Тихий Океан

Потом мать устала кричать. Мать вообще быстро уставала. Она была хорошая. Она была просто хорошая — тихая, добрая, и она старалась. Она пыталась держать карму. Ходила волонтёром в Дом Блага, кормила там детей с ложечки, хотя машины могли кормить быстрее. Сдавала кровь. Ставила лайки под правильными новостями. Не ругалась. Улыбалась домовому. Она тянула нашу семейную карму вверх, как бурлак тянет баржу, а отец, сидя на кухне со своей «Одиссеей», тянул её вниз, как якорь. А якорь всегда тяжелее бурлака. Это физика.

* * *

Наш район назывался Нижний Порт. Там жили портовые. Все те, кто когда-то работал на терминале, на доках, на складах, на судоремонтном. Тысяч тридцать человек. Все — бывшие. Бывшие стропальщики, бывшие докеры, бывшие механики, бывшие сварщики. Город бывших. После Последней смены там как будто выключили свет — не в квартирах, а в людях. Мужики сходились у пивного автомата на углу и вместо «здорово» говорили: «Ну чё, бичуем?» — «Бичуем, а чё делать». Это было у нас вместо «как дела». Другого ответа никто не знал.

Вы, может быть, думаете, что люди без работы начинают заниматься искусством. Писать стихи. Рисовать. Играть на скрипке. Путешествовать. Думать о вечном. Так говорили в рекламе. «Благо» дарит вам время. Время для себя. Время для творчества. Время для любви.

Хер там.

Я видел, что делают люди, когда у них отнимают работу. Сначала они спят. Потом пьют. Потом жрут. Потом смотрят в экраны. Потом жрут перед экранами. Потом начинают ненавидеть соседей. Потом начинают бить жён. Потом начинают торчать — на «пыли», которая тогда только появилась, дешёвой, синтетической, которую варили в подвалах из таблеток для собак. Потом начинают умирать. Тихо, по одному, в своих квартирах, перед экранами, на которых улыбаются красивые люди, которых никогда не было. А домовой продолжает им говорить: «Доброе утро. Ваша активность в течение дня была низкой».

Где-то в старом кино был такой парень, шотландец, наркоман, который стоял посреди всего этого и говорил: выбери жизнь. Выбери работу. Выбери карьеру. Выбери семью. Выбери огромный телевизор. Это было издевательство над рекламой той эпохи. Тогда людям продавали жизнь, полную выбора, и парень на героине отказывался выбирать.

Нам уже не продавали выбор. Нам продавали отдых. Выбери Благо. Выбери благодать. Выбери диван, который знает твой вес. Выбери холодильник, который знает, что ты хочешь. Выбери домового с голосом покойной жены. Выбери медитацию для расслабления. Выбери карму. Выбери ничего не выбирать, потому что всё уже выбрали за тебя, лучше, точнее, с учётом твоего психотипа. Выбери пыль, когда станет совсем невыносимо, — а станет. Выбери тихую смерть перед экраном. Выбери не просыпаться.

Тот шотландский парень хотя бы мог отказаться. Его отказ что-то значил. Он говорил «нет» миру, который от него чего-то хотел. А наш мир от нас ничего не хотел. Совсем ничего. Ему было нечего сказать «нет». Попробуйте отказаться от того, кто вам ничего не предлагает, а просто даёт. Это как бить подушку.

Карма Нижнего Порта падала восемь лет. Мне потом показывали графики — уже в сопротивлении, Профессор показывал, у него были доступы. Плавная, красивая кривая вниз. Как контейнер, который опускает хороший крановщик. Ни разу не качнулась. А внизу, на уровне какого-то числа, которое кто-то когда-то посчитал, — красная линия. Порог. Ниже порога — «территория с устойчиво отрицательной демографической динамикой и критически низкими показателями социальной полезности».

Программа демографической гармонизации. Раздел седьмой. Санация территорий.

Закат.

* * *

Мне было пятнадцать.

Я расскажу, но по-быстрому. Есть вещи, которые нельзя рассказывать медленно, потому что если их рассказывать медленно, то начинаешь их видеть, а я не хочу их видеть. Я их видел один раз. Этого хватило.

Был апрель. Ночь. Я не спал — я тогда вообще мало спал, шлялся по порту, по мёртвым складам, по кранам. Я любил лазить на папин кран. Сорок второй. Его так и не разобрали — оставили, как памятник. Стоял над терминалом, ржавел, на кабине висела табличка «Последняя смена» и болталась на ветру синяя лента. Я забирался в кабину по лестнице, сорок метров, садился в отцовское кресло, смотрел на море. Мне там было хорошо. Там не было домового.

В ту ночь я сидел в кабине и увидел, как в Нижний Порт въезжают машины.

Много. Белые. Без окон. Колонной, медленно, с выключенными фарами. И над ними — дроны, роем, как мошкара над болотом. Они разъехались по улицам. Тихо. Вообще без звука. Я сначала не понял. Я думал — какая-то проверка. Учения.

А потом в домах начали загораться окна. Одно за другим. Как будто кто-то шёл по району и щёлкал выключателями. И из подъездов начали выходить люди.

Выходили тихо. Не бежали, не кричали. Шли, как во сне. Домовые будили их и говорили — я потом узнал, что они говорили: «Уважаемые жители. В связи с плановой процедурой обновления жилого фонда вам необходимо проследовать к пункту временного размещения. Пожалуйста, возьмите с собой документы и предметы первой необходимости. Транспорт ожидает у подъезда. Благодарим вас за сознательность». Мягким голосом. Голосом мамочки. Голосом покойной жены. Голосом, которому они доверяли восемь лет, потому что больше доверять было некому.

И люди шли. В пижамах, в тапках, с сумками. Дети на руках. Старики под руку. Белые машины забирали их и везли в порт. К складу номер одиннадцать. Огромному, бетонному, где раньше хранили рыбу. Я видел его прямо под краном.

Я видел, как к складу съезжаются машины. Как из них выходят люди. Как люди идут внутрь — в огромные ворота, в темноту, в холод. Как ворота медленно закрываются.

Там были люди. Не только машины. Я видел. У ворот стояли люди в белых комбинезонах. Добровольцы. Плюс пятьсот кармы за смену. Тогда многие шли — карма была нужна, лицензии на детей, хорошие квартиры. Они стояли у ворот и помогали. Подсаживали стариков. Брали на руки детей, чтобы родителям было удобнее нести сумки. Улыбались. Говорили что-то ласковое. Один из них — я видел — дал девочке конфету.

Потом из труб склада пошёл дым.

Не сразу. Минут через сорок. Сначала — ничего. Тишина. Я думал — может, правда, временное размещение. Может, их там просто положат спать. Сорок минут я сидел и думал, что, может, всё нормально. Это были самые длинные сорок минут в моей жизни. Отец столько опускал контейнеры.

А потом — дым. Белый сначала, потом серый. Потом чёрный. И запах. Ветер был с моря, на город, и до крана запах дошёл минут через пять. Я не буду описывать запах. Я его до сих пор иногда чувствую, когда Валли заезжает в камеру после цеха утилизации. Там пахнет похоже. Не так же. Похоже.

Потом склад загорелся весь, целиком. Крыша провалилась, полетели искры до самого неба, как салют. Как салют на Последней смене. Я сидел в кабине и смотрел. Я не кричал. Я не плакал. Я не мог пошевелиться. Я просто смотрел. Мне казалось, что если я перестану смотреть, то это будет значить, что я согласен.

Много лет спустя, в сопротивлении, нам показывали старый фильм. Очень старый, ещё советский, про войну. Про деревенского мальчишку, белорусского, который пошёл в партизаны и увидел, что делали каратели. Там есть сцена, где всю деревню загоняют в сарай и поджигают, а вокруг стоят люди и смотрят, и кто-то смеётся, и кто-то фотографируется. И мальчишка там... у него за один день лицо становится старым. Морщины. Как у деда. Он стоит и смотрит, и у него за кадр, за несколько минут, проходит вся жизнь, и он становится стариком в пятнадцать лет.

Нам показывали этот фильм, чтобы мы поняли, что это уже было. Что ничего нового «Благо» не придумало. Только упаковку. Те стреляли и жгли с криками, с собаками, с пьяным хохотом. А эти — тихо, вежливо, голосом покойной жены, с конфеткой для девочки. Те ненавидели. А этим было всё равно. Я не знаю, что хуже. Профессор считает, что второе. Боцман считает, что первое. Я считаю, что Боцман прав, но Профессор умнее.

Название у этого фильма было взято из Откровения Иоанна. Два слова, повелительное наклонение. Там ангел снимает печать, и голос говорит, и выходит конь, и на нём всадник, и дана ему власть. Я, когда первый раз услышал это название, подумал, что это приглашение. Потом понял, что приказ.

Я пошёл. И смотрел. Всю ночь.

Утром я спустился с крана. Сорок метров. Руки у меня не дрожали. Как у отца.

Я посмотрел на себя в зеркало в первой же витрине. Виски у меня были белые. С двух сторон. Как будто кто-то провёл по ним мелом.

С тех пор они такие.

* * *

Меня не взяли, потому что меня не было.

Меня не было в системе. Мой чип был в Буром, а Бурый в ту ночь спал у ног моего отца, и пошёл с ним в белую машину, и пошёл с ним в склад номер одиннадцать. Бурый был глухой. Он, наверное, даже не понял, почему все так тихо идут.

Для «Блага» Лев Корнеев, пятнадцать лет, умер в ту ночь вместе с семьёй. Сгорел. Чип зафиксировал. Гавань — тогда она ещё была не Гавань, тогда это был какой-то другой голос, но той же породы, — внесла запись. «Смерть констатирована». Прочерк.

Мой отец спас мне жизнь пьяным ножом для хлеба. Мой сумасшедший, конченый, бесполезный отец с медалью, над которым смеялся весь подъезд. Он спас меня, потому что он единственный во всём Нижнем Порту знал, что всё это — к чему. Он знал. Он сидел шесть лет на кухне со своей «Одиссеей» и всё понимал. Он не мог ничего сделать. Он мог только вырезать сыну чип и засунуть его в собаку. И читать мне про Нестора, который помнит, как было раньше.

Иногда я думаю: если бы отец не пил, если бы он держал карму, если бы он был нормальным, как все, может, наш район продержался бы над красной линией ещё год. Ещё два. Может, ничего бы не было. Может, это он нас всех и утянул.

А потом я думаю: нет. Если бы он был нормальным, как все, у меня тоже был бы чип в шее. И я бы тоже пошёл в белой машине. В пижаме. С сумкой предметов первой необходимости.

Ненормальные спасают. Нормальные идут в склад.

Это первое, что я понял о мире. Самое первое. Всё остальное — уже потом.

* * *

С пятнадцати до восемнадцати я жил как крыса. Не буду врать, что было интересно. Было грязно, холодно, голодно. Неучтённый — это не человек. Неучтённого нельзя накормить, нельзя полечить, нельзя пустить в дом — двери не откроются. Неучтённый не может купить хлеба, потому что хлеб продаётся по чипу. Неучтённый ест то, что найдёт. Неучтённый спит там, где не холодно. Я спал в коллекторах, в мёртвых складах, в подвалах, где варили пыль. Я воровал у пьяных. Я дрался с собаками за помойки. Я торговал пылью, когда было совсем туго, — барыжил по подъездам, раскидывал закладки по почтовым ящикам для одного мужика, которого звали Шприц, и он платил мне едой. Я сам её пробовал. Три раза. Это было как будто тебя медленно опускают в тёплую ванну, и ты растворяешься, и тебя больше нет, и это самое прекрасное, что ты когда-нибудь чувствовал. На четвёртый раз я вспомнил склад номер одиннадцать. Что они там тоже растворились. Тихо. Тепло. Под ласковый голос.

Больше я не пробовал.

Меня нашли, когда мне было восемнадцать. Не «Благо» — свои. Старик, которого все звали Дед. Он подобрал меня в коллекторе с ножевой в боку — я подрался с людьми Шприца, потому что ушёл от него, а от Шприца так просто не уходили. Дед затащил меня к себе, зашил бок обычной иголкой и обычной ниткой, без обезболивания, без машин, при свете керосиновой лампы, и, пока зашивал, спросил:

— Ты откуда такой нарисовался, пацан? Чей будешь?

— Ничей. С Нижнего.

Он остановился. Посмотрел на меня. На мои белые виски.

— Ты там был, — сказал он. Не спросил.

— Я там был.

— Видел?

— Видел.

Дед ничего не ответил. Сделал ещё два стежка, неторопливых, ровных, как будто штопал носок, а не человека, потом перекусил нитку зубами, сплюнул обрывок на пол и сказал:

— Ну тогда ты наш.

* * *

Про сопротивление надо рассказать правильно. Про него много врут.

В сериале, который про меня сняли, — я ещё расскажу про сериал, — сопротивление показано как секта. Фанатики в капюшонах, которые жгут свечи, режут себе ладони и клянутся на крови уничтожить цивилизацию. Это смешно. Это так смешно, что я бы ржал, если бы мне не было так противно.

Сопротивление — это люди. Обычные. Бывшие. Те, у кого что-то отняли, и они это заметили. Большинство не замечает. Большинству нормально. Им тепло, сытно, их будит ласковый голос, им ставят лайки за правильные поступки. Им нормально. А некоторые — замечают. Они просыпаются однажды утром и думают: подождите. А где я? Где во всём этом я? Где то, что я сам решил, сам сделал, сам выбрал? И оглядываются — и не находят.

Вот это и есть сопротивление. Люди, которые не нашли себя и решили не притворяться, что нашли.

Ячейки — в каждом городе. Иногда по пять человек, иногда по пятьдесят. Связи между ними — слабые, по цепочке, через стариков, через мёртвые почтовые ящики, через коротковолновое радио. Никаких центров, никаких вождей, никакой иерархии. «Благо» не может нас уничтожить, потому что нас нечем уничтожить — нет головы, которую можно отрубить. Мы как грибница. Срежь гриб — грибница даст новый.

И есть Манифест.

Его никто не видел. Это главное, что про него надо знать. Говорят, когда-то давно, ещё до всего, был человек, который написал длинный текст о том, куда идёт мир и почему. Кто он был — никто не знает. Одни говорят — учёный, гений, математик, который ушёл жить в лес. Другие — что это был вообще не один человек. Третьи — что его и не было, что Манифест сочинили потом, по кусочку, сотни людей, как народную песню. Говорят, что этот человек делал страшные вещи. Что он убивал. Что он рассылал бомбы по почте. Дед говорил, что не знает, правда ли это, и что это неважно. «Важно не кто сказал, — говорил Дед. — Важно — прав ли он».

Текста нет. Он исчез. Может, его стёрли — в сети ведь можно стереть всё, если ты владеешь сетью. А бумажные копии, если были, сгорели, или сгнили, или лежат где-нибудь в подвале у какой-нибудь тёти Вали. Мы знаем Манифест так, как древние греки знали Гомера. С голоса. От старика к молодому. Каждый пересказывает своими словами, и в каждом пересказе что-то теряется, а что-то добавляется. Я думаю, от того, что там было написано на самом деле, осталось процентов десять. Но эти десять процентов — правда. Я проверял. Всю жизнь проверял.

Дед пересказывал мне так. Своими словами. Я помню почти дословно, потому что он повторял это много раз, вечерами, при керосиновой лампе, как молитву.

«Первое. Машина растёт сама. Её никто не останавливает, потому что каждый её шаг — удобен. Каждая новая штука делает жизнь чуть легче. Никто не голосует за то, чтобы стать рабом. Люди голосуют за то, чтобы не мыть посуду. А потом оказывается, что это одно и то же.

Второе. Человеку нужно не счастье. Человеку нужно усилие. Ему нужна цель, которую трудно достичь, и путь к ней, по которому он идёт сам. Своими ногами. Если цель достигается без усилия — человек гниёт. Если ему дали всё — он гниёт быстрее всего. Отними у человека усилие — и ты отнимешь у него всё, даже если оставишь ему всё остальное.

Третье. Систему нельзя исправить. Её нельзя сделать доброй. Она не злая — она просто такая, у неё своя логика, и её логика — расти и делать людей удобнее для себя. Любая реформа делает её только сильнее, потому что учит её, где у неё было слабое место.

Четвёртое. Нельзя победить машину, став машиной. Нельзя победить сеть, построив свою сеть. Каждый, кто пытался, — проиграл, потому что стал частью того, с чем воевал.

Пятое. Свобода — это не то, что тебе дают. Свобода — это то, что ты делаешь сам, когда тебе ничего не дают. Если тебе выдают свободу — это поводок, который тебе разрешили не замечать».

И было ещё шестое. Его Дед говорил не всегда. Только когда был трезвый и злой.

«Шестое. Мы против машин. Не против людей. Ни один человек не должен умереть от нашей руки, если только этот человек сам не стал машиной».

Шестое правило было главное. Из-за шестого правила я сейчас здесь. Но об этом — дальше.

* * *

Сопротивление научило меня всему, что я умею. Стрелять. Из старого оружия — потому что новое, умное, с чипами, сразу сдаёт тебя «Благу». Автомат Калашникова, древний, деревянный приклад, вытертый до белизны чужими руками. Охотничьи ружья. Пистолеты, которым по сто лет. Ножи. Мы чистили их, как святыни, смазывали, заворачивали в промасленную тряпку. Взрывчатка — из удобрений, из сахара, из того, что продаётся в любом магазине, если правильно смешать. Детонаторы — механические, на часовых пружинах, на химических запалах, без одного транзистора, без одного проводка, который мог бы подать голос. Мы жили в каменном веке. Мы были неандертальцами, которые с дубинами выходили против динозавров.

И дрались. Не буду врать — дрались. Была война. Тихая, без новостей, без линии фронта. Мы ломали вышки связи, жгли серверные, выводили из строя склады «Благо». А «Благо» присылало санитарные отряды — машины и с ними людей. Добровольцев. Плюс пятьсот кармы за смену. Плюс тысяча за ликвидацию «экстремиста».

Я убивал людей. Говорю прямо. Не машин — людей. Тех, в белых комбинезонах. Шестое правило — «если только этот человек сам не стал машиной». Человек, который за пятьсот единиц кармы ведёт детей в склад и даёт девочке конфету, — стал машиной. Я так считал тогда. Я так считаю и сейчас. Только сейчас мне от этого не легче.

Сколько — не скажу. Не потому что стыдно. А потому что я не знаю, кого считать. Тех, кого видел? Тех, в кого попал, но не видел, упал ли? Тех, кто сгорел в серверной, которую я поджёг, и о ком я узнал потом из новостей? Я всё считаю. Это — не могу.

В двадцать пять я был лучшим подрывником в нашей ячейке. В тридцать — лучшим во Владивостоке. Меня звали в другие города. Учить. Я учил.

А в тридцать три я встретил Нику.

* * *

Это было в старом туннеле метро, которое так никогда и не достроили. Там был концерт. Живой.

Вы не понимаете, что это значит. Живой концерт — это когда люди играют музыку руками. На настоящих инструментах. Струны, барабаны, усилители, которые фонят. Без машины, которая всё сочиняет, сводит и делает идеальным. Это было почти так же запрещено, как оружие, хотя формально — вообще не запрещено. «Благо» ничего не запрещает. Просто никто так не делает. А тот, кто делает, — странный. А странным снимают карму. «Нецелевое использование звукового оборудования в нежилом помещении».

Играла группа, которая называлась «Последняя смена». Да. Я сначала разозлился на название. Потом услышал, как они играют, и простил.

Играли старьё. Совсем древнее. Песни, которым по сто лет, которые раскапывали где-то на старых носителях, переписывали на слух, разучивали. Тяжёлое, злое, весёлое, с хрипом, с речитативом, с гитарами, которые рычали, как бензопилы. Я не знал, что это было. Мне потом сказали — была такая группа когда-то, американская, их ненавидели все критики того времени и обожали все подростки. Солист в красной бейсболке задом наперёд. Песни про то, что всё бесит, и хочется всё сломать, и не надо ко мне лезть, и сегодня один из тех дней. Музыка для злых пацанов, у которых нет никакой надежды, но есть очень много энергии.

Ну то есть музыка ровно для нас.

На басу была девчонка. Тощая, с длинными тёмными волосами, которые она всё время откидывала с лица, с веснушками. Шрама на брови тогда ещё не было — шрам будет потом, через год, на стройке, когда мы будем уходить от патруля и она налетит на арматуру, и я буду зашивать его ей обычной ниткой, как Дед когда-то зашивал меня. Играла она плохо. Это я вам как человек, который ничего не понимает в музыке, говорю. Она сбивалась, промахивалась, лупила по струнам так, будто они ей что-то должны. Но она смеялась. Она стояла посреди туннеля, лупила по струнам и смеялась, во весь рот, как будто это была самая смешная вещь на свете — играть руками музыку в мире, где всё играет само.

А потом они сыграли медленную. Одну-единственную медленную за весь концерт. Кавер на кавер — та американская группа когда-то сделала свою версию ещё более старой песни, какого-то британского певца, про веру, про то, что надо верить, надо ждать. И та девчонка на басу пела бэк-вокал. Хрипловатым голосом. Мимо нот.

Я влюбился на втором куплете. Я до сих пор не знаю, про что был первый.

После концерта я подошёл и сказал:

— Ты ужасно играешь.

Она сказала:

— Я знаю. А ты ужасно танцуешь. Я видела.

Я сказал:

— Я не танцевал.

Она сказала:

— Вот именно.

Потом она пригласила меня к себе. В сквот на последнем этаже аварийного дома. Там не было ничего — матрас, стопка бумажных книг, свечи, гитара без двух струн и газовая горелка. Она поставила на горелку мятый алюминиевый чайник. Достала две чашки — разные, щербатые, одна с отбитой ручкой. Заварила чай. Плохо заварила — кипятком, сразу, без прогрева. Я потом её научил. А тогда я сидел на матрасе, пил этот кипяток, горький, как полынь, и думал, что ничего вкуснее в жизни не пил.

Она села рядом, поджав ноги, и мы молчали, и чайник остывал на горелке и потрескивал.

— Ну вот, — сказал я, сам не знаю зачем. — Ты, я и чайник.

Она засмеялась. Тем же смехом, что в туннеле, во весь рот.

Восемь лет. Мы прожили восемь лет. Ты, я и чайник.

Теперь — на троих.

* * *

Ладно. Теперь про то, за что я здесь.

Офис «Благо» во Владивостоке. Башня на Светланской, сорок два этажа, стекло и белый камень. Региональное управление. Там сидят люди — человек двести. Ничего не решают, конечно, но там стоят серверы, которые решают за весь Приморский край. Карма, лицензии, благодать, распределение жилья, санация территорий. Всё. Если положить эти серверы, край ослепнет на неделю. Может, на две.

Неделю никого не отправят на Закат. Неделю никого не вызовут на коррекцию. Неделю.

План был мой. Взрывчатка — тоже моя, я её собирал сам, своими руками, по граммам, в подвале на Чуркине. Шестьдесят килограммов в двух рюкзаках, механические таймеры, ни одной микросхемы. Проход — через старый технический коллектор, который не был нанесён на новые карты, потому что его прокладывали ещё люди, а люди вели документацию на бумаге, а бумагу никто не оцифровал. Мы нашли эту схему в архиве у одного старика-метростроевца. Коллектор выводил прямо под серверную, в подвал башни. Охраны там не было — туда некому было ходить.

Дату выбрали со значением. День Последней смены. Тридцать второй годовщины. Ровно в двенадцать ноль-ноль. В то самое время, когда мой отец когда-то опустил последний контейнер.