Рождённый заново

Потом оттянул мне веко, посмотрел зубы, приподняв губу, как смотрят у лошади, и послушал сердце, приложив ухо прямо к груди.

— Руки — сорок. Сердце — сорок. Зубы — пятьдесят, это от плохой жизни, это бывает. А лицо… — Он отступил на шаг и посмотрел на меня с тем удовольствием, с каким смотрят на хорошую картину с чужой подписью. — Лицо как будто взяли поносить у кого-то, кто прожил дольше вас.

— Я его быстро носил.

— Чип?

— Нет.

— Как у покойника, — ласково сказал Доктор, похлопал меня по плечу и вернулся к проигрывателю.

* * *

В рубку к Гордо я попал в ту же ночь. Расплатился иголкой. У Гордо была одна приличная рубашка — белая, с перламутровыми пуговицами, в которой он ходил к невесте, — и под мышкой у неё разошёлся шов. Я зашил его мелким потайным стежком, и Гордо долго водил по шву ногтем и не нашёл, где была дыра.

Невеста была приклеена скотчем к корпусу приёмника: смуглая девушка в розовом, на высоких каблуках, у стойки бара, под неоновой русалкой.

— Кальяо, — сказал Гордо с гордостью. — Она там работает. Я ей плачу, чтобы она меня ждала.

— И ждёт?

— Конечно, ждёт. Я же плачу. — Он посмотрел на меня с жалостью, как на человека, который не понимает простых вещей. — Она честная девушка. Пока я плачу — ждёт. Ты много знаешь честных девушек?

Я знал одну.

— Что слушать будешь?

— Погоду. Приморье.

Гордо поднял тонкие брови, но ничего не сказал. Погонял шкалу через шипение, свист и обрывки чужих голосов, и наконец из динамика ровно, по-русски, заговорил голос, который не принадлежал никому. Машинная погода. Её читают на севере для рыбаков круглые сутки, по кругу, как Мама Лупе крутит свои ранчеры, только без слёз.

«…Приморский край. Ночью минус двадцать шесть — минус тридцать, в горных районах до минус тридцати пяти. Ветер северо-западный, семь — двенадцать метров в секунду. Снег, местами метель…»

При минус тридцати печь в деревенском доме топят дважды за ночь: вечером и часа в три. Иначе к утру вода в ведре у двери берётся коркой. Кто-то должен вставать в три. На двадцать четвёртой неделе наклоняться к топке уже трудно: тянет поясницу, и, если встать слишком резко, темнеет в глазах. Есть ли там кому вставать в три, я не знал. В сквоте Ника спала в двух парах моих носков, и ноги у неё всё равно были ледяные, и всю зиму она грела их об меня и хохотала, когда я вздрагивал.

— Там кто-то есть? — спросил Гордо.

— Снег, — сказал я.

На втором приёмнике, у Гордо за плечом, мигала лампочка открытого канала, и поверх машинного голоса оттуда пробился живой, певучий, с раскатанным «р». Мама Лупе говорила из своей каюты с кем-то очень далёким, быстро и весело, как торгуются за тунца, и из всего я разобрал только два слова. Viejo. Manos.

Старик. Руки.

Гордо протянул длинную руку и выключил второй приёмник, не глядя, как гасят свет в комнате, из которой уходят.

— Это не погода, — сказал он.

Над столом висела бумажная карта, вся в карандаше. Курс «Тощей» шёл от Питкэрна на северо-запад, и на третьи сутки хода линия пересекала черешневую полосу. Спасательный плот на «Тощей» был один — в белой бочке на корме, у контейнера. Срок его проверки истёк в год, когда я родился. Бочки с соляркой для дробилки стояли вдоль правого борта, принайтованные тросом. Девять.

* * *

Вечером двадцать третьего Мама Лупе позвала меня на чай.

Каюта у неё была под рубкой — тесная, жаркая, вся увешанная фотографиями, образками и связками сушёного перца, так что казалось, будто сидишь внутри шкатулки, которую всю жизнь набивал один и тот же человек. Над койкой висел портрет: усатый мужчина в майке рядом с рыбой, подвешенной за хвост. Рыба была длиннее мужчины, и нос у неё был как копьё. Под портретом лежала книжка, разбухшая от воды так, что уже не закрывалась: «El viejo y el mar».

— Папа, — сказала Мама Лупе. — Он её в море брал, потому она такая толстая. Ей море в голову ударило.

Чай она достала из жестяной коробки с драконом. Это был блин — плотный, тёмный, прессованный кругляш размером с тарелку, в рисовой бумаге с красной печатью. Пуэр. Я узнал его по запаху раньше, чем по виду: земля, погреб, сырое дерево, старая кожа.

— С севера. Где я сдаю гранулы, мне платят деньгами, а сверху — чаем. Чай у них лучше денег.

На столик встала бутылка мескаля с червяком на дне, свёрнутым запятой.

Блин я взял сам. Отломил не с края, а из середины: поддел ножом, расслоил, отжал кусок с ноготь большого пальца. Блин был тяжелее, чем выглядел. Я решил, что он отсырел: в этой каюте сохло всё, кроме воздуха.

— Умный, — сказала Мама Лупе. — С краю не берёт. Отец так же ел рыбу: только из середины. Говорил, на краях живёт дьявол.

Я дождался, пока вода зашумит, но не закипит, и залил лист. Первую воду слил сразу, в иллюминатор: первая вода моет лист, её не пьют. Мама Лупе смотрела, как я выплёскиваю её в море, и смеялась беззвучно, одними золотыми зубами.

Чашку она дала мне толстую, белую, с отбитой ручкой.

В сквоте у Ники было две чашки — разные, обе щербатые, одна без ручки. Ника кидала заварку прямо в кипяток, горстью, не глядя, и пила обжигаясь, из той, что без ручки, держа её за бока растопыренными пальцами, как держат птенца, а целую отдавала мне. Я объяснял ей про первую воду. Она слушала, кивала, а в следующий раз опять кидала горстью и хохотала.

Второй настой вышел цвета крепкого рома. Я выпил.

Это был первый чай за двадцать два дня. Он был горький, тёплый, земляной, и от него в груди сначала стало тесно, а потом свободно, как бывает, когда долго держал на руках тяжёлое и наконец поставил.

— Сегодня двадцать третье, — сказал я. — В этот день здесь сожгли «Баунти». В этой бухте.

Мама Лупе отпила мескаля и подумала.

— Умные. Корабль у острова — это соблазн. Пока есть корабль, все смотрят на море. Сожги корабль — и все начинают смотреть на соседей. У нас в Синалоа так женятся. Сначала жгут лодку.

— Бывает наоборот, — сказал я. — Жгут, чтобы нашли.

— Кто так делает?

— Кому надо домой.

Мама Лупе засмеялась в рюмку.

— Тогда жги свой, худой. Ах да, свой ты утопил. — Она постучала ногтем по переборке, как стучат по дереву. — Мой не трогай. Дома ждут?

Я налил третий настой.

— Ждут.

— Тогда пей. Дом далеко.

Через двадцать минут пришла холодная вода.

Мне рассказывали, как это бывает, много раз. Пыль — тёплая ванна. Тишь — холодная вода, как если бы ты вошёл в озеро на рассвете и не остановился. Так и было. Холод начался изнутри, от середины, и пошёл к краям — к пальцам, к губам, к векам, — не больно, а так, как идёт по стеклу иней. Сердце сделало удар — и задумалось. Чашка в руках стала тяжёлой, как тот блин, и я понял, почему он был тяжёлым. Тишь ничем не пахнет и весит как сахар. Сколько его ни ломай из середины — у пропитанного блина нет середины.

— Тише, тише, худой, — сказала Мама Лупе, покачивая мескаль в рюмке. — Сиди. Мама не ест тех, кого поит чаем.

Ноги слушались, но издалека, как слушаются приказа, переданного по цепочке через много людей. Я подумал о лотосе. Отец читал мне это место быстро, почти скороговоркой, как будто боялся на нём задерживаться: товарищи Одиссея съели медовый плод и больше не хотели домой — не забыли дом, а просто расхотели, — и он тащил их к кораблям силой и привязывал под скамьями гребцов.

Привязать меня было некому. Я привязал себя сам — к цифре. Двадцать четыре недели и один день. Цифра была тёплая. Пока я её держал, мне ещё хотелось домой.

Последнее, что я видел, — Мама Лупе наклонилась и аккуратно, двумя пальцами, вынула у меня из рук чашку без ручки, чтобы я её не разбил.

* * *

Холод пришёл раньше света.

Сначала я не знал, что у меня есть тело. Потом узнал по холоду. Холод лежал на мне ровно, со всех сторон, как вода лежит на камне. Потом у самого уха что-то зашуршало — сухо, жестяно, как обёртка от шоколадки, — и я понял, что это я сам: я дышу, и от дыхания шуршит то, во что я завёрнут.

Фольга. Спасательное одеяло, золотое с одной стороны, серебряное с другой.

Я помнил, как меня несли. Обрывками: покачивание, звёзды, ранчера, и у самого моего лица — крошечная Дева Мария на шнурке. Чикито нёс меня бережно, как на празднике несут по улице статую святой.

Над дверью горело табло. Я видел его отражение в рифлёном потолке, перевёрнутое: «+4.0».

Я нашёл пульс на шее — пальцы слушались медленно, как чужие, — и досчитал до минуты. Тридцать восемь. Шесть часов прошли: тишь отпустила, и я вынырнул, как и рассказывали, холодный, пустой и очень спокойный. Спокойствие было хуже холода. Холод хотя бы был снаружи.

— Доброе утро, сэр, — сказали из темноты.

У дальней стены на расстеленных картонках лежала гора. Гору тоже завернули в фольгу, только фольги на неё не хватило: из-под золотого края торчали босые ступни размером с мои ботинки и толстая щиколотка в железном браслете, и от браслета шла цепь к рыму, вваренному в пол. Над фольгой было лицо — круглое, молодое, тёмное, с такими длинными ресницами, что в синем свете лампы от них падала тень на щёки. Вокруг пояса поверх шорт была повязана циновка из пандануса, выгоревшая, перетянутая верёвкой.

— Сейчас утро? — спросил я. Голос шёл медленно, как вода через тряпку.

— Не знаю, сэр. Мама говорит: проснулся — скажи «доброе утро». Даже если ночь. Утро — это когда проснулся.

— Мама Лупе?

— Не эта мама, сэр. — Он подумал. — Моя.

Его звали Сионе. Ему было двадцать лет, он был с Тонга, с острова Вавау, и в контейнере лежал «с тех пор, как пришёл». Сколько дней — не считал: мама говорит, дни считают только в тюрьме. Он не шутил. Он вообще, как я понял за ту ночь, не шутил никогда: каждое слово значило для него ровно то, что значило, и он клал их одно к другому бережно, как кладут камни в стенку без раствора. Циновку он не снимал, потому что мама говорит: перед старшими надо быть одетым как следует. Старшим здесь был я. И Доктор.

Они с дядей вышли на лодке ставить сети, и у лодки умер мотор. Их несло двадцать шесть дней — дядя считал, он был старый и тюрьмы уже не боялся. На двадцать седьмой их подобрала «Тощая». Мама Лупе дала им воды, тортилий и одеяла. Потом пришёл Доктор и увёл дядю.

— Куда?

— На север, сэр. Доктор сказал: дядя поедет на север, лечить больных людей.

Он сказал это с гордостью.

Ботинки мои стояли у двери, рядышком, носками к выходу, как ставят в бане. Под стелькой левого лежал уголок страницы. Игла была на месте, под отворотом. Банки Финча в кармане не было.

Пальцы я согнул, разогнул, согнул. Они не сложились щепотью. Впервые за много лет они не держали иглу — лежали на фольге, как чужие.

Холод звал на дно. Не тянул — именно звал, вежливо, как Сионе, и обещал, что на дне никто никому ничего не должен. Чтобы туда не уйти, я начал читать.

Про себя: вслух не хватало дыхания. Главу о родах, с первой строки. Как считать схватки и когда начинать беспокоиться. Что приготовить заранее: чистую ткань, кипячёную воду, новое лезвие, две нитки. Голова. Плечо. Не тянуть. Никогда не тянуть за пуповину. Ребёнок должен закричать; если не кричит — очистить рот, растереть спину. Ребёнка, родившегося раньше срока, — эту страницу я помнил лучше всех — нельзя оставлять в холоде ни на минуту. Голым на голую грудь матери, к коже, и укрыть обоих сверху, и греть, греть, греть. У Ники была печь. Если там есть кому вставать в три.

Я дочитал до последа и начал сначала.

Пальцы на фольге сами начали отстукивать. Медленно, медленнее сердца. Это была басовая партия, которую Ника когда-то разучивала в сквоте и всё время торопилась: там между нотами надо ждать, дольше, чем кажется правильным, — а ждать она не умела, лупила по струнам раньше времени и хохотала. Я не знал, что это за песня. Я знал только, где в ней надо ждать. Пальцы ждали. Сердце ждало вместе с ними.

Сионе в темноте запел. Тот самый гимн, низко, медленно, держа длинные ноты.

— Мама говорит, — сказал он, допев, — когда холодно, надо петь. Песня греет изнутри.

— Твоя мама умная.

— Да, сэр, — согласился Сионе. — Умнее этой.

Руки — сорок, сказал Доктор. Шьёте. Теперь я понимал, что он смотрел. Руки, которые я выучил по рисункам, чтобы в мае поддержать голову, развернуть плечо и перевязать пуповину в двух местах, Доктор собирался продать отдельно.

* * *

Дверь открылась утром. Я понял, что утром, потому что в щель вместе с тёплым воздухом вполз запах тортилий и первая ранчера нового круга.

Доктор вошёл с проигрывателем под мышкой и термосом в руке. Халат на нём был свежий, выглаженный, с острыми складками на рукавах. Он перевернул ведро, сел на него, как садятся на табурет у постели больного, и долго протирал пластинку рукавом.

— «West End Blues», — сказал он. — Слушайте начало. Только начало. Там его ещё никто не держит.

Игла опустилась. В синий свет, в плюс четыре, вошла труба — одна, без оркестра — и пошла вверх, каскадом, как человек взбегает по лестнице через ступеньку, на самом верху остановилась, огляделась — и пошла вниз, медленно, с достоинством, как спускаются к гостям. Доктор поднял иглу.

— Двенадцать секунд, после которых джаз стал искусством. Человек вышел один и двенадцать секунд играл то, что хотел. Я слушаю это каждое утро. Перед работой. — Он налил из термоса в крышку что-то тёмное, дымящееся и поставил у моей головы. — Ваш чай. Пейте, когда захотите. Вы захотите.

Пошла другая вещь, медленная, похоронная, с трубой, которая шла за гробом и не плакала только потому, что ей было некогда. «St. James Infirmary».

— Был такой француз, Ламетри, — сказал Доктор. — Полковой хирург, как я. Почти как я. Заболел лихорадкой и заметил, что от температуры у него меняются мысли. Горячая кровь думала одно, холодная — другое. Встал и написал книжку о том, что человек — машина, которая сама заводит свои пружины. А умер, съев один целый паштет с трюфелями. Я думаю, он хотел проверить, сколько выдержит машина. Я его за это люблю.

Он поднял свою правую руку, длинную, красивую, и посмотрел на неё против лампы.