Воля теней

Максим Тихонов

Воля теней

Введение

Бакки трясло. Не от страха — страх это когда хотя бы понимаешь, что происходит. Это была другая дрожь: мелкая, бесконтрольная, та, которую не остановить, сколько бы ни сжимал зубы. Три недели. Всего три недели — а казалось, что прошла целая другая жизнь.

Той ночью небо резали молнии — не обычные, ветвящиеся, а хирургически точные. Будто кто-то вспарывал небосвод скальпелем. После каждого разряда оставался слабый фосфоресцирующий след, который не гас три, может четыре секунды. Потом техника встала. Рации хрипели — и замолчали. А потом пришли они.

«Оборотни» — кто придумал это слово, Бакки не знал. Просто однажды услышал , и оно прилипло. Двухметровые, в доспехах цвета обожжённого обсидиана, Кожа — оранжевая, — местами чернела и пузырилась. Их глаза... Он старался в них не смотреть. Оранжевое пламя, живое и холодное одновременно. Пули рикошетили от их защиты, пробивал только крупны калибр. В ближнем бою один мог раскидать пятерых без видимых усилий — не ревя, не напрягаясь. Почти лениво. И радиация. После каждого столкновения выжившие жаловались на жжение изнутри. Через день — кровь. Через три — отказывали органы. Медики называли это «острым лучевым поражением», но никто из них не верил, что понимает, что это такое на самом деле.

— Имперские держатся дольше всех, — прошипел Бакки, вжимаясь спиной в кирпичную кладку, плечом к плечу с Ридли. — Слышал, закрепились в катакомбах под старым арсеналом. Бункеры ещё довоенные, глубокие...

Голос сорвался. Он и сам не знал, зачем это говорит. Может, просто чтобы не молчать.

Солдаты Российской империи были другими. Он видел это своими глазами — не слышал, не читал, а видел. Раненый имперец с перебитыми ногами, не способный встать, дотянулся до автомата и отстреливался, пока не кончились патроны. Потом зубами выдернул чеку гранаты. Успел положить троих. Это не было геройством в том смысле, к которому Бакки привык по фильмам — это было что-то более тихое и страшное. Как если бы человек просто делал то, что считал единственно возможным. Без колебаний.

Но даже их рубежи теперь трещали.

— Чёрт меня дёрнул, — сказал он сквозь зубы — тихо, себе под нос. — Чёрт меня дёрнул подписать этот контракт.

Ридли не ответил. Что тут скажешь.

Что-то тяжёлое врезалось в землю в двух метрах — не взрыв, а удар, глухой и массивный, как если бы уронили бетонный блок. Пыль. Осколки кирпича по шлему.

— Рассредоточиться! — Бакки уже бежал, зажав «Винчестер» обеими руками. — Перебежка к северным руинам! По одному, прикрывайте!

Они бежали вверх по склону. Не тактически, не организованно — просто бежали, потому что внизу было хуже. Камни, корни, скользкая грязь после недавнего дождя. Кто-то упал, поднялся, продолжил. Дышать было тяжело — не от бега, а от этого запаха горелого металла, который они тащили за собой с каждого боя. С каждого дня.

Сзади — смех. Не человеческий. Что-то среднее между скрежетом лезвий и глухим кашлем. Они не спешили.

Первым встал Саймон.

Просто остановился посреди подъёма — резко, как будто налетел на невидимую стену. Руки на коленях. Дыхание рваное, с присвистом.

— Сэр. — Он поднял голову. Лицо в темноте серое, как штукатурка. — Идите. Я задержу их. Дам вам время.

— Саймон. — Капитан взял его за плечо. — Вставай. До гребня ещё триста метров.

— И что там? — Саймон не повысил голос. Просто смотрел — устало, почти без выражения. — Там что-то есть?

Никто не ответил.

— Блокпосты Французской империи — вон. — Он кивнул в сторону долины, где в дыму мигали огни. — Они же нас и расстреляют. За отступление. — Потом повернул голову в другую сторону. — А там —Российская империя. — Пауза. — Так куда мы идём?

— Саймон, слушай меня...

— Я не ною. — Он поправил ремень автомата — спокойно, деловито. — Я просто... устал. Давно уже. — Щёлкнул затвором. — Идите, Капитан.

Капитан стиснул зубы так, что заныло в висках.

Саймон выпрямился. Посмотрел на него — не по-уставному, без формализма — так, как смотрят на кого-то, когда знают, что это в последний раз. Потом отдал честь — криво, не по уставу — и развернулся лицом к склону.

Капитан развернулся и побежал дальше. Отряд двинулся за ним.

Первый выстрел прозвучал через тридцать секунд.

Смогу ли я? Как он?

Бакки бежал и думал об этом. Пот заливал глаза, ноги ниже колен перестали чувствоваться — только механические удары подошв о землю. В ушах ещё стояло: Я устал, сэр.

Взрыв ударил сзади — не грохот, а что-то низкое, нутряное, от которого земля качнулась под ногами.

Потом — тишина. Стрельба прекратилась.

Он не оглянулся. Знал, что там.

Смогу ли?

— Три километра, — сказал он вслух, не зная, кому. — Южнее. Там американцы. Держатся.

Говорил это как заклинание. Или просто чтобы ноги продолжали двигаться.

Ферма появилась из темноты неожиданно — сначала силуэт разрушенного сарая, потом запах. Бакки узнал его раньше, чем увидел что-либо. Медный, тяжёлый, чуть сладковатый. Он уже встречал его раньше.

Потом разглядел пики.

Ржавые металлические пруты, вкопанные в землю. На каждом — голова. Лица застыли по-разному: у кого-то рот открыт, у кого-то — нет. Глаза у всех одинаковые. Пустые, но не спокойные.

Тел не было.

Он упал на колени, и его вырвало — быстро, резко, без предупреждения. Потом просто стоял на четвереньках и дышал. Земля под ладонями была холодной.

Никто из отряда не сказал ни слова.

Не сговариваясь, они заняли позиции среди развалин.

Охотники вышли из-за деревьев не спеша. Шли широко, открыто, как будто у них было всё время мира. Их клыки блестели в темноте, покрытые чёрной слизью. Глаза — алые, почти красивые. Они знали, что мы в западне. И наслаждались этим.

И тут — звук. Низкий рёв турбин, который Бакки почувствовал не ушами, а грудной клеткой.

Вертолёт. Матово-чёрный, тяжёлый, незнакомой конструкции. На борту — орёл. Американский флаг.

— Десять минут, — прошептал Бакки. Он сам не заметил, что сказал это вслух. — Просто десять минут.

Из открытого люка уже свисала верёвочная лестница.

Один из охотников поднял арбалет — массивный, покрытый рунами, с тетивой из чего-то, что реагировало на свет. Механизм взвёлся с тяжёлым щелчком.

Стрела вылетела — и на лету превратилась. Огненная птица с крыльями из живого пламени, она летела не по прямой — летела, как птица, с подъёмом и разворотом.

Потом — вспышка. Удар воздуха. Дождь из металла и горящего топлива.

Лестница горела, падая.

— Как иронично, — хрипло сказал Бакки — не смеясь, просто констатируя. Посмотрел на нашивку у себя на рукаве. Орёл. — Как же иронично.

Арбалеты выстрелили снова. Стрелы долетали до цели — и из них выплёскивались тени. Волки из синего огня. Медведи, оставлявшие на земле следы инея. Что-то с крыльями и клювом из отполированного металла. Они врывались в отряд — беззвучно, почти деловито.

Болт пробил бронежилет. Бакки почувствовал это как удар кулаком изнутри — резкий, короткий. Упал на спину.

Небо было тёмным, но облака... облака были другими. Серо-синие, почти перламутровые в отблеске горящего вертолёта. Они медленно двигались куда-то.

Странно, — подумал он. Красивые всё-таки.

И больше ничего не подумал.

Глава 1 возвращение домой

Каир всё ещё горел.

Не весь, и не так сильно, как ночью, но огонь не ушёл до конца — он просто переселился куда-то вглубь, под завалы, в подвалы заброшенных домов, в трещины старых стен, которые помнили ещё другие войны и другие пожары. Дым над городом был не чёрный и рваный, как в бою, а серый, ровный, почти спокойный — такой бывает, когда что-то горит уже не от ярости, а по инерции. Просто потому, что ещё не остыло.

Я смотрел на него с пригорка и думал, что победа пахнет именно вот так. Гарью, кровью, которую не успели отмыть с камня, горячим металлом и сырой землёй, которую перекопали так глубоко, что в неё теперь можно было, не торопясь, укладывать мертвецов.

Лагерь позади жил своей утренней жизнью — той медленной, скрипучей, как несмазанное колесо, жизнью, которая всегда наступает после большого боя. Люди двигались без спешки, потому что спешить уже было некуда. Несли воду. Чинили снаряжение. Один солдат, молодой, с повязкой через всё лицо, сидел у палатки и перебирал патроны — считал, раскладывал, снова считал, будто никак не мог поверить, что патроны ещё есть и он сам ещё есть тоже. Где-то в дальнем конце лагеря пел негромко кто-то один. Слов не разобрать. Просто мотив, монотонный, почти колыбельный.

Костёр напротив меня давно потух.

Только серая горка пепла, в которой ещё угадывались угли, если смотреть внимательно. Я сидел на снарядном ящике, меч поперёк колен, и не торопился никуда. Голова была пустая. Не в плохом смысле — просто ненадолго опустела от всего того, что в неё набилось за последние недели, и сейчас просто стояла тихо, как вода в стакане, которую перестали трогать.

Андрей появился сзади, плюхнулся на второй ящик с такой основательностью, будто собирался тут жить.

— Кофе нет, — сообщил он.

— Знаю.

— Зато есть вот это. — Он протянул кружку с чем-то горячим. Цвет у жидкости был неопределённый, запах тоже.

— Что это?

— Не спрашивай. Горячее и горькое — уже хорошо.

Я взял кружку. Сделал глоток. Он был прав — горькое.

Мы помолчали. Это было нормальное молчание, не тяжёлое. Мы умели молчать вместе, когда говорить особо нечего, а быть рядом нужно.

- Амен мертв, Повстанцы ушли, — продолжил Андрей. — Ночью. Через реку, судя по следам. Организованно, без паники. Просто исчезли.

— Все?.

— Нет. Часть перехватили ещё ночью. Остальные... — Он пожал плечами. — Ветер в поле.

Я кивнул.

Это тоже было частью победы, которая пахла дымом. Мы удержали город. Мы выбили основной костяк, сломали им план, отстояли лагерь и гражданских. Это правда. Но часть повстанцев ушла, и я не знал, где они сейчас, куда уходят и что несут с собой: злобу, страх, задание, или всё вместе. Такие вещи редко заканчиваются чисто. Почти никогда.

— Город будет восстанавливаться, — сказал Андрей, словно читая мои мысли. — Османские части уже в трёх кварталах. Видел, как они разворачивают полевые госпитали и раздают хлеб. Порядок будет.

— Нам в этом порядке делать нечего.

— Именно. — Он посмотрел на меня. — Домой?

— Домой.

Он хмыкнул. Не радостно, не грустно — просто как человек, который ожидал именно этого слова и рад, что оно наконец прозвучало.

Я опустил взгляд на меч.

Новый. Я всё ещё продолжал так называть его мысленно, хотя он уже потерял этот статус вчерашнего боя, я к ниму быстро привык, а на рукояти успела появиться потёртость там, где я привык держать. Но называть его как-то иначе я пока не мог. Нужно было дать имя этому мечу. Почему-то мне казалась это правильным.

Он был странным.

Тихим — вот это слово, точнее не придумаешь. Старый меч всегда был как живой. А этот молчал. Просто лежал в руке, не требовал ничего, не тянул ни в какую сторону. Обычный кусок металла, если смотреть со стороны.

Но когда дело доходило до дела — он резал магических существ так, будто они были сделаны из бумаги. Не с усилием, не с затратой какой-то особой силы, а просто — взмах, и нет твари. Быстро, точно, без следа. В точности как мой старый меч.

Я провёл пальцем по лезвию. Холодное. Ровное. Тихое. Ладно. Разберёмся.

— Капитан Алексей.

Голос был незнакомый — отчётливый, с акцентом, в котором смешивались несколько языков сразу.

Я поднял голову.

К нашему костру шёл человек в форме — той самой, которую я уже научился узнавать: османские полевые офицеры носили тёмно-зелёное с золотым кантом на воротнике. Этот был высокий, сухой, с коротко стриженой бородой и взглядом человека, который давно привык командовать и при этом не тратить на это лишних слов. За ним шли двое адъютантов, но на шаг позади — не как охрана, а как тени.

— Капитан Рашид, — сказал он, когда подошёл, и коротко кивнул.

Я встал. Андрей тоже.

— Я слышал о вас, — продолжил Рашид, переходя на сносный русский. — Слышал достаточно, чтобы приехать лично.

Он оглядел нас без лишних церемоний — прямо, оценивающе, как смотрят на людей, о которых сложили мнение заочно и теперь проверяют, совпадает ли оно с реальностью.

— Повстанцы уничтожены как организованная сила. Город освобождён. — Он чуть помолчал. — Это ваша работа в том числе. Его Превосходительство Герцерг Каира передаёт вам благодарность лично.

— Герцерг жив? — спросил Андрей.

— Жив. Был эвакуирован в начале конфликта. Сейчас возвращается. — Рашид выразил что-то похожее на сухое удовлетворение. — Он просил передать: когда банковская система города будет восстановлена, финансирование вашей группы будет предоставлено в полном объёме. С надбавкой.

— Когда это примерно? — уточнил я.

— Месяц, может два. Город нужно поставить на ноги.

Я кивнул. Деньги — хорошо. Но сейчас это было не самое важное.

— Нам нужна эвакуация, — сказал я. — В Российскую Империю. Люди, снаряжение.

Рашид не удивился.

— Мы ожидали этого. — Он сделал знак адъютанту, тот шагнул вперёд и протянул небольшой сложенный лист. Рашид развернул его, взглянул коротко. — Грузовой вертолёт. Недавно отремонтирован, проверен механиком. Готов завтра утром. Маршрут — до северного побережья Российской империи, дальше уже ваша территория. Решать будете сами.

—Спасибо, капитан.

Рашид снова кивнул. Развернулся и ушёл так же, как пришёл — без лишних слов, ровным шагом, с адъютантами в полушаге позади.

Андрей проводил его взглядом.

— Приятный человек, — сказал он. — Слов мало, по делу.

— Ценное качество.

— Согласен. — Андрей потянулся. — Значит, завтра утром?

— Завтра утром.

Гарзог появился оттуда, откуда не ждали, — из-за правого плеча, бесшумно, как всегда. Я уже привык, что валторийцы не подходят, а просто оказываются рядом. Если когда-нибудь вернусь домой и кто-то подойдёт ко мне со спины с нормальным шагом, я, наверное, даже удивлюсь.

Высокий, широкоплечий, в своей серо-коричневой накидке, которая никогда не выглядела ни чистой, ни грязной — просто своей. Лицо закрытое, как почти всегда. Но глаза — прямые, без лишнего.

Он остановился у пепелища костра и долго на меня смотрел. Потом сказал:

— Слышал, уходишь.

— Да.

Молчание. Не тяжёлое. Просто пауза, которую он заполнял по-своему.

— Я видел разных людей в бою, — произнёс он наконец. — Тех, кто воюет за деньги. За страх. За приказ. За злобу. — Он помолчал. — Ты воевал за тех, кто рядом. Это другое.

Я не ответил сразу. Не потому что не знал, что сказать, — а потому что это было точно.

— Спасибо, Гарзог.

— Не благодари. — Он покачал головой. — Я говорю то, что есть. — Ещё пауза. — Ты свой. Для нас. Запомни это.

— Запомню.

— Если попадёшь в беду — и нас не окажется рядом — скажи любому валторийцу, что ты друг Гарзорга, они помогут.

Это звучало не как обещание. Как факт. Просто информация о том, как устроен мир.

Он снял с запястья кожаный шнур с медным диском — маленьким, плоским, с выбитым на нём знаком. Не орнамент, не украшение. Что-то между меткой и словом, которое не переводится на другой язык. Протянул мне.

— Знак слова. На удачу.

Я взял. Диск был тёплым, лёгким, убрал его в нагрудный карман.

Гарзог посмотрел на меня ещё секунду, кивнул — коротко, как Рашид, но совсем по-другому, по-своему — и ушёл. Не оглянулся.

Андрей помолчал.

— Мне кажется, тебя только что приняли в клан, — сказал он.

— Не знаю. Время покажет.

Он почесал затылок и ничего больше не сказал. Иногда это была лучшая реакция.

Сборы заняли два часа. Не потому что было много вещей — потому что когда долго жил налегке, даже немного кажется много. Я проверил снаряжение, упаковал то, что ещё работало, выбросил то, что уже нет. Меч повесил на пояс последним. Потом попросил машину.

Рашид выделил старый армейский джип с водителем. Я назвал адрес гостиницы. Андрей посмотрел на меня странно.

— Гостиница? Мы же уже собрались.

— Там кое-что осталось.

— Что?

— Вещь.

Он сощурился. Андрей всегда щурился, когда начинал угадывать.

— Оружие? — предположил он.

— Нет.

— Документы?

— Нет.

— Деньги?

— Нет.

— Тогда что там у тебя могло остаться?.. — Он думал на ходу, пока мы загружались в джип. — Дневник? Нет, ты не пишешь дневников... Фотографии? Медикаменты?.. Что-то личное?

Джип тронулся. За окном поплыли улицы Каира — серые, местами разрушенные, но уже живые: где-то подметали, где-то вытаскивали из-под завалов доски, где-то просто стояли у стен и смотрели, как утро продолжается без войны.

Я помолчал немного.

— Корона, — сказал я.

Андрей повернул голову.

— Что?

— Корона. Та, которую я нашёл в катакомбах. Я оставил её в номере.

Тишина длилась ровно три секунды.

— Подожди, — сказал Андрей. — Ты нашёл древнюю корону в катакомбах, взял её с собой, прошёл с ней через несколько боёв, добрался до гостиницы и... оставил в номере?

— Ну да.

— Потому что?

— Потому что в бою она мешала. Тяжёлая.

Андрей медленно закрыл глаза. Медленно открыл.

— Лёша, — сказал он с интонацией человека, который изо всех сил держится, — ты понимаешь, что нормальные люди кладут в номере ключи от машины и телефонный зарядник?

— Я оставил и зарядник.

— Я и не сомневался. Но короны — это обычно не забывают! Короны — это носят на голове, прячут в сейф, вывозят в бронированных машинах, а не—

— Я вернусь и возьму.

— Ты её мог потерять!

— Не потерял.

— Ты не знаешь, что с ней!

— Андрей, — сказал я спокойно. — Война. Всем плевать на раздолбанный номер гостиницы.

Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел в окно. Потом опять на меня.

— Корону, — повторил он медленно. — Ты оставил в гостинице. Как шляпу.

— У меня нет шляпы.

— Лёша.

— Что?

— Если когда-нибудь напишут книгу про этот поход, — произнёс он с торжественностью человека, делающего важное заявление, — я лично прослежу, чтобы эта история в ней была.

— Хорошо.

— С подробностями.

— Договорились.

Он ещё некоторое время смотрел на меня с видом человека, который не знает — смеяться или печалиться. Потом всё-таки начал смеяться. Тихо, но по-настоящему — так, как смеются, когда напряжение последних недель наконец находит себе выход в чём-то совершенно несерьёзном.

Водитель покосился на нас в зеркало и снова уставился на дорогу.

Гостиница выжила.

Трещина по фасаду, несколько разбитых окон на втором этаже, и следы сажи там, где горело что-то соседнее. Но стоит. Я поднялся на свой этаж, открыл номер.

Всё было на месте.

Зарядник на тумбочке. Смятое одеяло. Недопитый стакан воды, которому уже несколько недель — он высох почти до дна.

И на столе, Рюкзак в котором была корона.

Я взял её, развернул, посмотрел секунду. Металл потемнел. Камни в оправе — холодные, тусклые, будто ждали. Я снова завернул, убрал в рюкзак поверх остального.

Постоял у окна.

Отсюда был виден кусок города — крыши, по которым я убегал отсюда. Дым вдали, маленькие фигуры людей на улице внизу. Обычная жизнь, которая, несмотря ни на что, продолжается. Всегда продолжается.

Я подумал об Амене. И нашей с ним битве.

Подумал о Гарзоге и его медном диске.

Подумал о новом мече, который тихо молчи. Точно назову его Тихим.

Подумал о том, что Российская Империя сейчас — это не возвращение. Это следующая глава. А что в ней будет, я пока не знал.

Подобрал зарядник, от телефона который вряд ли можно починить. Да и спутников нет. Как сказал капитан все уничтожены в ночь катастрофы. Застегнул рюкзак, вышел из номера.

Андрей ждал внизу, у машины. Увидел меня, увидел рюкзак.

— Нашёл?

— Нашёл.

Он покачал головой с видом человека, который принял это как данность.

Мы сели в джип. Водитель тронулся.

Аэропорт был в получасе езды.

Я смотрел в окно на город, который мы спасли и который уже не нуждался в нас больше — хорошая позиция для отступления, когда тебя уже не нужно здесь, значит сделал то, что должен был. Я думал о том, что каждый раз, когда мир возвращается к чему-то похожему на нормальность, ты сам уже немного другой. Я чувствовал себя целым. С трудом я вернул частички своей души у этого проклятого меча. Который я так хорошо чувствовал рядом с собой в другом пространстве. Или где он прятался когда я его развеивал, так и не понял.

Мы ехали домой.

Вертолёт был рабочей лошадью, а не транспортом для людей.

Это чувствовалось сразу: металлические скамейки вдоль бортов, грубые ремни безопасности, пол в пятнах масла и чего-то тёмного, что лучше было не идентифицировать. Никаких кресел, никаких иллюминаторов с нормальным обзором — только два маленьких округлых стекла по бокам, мутных, с трещинкой на левом. Гул моторов стоял такой, что говорить приходилось громче обычного или не говорить вовсе.

Нас было семнадцать человек.

Я не считал специально — просто прикинул, пока рассаживались. Шестеро наших. Трое раненых из гражданского госпиталя — мужчина средних лет с перевязанной головой, молодая женщина, которая держала руку на перевязи и смотрела в пол, и пожилой врач с маленьким саквояжем, который, кажется, не выпускал из рук ни на секунду. Остальные — гражданские, кто как: семья с двумя детьми, один из которых спал прямо на матери, завёрнутый в её куртку, двое мужчин в гражданском, которые переглядывались и молчали, пожилая женщина в чёрном, которая сразу достала чётки и начала перебирать их беззвучно.

Рашид лично проводил нас до борта. Пожал руку. Ни одного лишнего слова.

Дверь задраили. Моторы взяли выше.

Каир пошёл вниз.

Я смотрел в иллюминатор, прижавшись щекой к холодному металлу рамки. Сначала был виден аэропорт — бетон, техника, маленькие фигуры в форме. Потом пошли крыши. Улицы, которые сверху выглядели совсем иначе, чем когда ты по ним шёл ночью с оружием. Просто узоры. Линии. Светло-серое и тёмно-серое.

Дым был виден долго.

Не весь город горел — я уже знал это, — но несколько точек ещё тлели, и с высоты их было хорошо видно: тонкие столбы, которые ветер сносил на восток. Я смотрел на них, пока они не превратились в ничто, пока сам Каир не стал просто пятном цвета на карте, а потом и пятно пропало, и под нами осталось только небо и земля.

— Смотришь? — сказал Андрей.

— Смотрю.

— И что видишь?

Я подумал.

— Город, который остался.

Он кивнул.

Мы замолчали. Это было нормально — молчать под рёв двигателей, когда земля уходит вниз и тебе пока не нужно никуда идти и ни за кем следить. Просто сидеть. Просто лететь. Это был странный вид отдыха, к которому я не совсем привык, но сейчас принял без возражений.

Женщина с чётками всё перебирала их, не останавливаясь. Беззвучно, но губы чуть двигались. Я не знал, на каком языке она молится и кому, но что-то в этом движении — ровном, механическом, очень живом — успокаивало само по себе.

Маленький ребёнок, тот, что был завёрнут в куртку, зашевелился. Мать крепче прижала его, не просыпаясь сама. Рядом с ней сидел мужчина — видимо, отец — и смотрел прямо перед собой в ничто с таким видом, будто ещё не отпустило, ещё не поверил, что это всё. Что можно просто сидеть и лететь.

Я его понимал.

Один из двух молчаливых мужчин в гражданском вдруг зажал лицо ладонями. Не громко. Почти беззвучно. Плечи чуть дёрнулись. Его сосед не повернулся — просто положил руку ему на спину и держал так, не говоря ничего.

Андрей это тоже заметил. Отвёл взгляд — деликатно, по-своему.

— Слушай, Лёха, — сказал он через некоторое время, уже тише, наклонившись ближе чтобы гул не съел слова. — А вдруг там тоже всё поменялось? Вдруг мы прилетаем, а там... ну, ты понял.

— Понял.

— Нет, я серьёзно. Мы тут полтора месяца. Это немало. Мало ли что.

— Мало ли, — согласился я.

— И что? Тебя это не беспокоит?

Я подумал по-настоящему, прежде чем ответить. Беспокоит — слишком простое слово для того, что было внутри. Что-то беспокоит, что-то нет, что-то просто ждёт, когда доберёшься и посмотришь сам.