Узы Крови. Начало

Глава 5. Пульс

Тишина на кухне стояла такая, что из гостиной доносилось тиканье часов. Две чашки стояли налитые, к ним никто не притронулся. Алена сидела напротив, бледная, с темными кругами под глазами, и больше не пыталась улыбаться.

Вадим молчал долго и не сводил с нее глаз. Он уже решил, с чего начнет, и начал не с того.

— Что ты мне вчера подмешала? — спросил он. — В картошку.

— Ничего, — сказала она и подняла глаза.

— Я такое видел, Ален. Не здесь. Человек спит и смотрит кино, а утром не помнит, где кончилось кино и начался он сам. Это делается за пять минут, таблеткой в стакан.

— Я ничего тебе не подмешивала.

— Тогда угар. Печка, заслонку рано закрыли. Дом старый. От угара бывает и не такое.

Она не спорила, только слушала. Он раскладывал вслух, по пунктам, как на разборе, и всё сходилось неплохо, пока он не дошел до двери.

Дверь выломал он сам, плечом, и плечо до сих пор ныло.

Чай в чашке подернулся пленкой.

— Где машина? — спросил он.

Вместо ответа она закрыла лицо руками и заплакала, беззвучно. От утренней беззаботности не осталось и следа: долго, видно, держалась. Он подался к ней и замер. Что-то в нем рвалось обнять сестру, утешить. Но другая его часть, та, что видела ночью двоих в воздухе, удержала на месте. Он не знал, кого сейчас видит перед собой.

— Как же я мечтала тебя увидеть… — прошептала она и отняла руки от лица. Глаза были красные. — Столько лет. Только всё не так вышло. Ну почему ты не послушался меня, Вадим? Зачем ты вышел? Если бы не это, был бы шанс. Отпустить тебя.

Она порывисто встала, обошла стол, обняла его и прижалась всем телом, как маленькая.

— Ты для меня самое дорогое, что осталось из прошлой жизни, — сказала она ему в плечо. — Единственный родной.

Он неуклюже, растерянно похлопал ее по спине. Его сестра, его Алена, несчастная, запутавшаяся, испуганная. И тело заметило раньше головы. Вчера, уткнувшись ему в грудь, она дрожала. Сейчас плакала, прижавшись к нему, и не дрожала. Плачущего человека трясет, он это знал, ему случалось держать на руках плачущих. А она плакала тихо и мерно, как моросит дождь.

Она почувствовала, что он ей не верит. Он и не скрывал. Отстранилась, вернулась на свой стул. Провела ладонью по мокрым щекам, знакомым с детства движением убрала выбившуюся прядь. Слез в ее взгляде больше не было, он стал твердым, и такой твердости Вадим у нее не знал. Откладывать она больше не собиралась.

— Ты не поверишь, — сказала она. — Я бы на твоем месте тоже не поверила. Поэтому давай так. Я расскажу, а ты слушай и проверяй. Всё, что можно проверить, проверяй. Потом решишь сам, чему верить.

— Хорошо.

— Мы не стареем.

Больше она ничего не сказала.

— Кто «мы»?

— Я. Ренат. Его сестра. Почти вся деревня. — Она говорила спокойно и коротко. — Не стареем, не болеем. Какими стали, такими и останемся. Мы зовем себя бессмертными.

— Бессмертными, — повторил он. Слово было из книжки. Здесь, на этой кухне, с этой клеенкой, оно не значило ничего.

— Ален, — сказал он. — Я много чего видел. Людей, которые верят, что их не берет пуля. Людей, которые верят, что с ними говорит Бог. Секты видел. Человек тихий, нормальный, а в голове у него чужая тетрадка. Это всё бывает. Это лечится. Если тебя здесь кто-то держит, если этот Ренат…

— Посмотри на меня, — сказала она.

Он посмотрел на нее через стол.

— Тебе тридцать шесть, — сказала она. — И мне тридцать шесть. Мы родились в один день. Посмотри, сколько мне на вид.

Вчера на крыльце он это уже заметил и отложил: те же глаза, та же кожа, ни одной морщинки в углах губ, ни одной у глаз, которые она всю жизнь щурила на солнце.

— Хорошая косметика, — сказал он. Сам слышал, что не то.

— У меня нет косметики, Вадим. Здесь ее негде купить.

Она протянула ему руку через стол, ладонью вверх, запястьем к нему.

— Ты умеешь считать пульс. Посчитай.

Он взял ее запястье. Пальцы легли куда надо, он посмотрел на часы, и секундная стрелка пошла. Кожа под пальцами была холодная и гладкая, как бок кружки, в которой давно остыл чай. Под кожей было тихо.

Он сдвинул пальцы, нашел жилу и стал ждать.

Удар пришел не сразу, один, тугой, без всякой спешки, а за ним стояла тишина, пока стрелка обходила четверть круга, и только тогда пришел еще удар.

Он досчитал до конца минуты, не сбиваясь, не поверил цифре и начал снова. Вторая минута дала то же самое. Так не бьется ни у спящего, ни у того, кто без сознания. Так не бьется ни у кого, кто живой и теплый.

Он отпустил ее руку.

Она не отняла ее, оставила лежать на клеенке, ладонью вверх.

Он положил на стол обе ладони и решил дослушать. Клеенка под ладонями стыла, а ладони горели.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим.

— Мы не стареем, Вадим. Это не слова, — сказала Алена. — И за это платят.

— Платят? Чем? — Он усмехнулся. — Ты шутишь?

Она смотрела на него и не усмехалась.

— Нет.

Глава 6. Вмятина

Про цену Алена дальше говорить не стала.

— Не сейчас, — сказала она. — Сначала ты должен понять, куда попал. Иначе услышишь первое, а дальше уже ничего не услышишь. Я тебя знаю.

Она встала из-за стола и пошла к двери в гостиную. Он пошел следом.

В гостиной было светло и прохладно.

— Почему здесь нет ни одной фотографии? — спросил он.

Алена остановилась у шкафа.

— А зачем?

— У всех есть. Люди снимают, чтобы помнить, какими были.

— Вот поэтому и нет, — сказала она. — Здесь все такие, какими были. Кого снимать? На каждом снимке одно и то же, из года в год.

Он еще раз обвел глазами полки и перевел взгляд на кресло у камина. Высокое, кожаное, а сиденье продавлено глубоко, под одного человека, который просидел в нем не один год, вечер за вечером.

— Это его кресло? Рената?

— Теперь его. — Алена тронула спинку, но не села. — А было отца.

— Отца Рената.

— С него всё и началось, Вадим.

Она говорила, не отходя от кресла, и голос у нее стал такой, каким, наверное, она говорила с больными, когда новости были плохие: спокойный, неторопливый, слова обходили страшное, пока можно было обойти.

— Я его первые месяцы и не видела. Его здесь звали хозяином, а в лицо я его не знала. Про него мне потом рассказали всё, за одну ночь. Я сидела и слушала, как ты сейчас. — Она погладила кожу на спинке. — Он жил здесь всегда. Глушь, бедность, люди старели к пятидесяти. А он думал об одном: человеку дано мало, и так быть не должно. И нашел способ. Где и как, мне так никто и не сказал. Способ изменить человека, чтобы тот перестал стареть.

— Изменить.

— Мы так и говорим. Изменение. Сначала он сделал это с собой, уже немолодым. Потом с Ренатом. С Региной. А потом пошел по деревне.

Вадим подошел к окну. Слушать такое, стоя посреди комнаты, он больше не мог, надо было хоть на что-то смотреть. Внизу лежала деревня, та самая, что вчера провожала его машину из темных окон. При дневном свете ничего особенного в ней не было. Он отыскал глазами двор, где вчера колол дрова сухой морщинистый старик.

Старик был там же, стоял у колоды и колол. Чурки у его ног лежали толстые, березовые, в обхват, такие колют клином и кувалдой, вдвоем, с перекурами. Старик ставил чурку на колоду одной рукой, как ставят ведро, поднимал топор и опускал, и чурка с первого удара разваливалась надвое. Без замаха и не крякнув. Спину он не разгибал, чтобы передохнуть, и лба не утирал.

— По домам ходил? — спросил Вадим, не отходя от окна. — Как агитатор?

— Почти. — Алена подошла и встала рядом, только не близко. — Приходит сосед, которого ты всю жизнь знаешь, а он не постарел ни на день. И говорит: тебе тоже можно. Многие соглашались сами.

Внизу старик поставил новую чурку. Удар, и две половины легли по обе стороны колоды.

— Сколько ему?

— Когда я приехала, он уже был стариком. Десять лет назад. Вот таким же. — Алена смотрела туда же, куда и он. — Погляди на него завтра. И через неделю. Ты солдат, ты умеешь запоминать лица.

— А те, кто не соглашался?

— Тех в деревне нет, — сказала она, и голос у нее не дрогнул. — Детей растили, как растили, и меняли, когда дорастут. Годами так шло, и всё тихо. Кто сюда поедет проверять?

— Я приехал.

— Ты приехал, — согласилась она.

Старик внизу докончил, воткнул топор в колоду и сгреб поленья в охапку, всю груду разом, двоим бы не поднять. Понес к поленнице, даже не согнувшись. Вадим слушал Алену и смотрел на старика. Он сглотнул и от окна не отвернулся.

— А Регина? Ты сказала: сестра.

— Сестра Рената. Ты ее увидишь. Не бойся ее. Она по-своему еще ребенок.

Он стоял у окна, она так и осталась у кресла, через всю комнату от него. И он вдруг сообразил, что за всё утро она так и не подошла к нему ближе чем на шаг: только чмокнула в щеку да один раз обняла.

— А ты? — Он по-прежнему смотрел в окно. — Ты знала про это, когда сюда ехала?

— Нет.

Стекло было холодное, и в нем ему виделась совсем другая Алена, та девчонка, что на рассвете после выпускного сидела босая на парапете набережной, с туфлями в руке и пыльными ногами. Она говорила тогда: уеду. Сначала в институт, а потом везде. «А ты?» — «Посмотрим». Попроси она тогда, он бы остался с ней, но она не попросила.

— Как ты согласилась, Алена? — Он обернулся, и вышло громче, чем он хотел. — Ты же не такая! Тебе другого хотелось. Город, огни, работа, люди. Тебе всего было мало. А теперь вот это.

Она на мгновение закрыла глаза.

— Не в одно утро, Вадим, — сказала она. — Полтора года, день за днем. Я приехала с двумя сумками и думала, что на два года. Лечила детей. Горло, уши, разбитые коленки. — Она открыла глаза. — И встретила Рената. Отец тогда еще сидел вот здесь. — Она положила ладонь на спинку кресла. — А потом обратного пути не осталось.

Он ждал, что она скажет, как это вышло, но она молчала: стояла, держа ладонь на спинке чужого кресла, смотрела в пол. По ее лицу он видел, что спросить сейчас значит сделать ей больно еще раз.

Он отвернулся к окну. Внизу старик укладывал поленья в поленницу, плотно, торцами наружу, одно к одному, и даже не глядел, куда кладет.

— А ты? — спросила она у него за спиной. — Ты про себя так ничего и не сказал.

— Нечего говорить. Служил. Ушел в запас. — Он постучал пальцем по холодному стеклу. — На гражданке оказалось, что ехать мне не к кому, кроме тебя.

Она долго не отвечала.

— С тортом, — сказала она наконец.

— К сестре с пустыми руками не ездят.

Она засмеялась, коротко, первый раз за утро, и смех у нее был прежний. Он узнал его спиной, не оборачиваясь, и от этого стало хуже, чем от всего, что она рассказала.

Когда смех кончился, он слышал, как она подошла и встала у него за плечом.

— Ты спрашивал, чем платят, — сказала она. — Нам нужна кровь.

Глава 7. Цена

На кухне Алена выплеснула его остывший чай и налила свежего, а себе не налила. Ее чашка так и стояла, полная и холодная, с той минуты, как она ее поставила.

Он сел, и она поставила перед ним хлеб и масло. Потом достала его торт, открыла коробку, отрезала кусок, положила ему на тарелку и села напротив.

— Ешь, — сказала она.

Есть после того, что она сказала в гостиной, он не мог, но взял вилку. Торт был с заправки, обыкновенный, а показался ему вкуснее всего, что он ел за много лет, потому что она сидела напротив и смотрела, как он ест.

Каждый март за праздничным столом мама рассказывала одно и то же: Вадик родился первым и молчал, а потом Аленка как заорет, и он за ней. «Полчаса ты был один на свете, вот и отвечай за нее». «Полчаса не считается», — говорила Алена каждый раз. Он и тогда не спорил.

— А ты не будешь, — сказал он.

— Не буду. Ешь.

Когда он доел, она смела крошки со стола в ладонь и высыпала в рукомойник.

— Кровь для нас как еда, Вадим, — сказала она. — Без нее нельзя. Мы пьем кровь животных, с фермы. Ее хватает. Почти всегда.

— Почти.

— На праздники Ренат позволяет послабления.

Какие, она не сказала. Он смотрел на свою сестру, которая говорила о крови, как о надоях, и его мутило. А поделать с собой ничего не мог: он ей верил. Пульс он считал сам.

— Ты, — сказал он. — Ты тоже?

— Я тоже.

— С фермы.

— С фермы. Каждый день. — Глаз она не отвела. — Поначалу это сильнее всего, Вадим. Сильнее памяти, сильнее стыда. Жажда. Она сильнее всего, что ты про себя знаешь. Ренат научил меня держать ее в узде. Контроль, так он это называет. Без него я бы не справилась.

Он отодвинул тарелку: сидеть молча больше не мог. И стал спрашивать, коротко, по одному вопросу за раз. Так легче было держаться.

— Ночью. Вы летали. И этот треск. Что это было?

— Сила. Мускулы тут ни при чем.

— Как «тогда спи».

— Как «тогда спи», — повторила она, опустив глаза.

— Ты с ним дралась. Из-за меня.

— Он хотел решить с тобой сразу. Оставить здесь навсегда. А я хотела, чтобы ты уехал утром и ничего не узнал. Поэтому и крючки, и «не выходи». — Она посмотрела на него прямо. — Но ты вышел.

— Я уеду сегодня, — сказал он. — Ну видел я, как двое висят в воздухе. Кто мне поверит? Расскажу в райцентре, меня в больницу положат.

— Не уедешь.

— Это ты так решила? — Он встал, и стул грохнул ножками по полу. — Восемь лет от тебя ни строчки, а теперь ты будешь решать, когда мне ехать? Машину увели — пешком уйду. Дорога тут одна.

— Не уйдешь, — сказали от двери.

Мужчина, которого Вадим видел ночью в воздухе, стоял в дверях кухни, в рабочей куртке, и сапоги у него были мокрые от росы. Как он вошел, Вадим не слышал. При дневном свете злым он не выглядел, скорее занятым: хозяин, которого оторвали от дела.

— Поверят тебе или нет, неважно, — сказал Ренат. — Один не поверит, другой приедет посмотреть. Закон у нас отцовский. Кто знает о нас и не стал одним из нас, не покидает Багрецовку живым и человеком.

— Значит, два пути, — сказал Вадим. Смотрел он на Рената, а ответила Алена.

— Два. Стать как мы. Или… — Она не договорила.

— Или умереть, — закончил он за нее.

— Третьего не дано, Вадим, — сказала она тише. — Я искала. Полтора года искала.

Ренат на это ничего не сказал. Он долго смотрел на Вадима, и Вадим этот взгляд выдержал.

— Другого здесь держали бы до Покрова и молчали, — сказал Ренат. — С тобой говорят. Мне интересно, что из тебя выйдет. До Покрова две недели. Всё это время в моем доме тебя не тронут. Я сказал. А на Покров решишь ты. Или решат за тебя.

Он кивнул Алене и вышел. Входная дверь закрылась без стука.

Вадим постоял и сел обратно.

— Кто он тебе, кроме мужа?

— Хозяин. — Сказала она это просто, словно речь шла о председателе колхоза. — После отца всё перешло к нему. Раз он сказал, тебя не тронут. Ни свои, ни…

Она быстро глянула на дверь, за которой только что был Ренат.

— Ни кто?

— Раз в год сюда приходят другие. Старше нас. — Она зябко повела плечами. — Я их видела, Вадим. Не спрашивай пока. С ними договаривался еще отец, и одно выторговал сразу: семью хозяина они не трогают.

— А я? Брат жены хозяина.

— Ты моя кровь, а не его. Здесь это различают.

Он взял со стола нож, которым она резала торт, повертел в пальцах и положил обратно, ручкой к себе.

— Если к Покрову ты не станешь одним из нас, — сказала Алена, и голос у нее впервые за всё утро дрогнул, — жертвой будешь ты. В деревне на тебя уже все смотрят. Либо твоя кровь, либо твоя сила, если ты согласишься.

Он долго сидел молча, и она его не торопила. Чайник на плите остыл и перестал потрескивать.

— Десять лет, — сказал он наконец. — Почему ты ни разу не позвала? Почему не написала по-человечески? Я бы приехал. В любую дыру бы приехал.

— Потому и не позвала.

Она обхватила свою холодную чашку обеими ладонями.

— Когда я стала другой, наша связь не порвалась, Вадим. Она стала громче. Раньше я слышала тебя еле-еле, как голос из-за стены, а теперь ты был в соседней комнате. Слышала, как ты тревожишься, как ищешь меня. Что ты приедешь, я знала и раньше.

— И я испугалась, — сказала она и поставила чашку. — Впервые по-настоящему. Не Рената и не этого места. Себя. Что я увижу в тебе не брата, а… утоление. Понимаешь? И я сама оборвала нить. Чтобы ты меня больше не слышал и не приехал.

Вадим достал из нагрудного кармана открытку, мятую, со стертым штемпелем, и положил на стол между чашками, оборотом вверх. «Живу. Всё хорошо». Три слова ее почерком. Алена посмотрела на них и не взяла.

— Я ее восемь лет ношу, — сказал он. — Каждый раз, как соберусь к тебе, достану и прочитаю. «Всё хорошо». И не еду. Удобные были слова.

Алена убрала руки со стола. Он не стал убирать открытку.

Она подалась к нему через стол, и ее пальцы легли на его руку.

— Подумай, Вадим. Умоляю тебя. Выбери жизнь. Другую, но жизнь. Я не хочу тебя терять. Слышишь? Я не переживу этого. Пожалуйста. Подумай хорошо.

Нестареющее лицо, измученные глаза. И сквозь всё это то, что он помнил с детства: так она не смотрела больше ни на кого.

Он медленно высвободил руку.

— Покров, — сказал он. — Через две недели.

— Да.

— А до Покрова меня не тронут?

— Ренат сказал, Вадим. Свое слово он держит.

Он кивнул, встал, забрал со стола открытку, к которой она так и не притронулась, сунул в нагрудный карман и пошел в гостиную, к окну, откуда видна вся деревня.

За спиной, на кухне, полилась вода, тонкой холодной струйкой из рукомойника. Он обернулся в дверях. Алена стояла у рукомойника спиной к нему и мыла чашку.

Глава 8. Под холмом

Ночь на 30 сентября

Теплое прошло над ним по дороге и не остановилось.

Он был тут и слушал, как слушал всегда. По этой дороге давно никто не ездил, кроме одной машины, и ту он узнавал по звуку, как узнают шаги домашних. Эта была другая: железо на четырех колесах, а внутри живое, теплое, и сердце в нем стучит. Оно проехало над ним, качнулось на корне и ушло к деревне.

Удивляться он разучился раньше, чем эти леса стали лесами, и теперь только отметил, что теплое одно и что едет оно туда, откуда не уезжают.

Дом на холме он знал весь, до последнего кирпича и последней половицы, лучше тех, кто его строил. Он слышал, как хозяйка открыла теплому дверь, как рванулась навстречу и встала на полдороге, как теплое качнуло назад, будто под ним оборвали веревку. Это он понял сразу: нить. У людей такая бывает, но редко, только у тех, кто родился вдвоем. Знал он о ней давно, а так близко к нему она еще не подходила. Теперь эта нить была здесь, в деревне: один конец у хозяйки, другой у человека, который сидел за круглым столом и ел пересоленную картошку.

Ночью хозяин и хозяйка сошлись в гостиной: она в ярости, он спокойный, каким бывал каждый вечер. И человек выломал дверь. Не той силой, которую он знал, а плечом, всем весом, так ломают двери люди, когда не думают, можно или нельзя. И, встав на пороге, не побежал.

Хозяйка сказала ему: «Спи», а слово это было старое, старше этого дома.

Человек этот занимал его.

Чужие сюда забредали и раньше: грибник, охотник, кто-то, кто сбился с дороги. Лиц их он не помнил. А этот приехал сам, по дороге, по которой не ездят, постучал кольцом и выломал дверь, за которую его никто не звал. И у него была нить к хозяйке дома на холме, к той, кого он слушал внимательнее всех.

До праздника оставалось две недели, а ждать он умел и подольше.

Под утро хозяйка вышла в коридор, села на пол у двери человека и просидела там до света. Он слышал сквозь холм, как она не дышит. Она сторожила, а от кого, сама бы не сказала.

А он понимал от кого. Ее он понимал лучше, чем она себя: он слушал ее с первой ее осени здесь.

Теплое спало за дверью и дышало ровно, и он слушал это дыхание до самого света, как слушал бы дождь.

Глава 9. Соль и спички

Вадим сидел у окна в гостиной и смотрел на Багрецовку внизу, мокрую под мелким дождем. Избы, покосившиеся заборы, дымки над крышами. Дым не поднимался, а стелился по земле и цеплялся за мокрую траву. На первый взгляд обычная захудалая деревня. Но после этой ночи он смотрел на избы иначе. Пересчитал трубы: дымили семнадцать, над девятью было пусто. Только тогда он обернулся.

Алена стояла в дверях гостиной, уже в куртке и в платке.

— Пойдешь со мной в магазин? — спросила она. — Соль кончилась.

Вадим кивнул, потому что в магазине мог быть телефон: в деревнях, куда не добивает сеть, аппарат часто стоит у продавщицы под прилавком. Он накинул куртку и проверил нож на поясе: его так никто и не тронул, ни ночью, ни утром.

Они спустились с пригорка по раскисшей тропе. Пахло мокрым деревом, печным дымом и прелой листвой. Вадим запоминал, где какой дом и где, если придется, можно уйти задами, через огороды. Старуха на завалинке перестала лузгать семечки и смотрела им вслед не моргая. Смотрела она не на Алену, а на него: на лицо, на руки, на ботинки.

Мужик в телогрейке чинил забор, кивнул Алене и снова взялся за дело, а на Вадима и не взглянул, только молоток у него сбился с ритма и пошел короче и злее. Две тощие козы драли кору с забора, и одна уставилась на Вадима желтым глазом, как на пустое место. Встречные здоровались с Аленой, а на него только косились.

У колодца стояла полная женщина в цветастом платке, с пустыми ведрами в руках. Колодец был самый обычный: сруб, ворот с цепью, ведро на крюке.

— Здравствуй, Алена! Как жизнь молодая? Куда путь держите? — окликнула она. Лицо у нее было круглое, добродушное, а глаза цепкие.

Пальцы Алены на миг стиснули ему локоть.

— Здравствуйте, тетя Маша. Да вот, брату деревню показываю. Приехал погостить. Это Вадим.

— А, брат… — Женщина оглядела его с ног до головы, медленно, не стесняясь. — Гость. Редкие у нас гости бывают. Погода-то не балует. Покров на носу, а снегу всё нет.

— Вода у вас хорошая? — спросил Вадим и кивнул на колодец. Спросил просто так, лишь бы что-то сказать.

Тетя Маша поглядела на свои пустые ведра.

— Хорошая, — сказала она. — Кому надо, хорошая.

Магазин оказался единственным кирпичным зданием среди изб, посередине улицы. Внутри пахло хлебом, дешевой карамелью и немного мышами. За прилавком листала старый журнал сонная продавщица, в углу на ящиках сидели двое мужиков. Стоило Вадиму с Аленой войти, продавщица отложила журнал, а мужики замолчали и уставились на Вадима.

— Алена, здравствуй! Гости у тебя? — Продавщица заулыбалась, как улыбаются из окошка кассы.

— Здравствуй, Полина. Да, брат приехал. — Алена подошла к прилавку. — Мне бы соли пачку да спичек пару коробков.

Хлеб на полке был свежий, по корке видно. Значит, его привозят, и кто-то сюда ездит. Вадим обвел глазами прилавок, стену за ним, полку под кассой. Телефона не было, ни на прилавке, ни под ним.

— Позвонить у вас откуда можно? — спросил он Полину.

— Откуда тут, — сказала она, не поднимая глаз, и положила на прилавок спички, коробок и второй. — Никому не надо. Соль одна, спички два.

— А хлеб когда привозят?

— Как привезут, это из центра. — И прибавила, не ему, а Алене: — На Покров все увидимся.

Мужик, что сидел ближе к выходу, лениво протянул руку и взял небольшой топорик для рубки мяса, который лежал у весов. Повертел его, попробовал пальцем лезвие и всё это время не сводил с Вадима глаз. Вадим и не думал, а расстояние до него уже прикинул: четыре шага. И тут же засомневался. Всё вокруг было до того нарочито нормальным, что впору было решить: он сходит с ума и ночью ничего не было. Человек взял с прилавка свой топорик, только и всего.

На улице он дождался, пока они свернут за угол, и потянул Алену за рукав в проулок между сараями.

— Алена, — сказал он тихо. — Что это было? Где твои бессмертные? Всё такое… обычное. Слишком обычное.

Было уже холодно, у него изо рта шел пар. Она стояла без варежек, а пальцы у нее не краснели. Она грустно усмехнулась, так же, как усмехалась девчонкой.

— Так и задумано. Это камуфляж, Вадик. Ты сам в таком по лесам ползал.

— А печи? Вам ведь не холодно. Зачем топить?

— Дом без печи — сарай, — сказала она. — А мы тут живем, а не прячемся. Дом надо держать. Не топишь, сыреют стены, ведет рамы, по углам грибок. Не кроешь крышу, за зиму сгниют стропила. Не колешь дрова, весной нечем просушить подпол. Здесь за порядком следят, как следили всегда. Ренат спрашивает с каждого. — Она помолчала. — И дым издалека видно. Деревня, где не топят, это вопрос. А вопросы нам ни к чему.

Он вспомнил девять труб без дыма и промолчал.

— А тот мужик в магазине… с топориком? — спросил Вадим.

— Он просто ждал, — ответила Алена. — Не сделаешь ли ты чего-нибудь не так.