что на дороге. Тусклая лампа под высоким потолком едва доставала до темных панелей на стенах и до потускневшего зеркала в тяжелой раме, где они двое отражались неясными тенями.

От радости, которая была минуту назад, не осталось ничего. Он ждал чего угодно: упреков, слез, расспросов. Только не этого холода и не запертой за спиной двери.

Не глядя на брата, Алена провела его по коридору в большую комнату с тяжелой темной мебелью, оставшейся, наверное, еще от прежних хозяев. Высокие книжные шкафы, бархатные портьеры, круглый стол под зеленой лампой, два кресла у камина, где догорали дрова, диван у стены. На стенах висели картины, все темные: лес, вода, низкое небо, и ни одного лица. К сестре, которая мечтала о легкой и яркой жизни, всё это не подходило никак. Вадим отметил два окна за портьерами, дверь, в которую они вошли, и еще одну, напротив.

Торт он поставил на край стола. Алена посмотрела на коробку и показала ему на стул.

— Садись. Я сейчас… приготовлю что-нибудь поесть. Ты, наверное, голодный с дороги.

Голос у нее был ровный и пустой, как у дикторши на вокзале. Глаз она так и не подняла и, не дожидаясь ответа, скрылась за второй дверью. Там звякнула посуда: значит, кухня.

Вадим остался один в гулкой комнате. В углу шли высокие напольные часы. Он сверил их со своими: минута в минуту.

Он вытянул под столом левую ногу, переждал, пока отпустит, встал и прошел вдоль шкафов. Темные корешки за стеклом, ни пылинки, и ни одной фотографии: ни на стенах между картинами, ни на полках. Десять лет жизни, муж, дом, и ни одного снимка. Он ходил вдоль полок и искал на них себя.

Он вернулся на жесткий стул и снова увидел ее в дверях: как она его узнала, как на полдороге остановилась и как испугалась. Алей он звал ее с трех лет, когда «Алена» целиком не выговаривалось; при подругах она за это сердилась. Что с ней случилось? Кто этот муж, о котором ему первым сказал чужой старик с топором, а не она сама? И кого она высматривала у него за спиной?

О тихой жизни, которой он ждал после отставки, можно было забыть. Внутри поднялось старое, еще детское, то самое, что когда-то бросило его между ней и гадюкой раньше, чем он успел подумать.

«Нет, — решил он. — Я отсюда не уеду, пока не пойму, что с ней». Отпуск у него теперь был бессрочный.

Вадим переставил стул и сел так, чтобы видеть обе двери.

Глава 3. Ночные голоса

Алена вернулась из кухни минут через десять и поставила на стол тарелку с простой едой: жареная картошка, пара соленых огурцов, хлеб. Торт она отодвинула к краю, так и не открыв. Глаза по-прежнему уходили от его взгляда, но руки больше не дрожали. Вадим понял: пока сестра возилась на кухне, она тоже что-то решила.

— Вадим, поверь, я очень, очень рада тебя видеть, — тихо начала она и села напротив. На этот раз она заставила себя посмотреть ему в глаза, и он увидел, чего ей это стоило. — Но есть одно обстоятельство. Очень важное. Я расскажу тебе всё завтра утром, обещаю. Всё объясню. А сейчас… — она запнулась, подбирая слова, — сейчас тебе надо уйти вон в ту комнатку и просто лечь спать. И что бы ты ни услышал за стеной, не выходи. Пожалуйста.

Говорила она быстро, сбивчиво, и всё время поглядывала на дверь.

— Алена, да что происходит? — Вадим наклонился к ней через стол. — Я ведь тот же Вадим, твой брат. Скажи как есть, я пойму. Разберемся.

Он потянулся взять ее за руку, но она едва заметно отстранилась.

— Я знаю, — сказала она. — Я знаю, Вадик. Но сейчас… сейчас придет мой муж. Ренат. Если ты мне хоть немного веришь, сделай, как я прошу. Вадим, я очень прошу. — Голос у нее сорвался. Она подалась вперед, обхватила его за плечи, уткнулась лбом в грудь.

Она дрожала мелко, как на остановке зимой, и он понял, что ей страшно.

— Алена, успокойся. Хорошо. — Он осторожно обнял ее и погладил по голове. Волосы были те же, мягкие, как в детстве. — Я подожду до завтра, раз ты так просишь. Но завтра ты мне всё объяснишь. Всё до последнего слова.

Говорил он спокойно, а внутри было скверно: кто этот Ренат и почему она его так боится? Если сестре грозит беда, его место рядом с ней, а не за дверью. Но просила она так, что отказать он не смог, во всяком случае, сегодня.

Алена подняла на него мокрые глаза, быстро вытерла их и вдруг вскочила, легко, как девчонкой из-за парты.

— Пойдем, я всё покажу. Ты поешь сначала, поешь.

Он поел быстро, не разбирая вкуса, и, хотя картошка была пересолена, съел всё.

Она водила его по дому: маленькая комната в конце коридора, рукомойник в закутке у кухни. Объясняла, где что лежит, и говорила скороговоркой, не давая вставить слово. Вадим слушал вполуха и считал: от его двери до входной двадцать два шага по коридору, один поворот.

Пока она говорила о мелочах, перед ним была та же Алена, его сестренка, и казалось, что ничего не случилось. Только взгляд, которым она скользнула по часам в коридоре, не давал обмануться.

— Вот здесь твоя комната. — Она открыла дверь. Кровать с тумбочкой, шкаф, стол и стул, больше ничего. — Ложись, отдыхай. И… — она снова понизила голос, — когда войдешь, закрой дверь на крючок изнутри. Я закрою снаружи. Так надо. Пожалуйста, Вадим. Спокойной ночи.

Она быстро, почти невесомо поцеловала его в щеку и выскользнула за дверь.

С той стороны щелкнул крючок. Вадим постоял, прислушиваясь, но за дверью было тихо. Он обещал сестре слушаться, хотя смысла в крючках не видел, и, вздохнув, накинул свой.

По привычке он осмотрел комнату, как осматривал любую чужую. Окно одно, во двор, к воротам. За ним темно, рама старая, шпингалет тугой. Дверь открывается наружу, в коридор. Он провел ногтем по щели между дверью и косяком. Узкая: нож не просунешь, чужой крючок снаружи не подцепишь. Либо запирать здесь умели, либо просто дверь пригнали плотно. Он решил поверить второму объяснению.

Телефон он поставил заряжаться, розетка у кровати нашлась. Сети не было и здесь, кто бы сомневался. Он положил его экраном вниз.

Он разделся и лег в постель, чистую и чужую, но сон не шел. В голове ходило по кругу одно и то же: Алена, ее страх, муж по имени Ренат, которого она ждет, поглядывая на часы, деревня, где никто не кивнул, лица в темных окнах. Что здесь творится, он не понимал. Он заставил себя дышать ровно, вдох на четыре счета, выдох на четыре. Усталость взяла свое. Уснул он тяжело, вполглаза.

Проснулся среди ночи от голосов за стеной, приглушенных, но злых: видимо, вернулся муж. Вадим лежал не шевелясь, спать больше не хотелось. Говорили тихо, почти шепотом, но в ночной тишине дома доходило каждое слово.

— Зачем он приехал? — Голос был мужской, низкий, недовольный, и говорил он так, будто ответа ждут сразу. Ренат.

— Это мой брат, Ренат. Мы не виделись десять лет. — Алена говорила тихо, сдавленно, сквозь слезы, и в голосе у нее был страх.

— Его не должно было здесь быть. Раз приехал, останется. Пока я не решу.

— Нет! — ответила Алена. — Он уедет. Завтра же утром. Он ничего не знает, он просто приехал меня навестить!

— Его видела вся улица, — сказал Ренат. — С машиной, с номером. Уедет, а дальше?

— Он мой брат, Ренат. Тронешь его, и я тебе этого не прощу. Никогда.

— Не простишь, — повторил он без нажима, будто записывал. — Хорошо. Запомню.

— Не боюсь я тебя. Утром я сама посажу его в машину.

— Не боишься, — сказал он ровно.

Дальше Ренат заговорил совсем тихо, и слов Вадим не разобрал, но от одного тона у него сжались кулаки. Потом глухо стукнуло, что-то упало или кого-то толкнули, и Алена коротко, сдавленно вскрикнула.

Больше Вадиму ничего не нужно было слышать. Всё сложилось за секунду: муж вернулся домой, может, и выпивши, злится, что приехал брат жены, грозит ей, распускает руки. А сестра заперта там с ним, пока он, Вадим, лежит здесь за дверью!

Злость поднялась сразу. От обещания, данного Алене несколько часов назад, ждать до утра и не вмешиваться, не осталось ничего. За стеной обижали Алену, а ближе нее у него никого на свете не было. Что будет потом, он не думал.

Он рывком сел на кровати. Сердце било часто и тяжело. Три шага до гостиной и чужой крючок, который изнутри не поднять. Значит, дверь придется выломать.

Глава 4. Крючок на двери

Вадим был уже на ногах. Свой крючок он сбросил одним движением. Чужой, снаружи, не поддался. Тогда он ударил в дверь плечом, раз, другой, всем весом. Дерево хрустнуло, полетели щепки. Чужой крючок вырвало с мясом, дверь подалась и слетела с верхней петли. Коридор, три шага, дверь гостиной. Он рванул ее на себя и влетел в комнату.

И застыл на пороге.

Там было совсем не то, что он нарисовал себе за стеной. Ни пьяного мужа, ни жены, забившейся в угол. Комнату заливал ровный свет, хотя зеленая лампа не горела; откуда шел этот свет, Вадим не понял. Посередине, в полуметре над полом, в воздухе висели двое: мужчина и женщина. Алена и тот, кого она называла Ренатом. Они дрались, и не кулаками. Оба держали руки ладонями друг к другу, и между ладонями что-то глухо билось, будто в невидимую стену. Воздух сухо трещал, и у Вадима на руках поднялись волоски.

Мужчина висел в воздухе тяжело и неподвижно, как на земле, и в лице у него ничего не дрогнуло. А у Алены волосы разметались, глаза бешеные, всё тело подалось вперед, к мужчине напротив.

Когда Вадим влетел, оба замерли. Ренат опустил руки, и треск стих. Он развернулся в воздухе и сел в высокое кресло рядом, как в свое.

А Алена, поняв, кто им помешал, повернулась к Вадиму. Ярость в ее глазах сменилась удивлением, потом усталостью и таким укором, что Вадим опустил руки. Он вломился туда, куда его не звали. Стоял босой, с ободранным плечом, а спасать тут было некого.

— Эх, Вадим! Зачем? — сказала она тихо. Она долго смотрела на него, и в этом взгляде были и жалость, и что-то уже решенное. — Ну что ж… тогда спи.

Последнее слово она произнесла почти равнодушно, а легло оно на Вадима тяжелее удара. Свет, фигуры сестры и ее мужа стали тонуть в густом вязком тумане, ноги отяжелели. И он уснул стоя, не успев понять, что засыпает.

Проснулся он разом, голова была свежая, а тело отдохнувшее, как после суток сна. В комнате было светло, в окно било утреннее солнце. Дверь, та самая, стояла настежь. С кухни пахло завтраком, и Алена тихонько напевала себе под нос.

Вадим сел на кровати и потер виски. «Приснится же», — подумал он. Летающие люди, треск, слова сестры. Расшатанные нервы и долгая дорога способны и не на такие фокусы. Но плечо с ним не соглашалось. Как засыпал, он не помнил. Помнил другое: уснул он не сам. От усталости засыпают иначе, так валит только укол, и эту разницу он знал. Он покрутил рукой. Под лопаткой заныло тупо и честно: такой синяк во сне не набьешь.

Он подошел к окну. Деревня просыпалась, по улице лениво брела коза, где-то вдалеке кукарекал петух, и шла обычная деревенская жизнь.

Он посмотрел туда, где вчера оставил «Ниву», и машины там не было.

Он еще раз оглядел двор и улицу, но и там было пусто.

Обернулся к двери своей комнаты. Вокруг косяка вырванные щепки, чужой крючок болтается снаружи на одном шурупе, свой цел, верхняя петля вывернута из дерева. Это был уже не сон.

Он вышел в коридор босиком, как был, и прошел свои двадцать два шага. Входная дверь была заперта, ключа в замке не было. Он вернулся к окну и теперь разглядывал грязь у ворот. Вчерашняя колея от его колес вела к воротам и дальше, вниз, к деревне. Поверх нее лежала вторая, свежая. Кто-то отогнал машину ночью, и дождь не успел смыть след, а значит, взяли ключи.

Ключи были в куртке на стуле. Он сунул руку в карман и нашел пустоту. Паспорт и права остались в машине, в бардачке: он сам сунул их туда на последней заправке, когда брал торт, и забыл переложить. Хорошо же он о себе позаботился. И карта осталась там же, на сиденье.

Он прошел в гостиную. При дневном свете комната была самая обычная. На столе под зеленой лампой стояла коробка с тортом, целлофан на окошке цел. Высокое кресло, в которое ночью опустился из воздуха человек, стояло на прежнем месте. В камине холодная зола. Пол чистый: ни щепки, ни царапины под тем местом, где ночью висели двое. Он присел и провел ладонью по паркету. Паркет был самый обычный. Часы в углу шли. Слишком уж всё здесь стояло на своих местах.

Он умылся ледяной водой из рукомойника, чтобы прийти в себя. С кухни вышла Алена, причесанная, в чистом фартуке, легкая, как в выходной.

— О, уже проснулся? — Она подошла и легко чмокнула его в щеку. Вчерашнего вечера для нее не было. — Завтрак почти готов, сейчас я тебя покормлю.

Она улыбалась, как улыбалась маме, когда приносила пятерку, а Вадим не мог улыбнуться в ответ.

Где машина, что было ночью и кто она теперь, его сестра?

Она перехватила его взгляд, и улыбка ее чуть погасла.

— Ты поешь, Вадим. Со мной всё в порядке, не беспокойся, — сказала она слишком уж бодро.

— Где ключи от машины, Алена?

Она повернулась и ушла на кухню. Он услышал, как она ставит на стол две чашки.