Воля теней

Я смотрел на коробку.

— И ещё. — Он ткнул пальцем в журнал на краю стола. — Все наперечёт. По каждой потраченной пуле — письменный отчёт. Куда стрелял, во что попал, результат. Без исключений.

— А если промахнулся?

— Тогда особенно подробно.

Андрей за моей спиной тихо кашлянул.

Я его понимал. Сам думал примерно то же самое: где-то в городе ходят твари третьей категории и, военное положение уже три недели — а где-то в этой системе сидит человек, который придумал отчёт по каждой пуле. Бюрократия — бессмертна. Это почти успокаивало.

Я взял коробку аккуратно, как берут вещи, которые не роняют дважды.

— Вопросы? — спросил оружейник.

— Один. Если они живые — что едят, когда не используются?

Он посмотрел на меня поверх стола. Долго. С выражением человека, которого уже спрашивали это, и ответ ему самому не нравится.

— Не задавай вопросы, ответы которые тебя не касаются.

Андрей за спиной сдержался секунды три. Потом не сдержался — я слышал, как он тихо смеётся в кулак, пока мы шли обратно по коридору. Это был настоящий смех, не нервный, — просто нашёл что-то смешное и взял. Это тоже его способ держаться.

Через два шага он перестал.

Потому что коридор вывел нас в большой цех.

Люди стояли посередине — шестеро, в такой же чёрной форме с алыми нашивками. Смотрели на нас так, как смотрят на тех, с кем скоро идти в одну сторону: коротко, оценивающе, без лишних выражений. Не враждебно. Просто — смотрели.

Это и был отряд.

Наш отряд.

Я остановился на пороге. Подумал: вот оно. Другие стены, тот же запах. Металл, холод, незнакомые люди, которые станут известными быстрее, чем хотелось бы, — потому что здесь узнают друг друга не за ужином и не за разговором, а иначе, по-настоящему, в единственный способ, который не оставляет сомнений.

Громов вошёл следом, встал

— Готовьтесь, — сказал он, убирая папку. — Есть вызов. Проверим вас в деле.

Он сказал это так же, как говорил всё остальное — ровно, без театра. Как будто «проверим в деле» и «проверим документы» для него примерно одинаковые по весу фразы.

Я посмотрел на Андрея.

Он посмотрел на меня.

— Ну, — сказал он, — хорошо, что позавтракали.

УАЗики шли быстро — наш впереди, второй за нами, и Вадим явно не считал нужным притормаживать на поворотах. Я сидел сзади, зажатый между Андреем и одним из новых бойцов — крепким, молчаливым, с татуировкой на шее, которую я не успел рассмотреть. Улицы снаружи были пустыми, как всегда сейчас. Город умел делать вид, что его нет.

Минут через десять мы остановились.

Площадь перед бывшим супермаркетом — большая, открытая, с разбитыми витринами и опрокинутыми тележками у входа. Посередине площади стоял туман.

Не тот туман, что бывает утром над водой. Этот был чёрным и плотным, как будто кто-то набил пространство углём. Он не двигался от ветра, не расплывался по краям — просто стоял, живой, сдержанный, как будто ждал чего-то.

Из него доносился детский смех.

Чистый. Звонкий. Совершенно неуместный здесь и сейчас — именно это делало его невыносимым.

— Чёрт, — прошипел боец с татуировкой. Голос у него стал на тон выше, чем был в машине. — Это «Кукольник».

— Что это? — тихо спросил я у Вадика.

— Потом, — сказал он. — Сейчас увидите сами.

Туман расступился.

Трое детей стояли посреди площади. Бледные — не как больные, а как фарфор, как что-то, у чего под поверхностью нет крови. Лица правильные, почти красивые. И улыбки — растянутые до ушей, неподвижные, как нарисованные.

— Оружие на поражение, — сказал Громов. Спокойно, как «оружие к осмотру».

Один из «детей» дёрнулся.

Рука вытянулась — не как рука, а как то, что притворялось рукой и теперь перестало притворяться. Три метра костяного щупальца с иглой на конце, и игла ушла в бронежилет ближайшего бойца раньше, чем тот успел отреагировать. Хруст. Боец упал на колено, держась.

— Огонь!

Я выстрелил в первого.

«Голодный» патрон работал иначе, чем обычный — не просто удар, а что-то внутри после удара, что-то, что разбирало цель изнутри. Тело первого «ребёнка» разошлось пополам, и оттуда хлынул поток чёрных извивающихся червей — они жили секунды три и рассыпались прямо на асфальте.

Андрей справа ударил из «Кольта» — синяя вспышка, голова второго исчезла.

Громов метнул нож обратным хватом. Третий упал.

Я стоял и смотрел на троих мёртвых — или уже не мёртвых, потому что они никогда и не были живыми в том смысле — и думал, что это было слишком быстро. Три твари, несколько секунд. Так не бывает.

— Слишком легко, — пробормотал я.

— Потому что это не Кукольник, — тихо, сквозь зубы сказал боец с татуировкой. — Это приманка.

Земля под ногами дёрнулась.

Асфальт лопнул — не по трещине, а сразу, широко, как будто под ним не грунт, а что-то живое, которое устало ждать. Щупальца толщиной с бетонный столб вырвались наружу — три, четыре, пять. Одно обвило наш УАЗик. Металл корпуса захрустел — медленно, с чувством, как сминают пустую жестяную банку.

— Андрей, полуразумная! — крикнул я, отпрыгивая.

— Вижу! — он уже катился в сторону, и щупальце ударило туда, где он стоял, оставив в асфальте вмятину.

— Построение три! — Громов не повышал голос, просто говорил так, чтобы слышали все. — Рассредоточиться!

Бойцы разбежались по укрытиям — слаженно, без толкотни. Открыли огонь по основаниям щупалец. Тварь злилась — это чувствовалось в том, как менялся ритм её атак. Обломок смятого УАЗа полетел в сторону стены. Одного из наших накрыло дверью — прижало к кирпичу. Живой, кричит. Это хорошо — кричат живые.

Андрей шёл вперёд пригнувшись, расстреливая основания щупалец, в другой руке топор. С лезвия время от времени срывались серповидные волны .

Я сменил позицию, перезарядил.

— Магазин пуст, — сказал я вслух, больше себе.

Меч был в руке раньше, чем я принял решение его взять.

Я пошёл на тварь.

Движение, уклон, удар — лезвие рассекло щупальце у основания, оставив в воздухе синий след. Из среза хлынула кровь — густая, почти фиолетовая.

Пахло клубникой.

Я остановился на долю секунды — не от страха, просто от абсурда. Тварь размером с дом, полуразумная, с щупальцами толщиной в столб, и пахнет клубникой. Каир хотя бы пах как следует.

Доля секунды — это было лишнее.

Четыре щупальца пошли на меня одновременно с разных сторон. Я просчитывал траектории и понимал, что не успею — математика была простой и неприятной. А потом что-то произошло внутри головы: не голос, не образ — просто знание, которое мне досталось от Амена. Куда сместиться, как развернуть корпус, где будет наименьший урон.

Двадцать процентов успеха. Но это лучше нуля.

От двух я ушёл. Третье перерубил в прыжке.

Четвёртое достало по касательной.

Меня швырнуло в стену. Боль разлилась по рёбрам горячей волной, и на секунду мир стал белым, потом серым, потом вернулся в цвет.

Я сидел у стены и смотрел, как Громов, воспользовавшись тем, что тварь занята нами, подходит к эпицентру — туда, откуда росли щупальца. Он нагнулся над провалом в асфальте и бросил две гранаты.

Взрыв был глухой, подземный. Площадь качнулась.

Щупальца обмякли одновременно — все, разом — и осели, как верёвки, которые перестали тянуть.

Тишина.

Громов стоял у провала, с головы до ног залитый синей кровью. Он посмотрел на неё. Поднял руку, аккуратно провёл пальцем по предплечью. Попробовал на вкус.

Подумал секунду.

— Сладкая, — сообщил он. — Сегодня будет хороший ужин.

Я смотрел на него с земли и думал, что за несколько часов знакомства этот человек уже дважды меня удивил. Это было почти рекордом.

Он обернулся.

— Орлов. Целый?

— Рёбра целые. Остальное уточним.

— Встать можешь?

— Уже встаю.

Он подал руку. Я взял — просто потому что было быстрее, чем без неё.

Громов достал рацию.

— Цель ликвидирована. Группу зачистки и эвакуацию на площадь у «Центрального». — Убрал рацию, вытер нож о брючину. — На сегодня хватит. Завтра в семь, построение. Не опаздывать.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем просто взгляд командира на бойца.

— И ещё. — Он говорил коротко, без вступлений. — Подам рапорт на внеочередное звание. Старшина. Опыт у тебя есть — его нужно передавать.

Я открыл рот.

Он уже отвернулся.

Вот так это и работает в армии: тебя повышают тогда, когда ты только начал понимать, что происходит, и не спрашивают мнения, потому что ответ не важен.

Андрей смотрел на то, что осталось от нашего УАЗика.

Левый борт вдавлен внутрь так, что дверь больше не существовала как дверь. Крыша просела. Колесо смотрело не туда, куда должно.

— И за что она выбрала именно нашу машину, — сказал он с искренней тоской. — Вон их сколько было.

— Случайность.

— Случайность. — Он повторил это с интонацией человека, который в случайности не верит, но аргументов против нет. — Нам новую выдадут?

— Должны.

— Только бы не хуже прежней. Прежняя хотя бы ездила.

Мы побрели к уцелевшему второму УАЗику.

— Я сегодня не с тобой, — сказал я. — К Наташе.

Андрей помолчал секунды две. Ровно столько, сколько нужно, чтобы придумать что-нибудь.

— Удачи на любовном фронте, — сказал он и хлопнул меня по плечу.

Я еле сдержал стон — рёбра отозвались мгновенно.

— Спасибо, — выдавил я.

— Всегда пожалуйста.

«Пежо» стояла там, где я её оставил — перед Каиром, на стоянке у дома. Пыль легла ровным слоем на стекло, но сама машина была цела, что по нынешним временам было уже кое-чем. Клеммы аккумулятора были скинуты, что спасло ее во время прорыва магии. С третьей попытки двигатель завёлся — фыркнул, поворчал и согласился.

Я сидел в провалившемся кресле, которое давно нужно было поменять, и минуту просто не ехал.

Странный день. Первый рабочий день в новом отряде, первый бой в Москве, рёбра ноют, меня повысили не спросив, и я еду к девушке-археологу, которую знаю меньше суток, жить у которой предложила она сама. До Каира у меня была жизнь попроще.

Я тронул с места.

У Наташи на кухне было тепло.

Не показательно уютно, а просто — живое тепло жилого места, где человек действительно живёт, а не изображает жизнь. Артефакты на полках, фотографии с раскопок, запах кофе и чего-то цветочного, которое я не мог идентифицировать и перестал пытаться. Вечернее солнце, добравшееся сюда через один незаклеенный пленкой угол окна, укладывало каштановые пряди её волос в рыжеватые нити.

Она поставила передо мной кружку и убирала руку без спешки, когда я её коснулся.

— В себя пришла? — спросил я.

— Почти. — Она улыбнулась — не наигранно, просто так. — Закопалась в работу. С древними артефактами проще, чем с сегодняшними новостями. Они хотя бы не двигаются.

— Пока не двигаются.

Она посмотрела на меня.

— Ты это серьёзно?

— Нет. Наверное.

Она качнула головой, но улыбка осталась.

— Ты сказал, что из Каира. Я тоже там была — раскопки в пригороде, год назад.

— Серьёзно. — Я наклонился чуть ближе. — Зиккураты видела?

Глаза у неё ожили — тот огонёк, который я заметил ещё вчера в квартире, когда она взяла в руки камень с насечками.

— Ещё бы. Шумеры начали их строить в третьем тысячелетии до нашей эры, ассирийцы потом доработали концепцию. Ступенчатые, огромные — в них есть что-то, что никакая фотография не передаёт. Стоишь рядом и понимаешь, что это строили не для людей. Для чего-то выше.

— Говорят, у нас в Империи тоже что-то похожее есть. Если хорошо поискать.

— Зиккуратов в классическом смысле нет. Но скифские курганы — похожая концепция. Связь места с небом, обожествление точки на земле.

Я достал снимки — те, что сделал в Каире, у структуры в пустыне. Положил на стол.

Она наклонилась. Плечо коснулось моего — легко, не намеренно.

От неё пахло кофе и теми самыми цветами, которые я никак не мог опознать.

— Вот, — сказал я. — Дюны и посередине — рукотворная гора.

— Ого. — Она взяла снимок. — Конструкция похожа, да. Но я никогда не слышала об этом сооружении в той части пустыни. Откуда оно?

— Местные бедуины не говорят о нём. Считают проклятым. Пропадают там люди.

Она подняла бровь.

— И ты полез.

— Я в проклятия не верю.

— Угу, — сказала она с интонацией, которая означала «это объясняет многое». — А что с курганом? Ты спрашивал про скифские.

— Есть один в Крыму. Интересное место, если верить описаниям.

— В Крыму? — она на секунду задумалась. — Знаю, о каком ты. Добраться сейчас будет сложно.

— Ну я туда пока и не собираюсь. — хотя в голове все гуляла мысль, печатей было девять. Столько же артефактов и просто необходимо найти остальные. Если один мой обладал такой силой, другие тоже должны не уступать первому.

Она покачала головой. В уголках губ — то, что не совсем улыбка, но близко.

— Знаешь, для человека, который «просто увлекается» — ты слишком целеустремлённый.

— Это комплимент?

— Считай так. — Она отпила кофе. — По крайней мере со скучными сейчас точно не выжить.

Я рассказал ей про вчерашнего Артура. Коротко, без деталей, которые не нужны — взорванная дверь, артефактные ножи, ушли.

Она слушала внимательно. Не охала.

— Живи пока у меня, — сказала она, когда я закончил. — Комната пустует всё равно. И одной стало страшновато — за окном бродит непонятно что, а ты хотя бы знаешь, как с этим непонятным работать.

Я посмотрел на неё.

Она смотрела на меня прямо, без заигрывания — просто практично, как человек, который привык решать проблемы по мере их поступления и не видит смысла усложнять.

— Ладно, — сказал я.

— Вот и договорились. — Она встала за второй кружкой. — Кофе ещё?

За окном темнело. Где-то вдалеке прошла техника — привычный уже гул, растворился между домами.

Я думал о том, что утром был инструктаж, потом «Кукольник» и тварь под землёй, потом рёбра о стену, потом повышение без спроса, и вот теперь — тихая кухня, кофе и человек напротив, который так мило говорит о шумерах

— Кофе, — сказал я. — крепкий.