Воля теней

— Это мы узнаем только когда сядем, — сказал я.

Андрей помолчал.

— Философски, — заключил он.

— Практично.

— Это одно и то же, когда ответа нет. — Он откинулся назад, прикрыл глаза. — Ладно. Буду надеяться на лучшее. Как обычно.

— Ты всегда так говоришь.

— И почти всегда ошибаюсь. Но хоть настроение хорошее.

Я не ответил, но почти улыбнулся.

За иллюминатором было только небо. Чистое, высокое, без единого облака — будто кто-то специально убрал всё лишнее, чтобы между нами и горизонтом ничего не мешало. Земли уже не было видно, только туманная полоса где-то очень далеко внизу.

Я думал о доме.

— Лёха, — сказал Андрей, не открывая глаз.

— Что?

— Ты когда последний раз нормально спал?

Я подумал.

— Не помню.

— Я тоже. — Пауза. — Спи.

— Мы летим.

— Ты не за штурвалом.

Это было разумно.

Я нашёл какое-то относительно удобное положение — насколько позволяла металлическая скамейка и ремень безопасности, — прикрыл глаза и подумал, что вряд ли засну.

Гул двигателей не прекращался, ровный и глубокий, как чужое дыхание.

Я уснул раньше, чем успел это осознать.

Во сне не было ничего — ни боя, ни голосов, ни темноты под Каиром. Просто тишина, которая давно мне не давалась наяву и которую я взял долгом — коротким, на несколько тысяч метров высоты, над чужой землёй, летя домой.

Иногда этого достаточно.

Человек на переднем сиденье так и не обернулся.

Просто сидел, смотрел вперёд, и я успел заметить только: пожилой, короткая стрижка с сединой, прямая спина человека, который привык держаться именно так — не из гордости, а по привычке, вбитой когда-то давно и оставшейся навсегда. Он не говорил. Водитель тоже молчал.

Мы выехали с аэродрома через КПП, и начались окраины.

Я смотрел в окно.

Москва всегда была такой на подъездах — серой, промышленной, бесконечной. Длинные заборы вдоль дороги, трубы, коробки складских корпусов, потом жилые девятиэтажки, плотные, одна за другой. Всё это было знакомо. Я видел это раньше много раз и мог бы смотреть не думая.

Но что-то было другим.

Я не сразу понял что — просто почувствовал сначала. Потом увидел первый блокпост.

Бетонные блоки поперёк второстепенной дороги, четверо солдат в полной экипировке — не двое, четверо, — легковая остановлена, офицер проверяет документы. Обычная сцена, если не знать, что три месяца назад таких блокпостов на этой дороге не было. За солдатами стоял бронетранспортёр. Не показательно, не для вида — просто стоял, развёрнутый башней к лесополосе вдоль дороги. Как будто лес был потенциальным противником.

Я посмотрел на лес.

Тёмный, плотный, мокрый. Обычный. Но у крайних деревьев было что-то — я скорее почувствовал, чем увидел. Тень, которая не совпадала с тем, откуда шёл свет. Потом она пропала, и я не был уверен, что вообще что-то видел.

— Андрей, — тихо сказал я.

— Вижу, — ответил он так же тихо.

Значит, не почудилось.

Дальше пошло хуже.

У путепровода, под эстакадой, лежало что-то на обочине. Накрытое брезентом, наспех, не по-казённому аккуратно — просто набросили и поставили рядом двух солдат, которые смотрели в разные стороны с оружием наготове. Наша машина притормозила в объезд, и я успел увидеть из-под края брезента: рука. Мужская, в гражданском рукаве. Неестественно вывернутая.

Водитель смотрел вперёд. Ни слова.

Андрей не пошутил.

Это было красноречивее любых слов — Андрей всегда шутил, когда нервничал, это была его стратегия против любого давления. Но сейчас он просто сидел, смотрел и молчал.

Мы проехали дальше — туда, где начинались жилые кварталы. На тротуаре мало людей для утреннего часа. Те, кто были, шли быстро, не останавливаясь. Никто не смотрел по сторонам дольше, чем нужно. Просто двигались из точки А в точку Б, как будто улица была маршрутом, а не местом, где можно задержаться.

Потом я увидел дым.

Не вдали — относительно близко, за жилыми домами, в двух-трёх кварталах. Густой, чёрный, поднимался столбом. Что-то горело не первый час — такой дым бывает, когда пожар уже не тушат, а только сдерживают. Или просто ждут, пока догорит.

Растяжка над дорогой: «Военное положение. Соблюдайте комендантский час. Будьте бдительны.»

— Лёха, — тихо сказал Андрей.

— Вижу.

— Это когда всё это...

— Не знаю.

Он замолчал.

Потому что ответа не было, и мы оба это понимали.

Мы уехали в одну страну, а вернулись в другую. Не в другое государство — в другое состояние. Когда город начинает так жить — тихо, настороженно, с оружием на каждом втором углу и брезентом на обочинах, — это значит, что что-то уже произошло. Не началось, не готовится — уже идёт.

Дома тоже война.

Я вспомнил тень у деревьев.

— Вы давно не в стране? — произнёс человек с переднего сиденья.

Голос был негромкий, ровный. Без вопросительной интонации.

— Полтора месяца, — сказал я.

— Многое изменилось.

— Вижу, — сказал я. — Когда это началось?

Пауза. Машина объехала ещё один блокпост — этот прямо на центральной улице, с двумя БТР по бокам.

— Постепенно, — сказал он. — Сначала ночью небо расчертила молниями и свет пропал. Вместе с ним и связь. Появились первые погибшие. В больницах, аварии на дорогах. Падали самолеты. Потом начали пропадать люди единичные случаи. Потом перестали быть единичными, в городе стали открыто бродить неизвестные науке животные. Пули их почти не брали. — Он помолчал. — Военное положение объявили три недели назад.

— Хищники? Сейчас их нету ? — спросил я прямо.

Он повернул голову — самую малость, не обернулся, просто дал понять, что вопрос его не удивил.

— После активных боевых действий и частых военных патрулей в городе стало немного безопаснее.

- То есть сейчас на улицах спокойно?

- В некоторых кварталах. - Другие опечатаны.

Андрей рядом тихо выдохнул.

Не от страха — от того, что худшее предположение оказалось верным. Я его понимал. Когда долго работаешь в поле, начинаешь различать два вида плохих новостей: те, что застают врасплох, и те, которых ждал, но всё равно надеялся, что ошибаешься. Второй вид всегда хуже.

— Какие кварталы опечатаны? — спросил я.

— Юго-восток преимущественно. Часть севера. — Он помолчал. — Там были самые высокие потери в первые дни. Сейчас периметр держится, но внутрь не заходят.

— Совсем?

— Совсем.

Я смотрел в окно.

Мы как раз проезжали мимо длинного забора — свежего, металлического, явно поставленного не для красоты. Поверху шла колючая проволока. Через каждые тридцать метров — фонарь, мощный, промышленный, не городской. За забором ничего не было видно, только верхушки домов — обычные панельные девятиэтажки, тёмные окна, ни движения.

— Пули их не берут, — повторил я вслух то, что он сказал раньше. — Совсем?

— Замедляют. Но

— Что их берёт? — спросил Андрей.

— Тяжелый калибр.

— Много людей ушло из города? — спросил я.

— Часть населения — в первые две недели. Официально — эвакуация. Неофициально — кто успел. — Снова эта пауза, которая была не паузой, а выбором слов. — Те, кто остался — либо не смогли уехать, либо не захотели.

— Которых больше?

— Не смогли. За городом оказалось в разы опаснее.

За окном пошли уже знакомые места — широкий проспект, тяжёлая архитектура имперских зданий, гранит и колонны, которые строили с расчётом на вечность. Они выглядели почти так же, как всегда. Почти — потому что у каждого третьего здания стоял патруль, и у некоторых перекрёстков поперёк дороги лежали бетонные блоки, только сдвинутые к обочинам, чтобы машины могли проехать.

Город держался.

Это чувствовалось — не как спокойствие, а именно как держится. Сжав зубы, не отступив, но и не расслабившись ни на секунду. Москва всегда умела это — стоять там, где другие уже сломались бы. Это было в архитектуре, в людях на тротуарах, в том, как солдаты на блокпостах стояли — прямо, без лишних движений, но и без той деревянной показной выправки, которая бывает, когда всё хорошо.

Они знали, что не всё хорошо.

И стояли.

Серое здание без вывески появилось через десять минут.

Квадратное, тяжёлое, с двойным КПП при въезде и камерами на каждом углу. Те, кто строил такие здания, всегда точно знали, зачем строят.

Машина остановилась у центрального входа.

Человек на переднем сиденье наконец повернулся.

Лицо у него было именно таким, каким я его представлял по голосу и прямой спине: резкие черты, глубокие складки у рта, глаза — внимательные, без лишнего тепла и без лишней холодности. Просто смотрят и оценивают. Привычка, выработанная за много лет работы, в которой ошибка в оценке человека стоила дорого.

Он посмотрел на меня.

Потом на меч.

Потом снова на меня — уже по-другому. Оценивающе.

— Прибыли, — сказал он.

Вышел первым.

Я взял рюкзак, поправил меч и вышел следом. Холодный ветер ударил сразу. Где-то за крышами всё ещё поднимался чёрный дым. На соседней улице — далёкий лязг, короткая очередь, тишина.

Москва держалась.

Андрей встал рядом, поднял воротник.

— Знаешь, что самое странное? — сказал он тихо.

— Что?

— Я рад, что мы здесь. — Пауза. — Хотя это явно ненормально.

Я посмотрел на него.

— Нормально, — сказал я.

Мы пошли внутрь.

Внутри здание выглядело именно так, как должно было выглядеть.

Длинные коридоры с высокими потолками, паркет, который, наверное, помнил ещё прошлый век и не собирался об этом забывать. Портреты на стенах — люди в форме, люди в парадном, люди с таким выражением лица, будто их попросили смотреть в вечность и они согласились, но с оговорками. Запах — бумага, полироль, старый воздух, который никуда не торопится.

Нас провели через два КПП внутри — молча, без объяснений.

На втором попросили разгрузки и снаряжение. Меч я снял сам и положил на стойку. Солдат у стойки посмотрел на него долго, потом на меня, потом на мою корону в сумке.

— Корону тоже изымать? — спросил он.

Офицер бросил на меня не понимающий взгляд.

- Военный трофей. - сказал я тихо.

— Нет пусть остается.— сказал человек с прямой спиной, шедший чуть впереди.

Сначала нас провели на второй этаж в просторное помещение. Выдали бумагу сказали писать все что происходило в Каире. Спустя пару часов мы поднялись на третий этаж. Коридор здесь был короче, двери — тяжелее, и между ними больше расстояния. Это всегда означало одно: люди за этими дверями принимают решения, которые занимают много места.

Наш провожатый остановился у последней двери в конце.

Постучал. Подождал.

— Войдите.

Кабинет был рабочим — не представительским.

Никакого показного лоска, никаких наград по всей стене, никаких флагов в углу для торжественных случаев. Стол с бумагами, заваленный так, что края папок торчали в разные стороны, несколько карт на стене — Москва, отдельные районы, что-то расчерченное красными маркерами. Пепельница. Два телефона. Стакан с остывшим чаем, о котором, судя по виду, давно забыли.

За столом сидел судя по нашивкам на форме барон.

Лет пятидесяти пяти, может больше. Лицо нестарое, но усталое — не от одной ночи, а от долгого промежутка времени, в течение которого спать получалось мало, а думать много. Очки сдвинуты на лоб, как будто снял их пять минут назад и не успел убрать.

Глаза у него были светлые.

И они смотрели на нас так, как смотрят на людей, которых давно ждали, но не были уверены, что дождутся.

— Садитесь, — сказал он.

Мы сели. Провожатый остался у двери.

Барон взял карандаш, повертел в пальцах, положил обратно. Жест не нервный — просто привычка, способ думать через руки.

— Сержант Орлов. Сержант Клюев. — Он открыл папку, которая лежала прямо перед ним. — Каир.Один был на отдыхе. Второй переведен в посольство., де-факто — боевое сопровождение в зоне активного конфликта. Повстанцы, городские бои, гибель членов группы. — Он перевернул страницу. — И кое-что ещё, о чём в официальном рапорте написано очень коротко, но что, судя по всему, занимало значительную часть вашего времени там.

Он поднял взгляд.

— Мне нужны подробные рапорты. Всё, что вы видели. Что именно встречали, как вели себя твари, что работало, что нет, какие расы, какие повадки. Письменно, подробно, без самоцензуры. — Небольшая пауза. — У нас здесь острая нехватка людей, которые видели это лицом к лицу и остались живы. Всё, что вы знаете — ценно.

— Когда нужны рапорты? — спросил я.

— Вчера. — Он позволил себе тень усмешки. — Но я готов подождать до завтрашнего утра.

Андрей рядом чуть двинулся — я почувствовал это скорее, чем увидел, — и промолчал. Он тоже понимал, куда идёт разговор. Мы оба понимали с первой минуты в этом кабинете.

Барон перевернул ещё одну страницу, потом закрыл папку и отложил её в сторону. Жест простой, но что-то в нём изменилось — официальная часть закончилась, дальше будет другое.

Он снял очки со лба, протёр стекло, надел. Посмотрел на нас без папки, без карандаша, просто так.

— Мы знаем, что вы побывали в аду, — сказал он. — Магия, твари, иные расы. Каир — не исключение из правил, как нам долго хотелось думать. Это часть правил. Новых правил, к которым мы не успели подготовиться. — Он бросил взгляд на карту за моей спиной. — У нас здесь тоже не всё спокойно. Вы видели город по дороге.

— Видели, — сказал я.

— Тогда вы понимаете масштаб.

— Начинаем понимать.

Он кивнул.

— Армия умеет воевать с тем, что можно убить из винтовки. Полиция умеет работать с тем, что подчиняется законам. — Он сделал паузу — короткую, но весомую. — То, что сейчас происходит в городе, не подчиняется ни винтовкам, ни законам. Нам нужны люди с другим опытом. — Он посмотрел прямо на меня. — Вы нужны нам, сержант. Оба. Не как солдаты в общем строю. Как те, кто уже видел это лицом к лицу и знает, что с этим делать.

— Мы не всегда знали, что с этим делать, — сказал я честно.

— Но справлялись.

Я не ответил.

Потому что это была правда, и спорить с ней смысла не было.

— Вас обоих переводят в новое отделение, — продолжил барон. — Военная полиция, специальный профиль. Сформировался недавно. Задача — городские операции против нечеловеческих угроз. Патрулирование опечатанных кварталов, нейтрализация, работа с гражданскими в зонах контакта. — Он положил руки на стол. — Приказ уже подписан. Формально вы можете подать возражение. Неформально — я прошу вас понять, что выбора немного.

Молчание.

Я смотрел на карту за его спиной.

Красные маркеры — кварталы, которые опечатаны. Их было больше, чем я думал, пока ехали. Значительно больше. Они шли не точечно — они шли полосами, охватывая целые районы с запада и юга, и между ними оставались коридоры, по которым, видимо, ещё можно было двигаться.

Пока можно.

Я думал о том, что мы летели домой. Что это слово — домой — значило для меня что-то конкретное: отдых, тишина, время разобраться в том, что произошло и что делать дальше. Время остановиться.

Времени не было.

И потому что, если я честен с собой, — я это знал ещё в самолёте, когда смотрел на Каир сверху и думал, что победа пахнет гарью. Она всегда так пахнет. И она всегда заканчивается не финальной точкой, а запятой.

— Я посмотрел на него. — Когда приступать?

— Завтра. После рапортов.

Я кивнул.

Барон перевёл взгляд на Андрея.

Андрей сидел с таким видом, будто всё это время внимательно изучал потолок и вот наконец закончил. Потом опустил взгляд, посмотрел на барона, потом на меня, потом снова на барона.

— А можно я просто пойду домой, — сказал он, — выпью и забуду эту командировку как страшный сон?

Барон смотрел на него без выражения.

— Нет? — уточнил Андрей.

— Нет.

— Ну конечно, нет. — Он откинулся на спинку стула и уставился в потолок. — Я так и думал. С самого Каира думал. — Пауза. — Ладно. Где подписывать?

Барон выдал нам по тонкой папке с бумагами, которые нужно было прочитать до утра, назначил куратора — того самого человека с прямой спиной, который встречал нас у трапа, и сказал, что нам можно ехать домой. Наш квартал был условно безопасен. Служебная машина стояла во дворе.

Мы шли по коридору с портретами, по паркету, который помнил прошлый век. За высокими окнами была Москва — серая, холодная, своя, с красными маркерами на картах и тенями у деревьев на обочинах.

На улице нас ждал военный Уазик.

Глава 2 Первая операция

Машина стояла у выхода — старый военный УАЗ с потрёпанными боками и царапинами вдоль левого крыла, которые уже никто не собирался закрашивать.

— Нам выдали джип, — сказал я.

Андрей посмотрел на меня, потом на УАЗ, потом снова на меня.

— Можешь не пристёгиваться, — сказал он, садясь за руль. — Я за рулём.

Он тронул с места резко, как делал всегда, когда считал, что дорогу нужно брать первым.

Мы выехали на Кольцевую.

Трасса была почти пустой — редкие машины, промежутки между ними непривычно большие для этого времени суток. Я смотрел на полосу встречного движения, на обочины, на лесополосы, которые шли параллельно дороге, и думал, что пустота — это не всегда хорошо. Иногда пустота означает, что люди знают что-то, чего не знаешь ты, и ведут себя соответственно.

Выстрелы донеслись со стороны переулка справа.

Резкие, отрывистые — два, потом третий. Потом женский крик, короткий, но настоящий — не испуганный возглас, а тот, за которым нет продолжения, потому что человек кричит на последнем.

— Тормози, — сказал я.

Андрей уже давил на педаль.

УАЗ скрипнул, повело боком, и мы встали на обочине у поворота в переулок. Мы не переглянулись — просто вышли и пошли, каждый знал, что делать.

Переулок был узким, зажатым между двумя глухими стенами. Мусор по краям, разбитые бутылки, запах сырости и чего-то ещё — металлического, кисловатого, похожего на то, что я уже знал.

Мужчина лежал на асфальте лицом вверх.

Лет сорока пяти, в рабочей куртке. Грудь пробита — что-то прошло насквозь, и кровь уже растеклась под ним широким тёмным пятном, впитываясь в трещины асфальта. Рядом валялся обрез. Выстрел ушёл в стену — я увидел выщербину в кирпиче.

Тварь была чуть дальше.

Я видел похожих в Каире, но не таких. Чёрная, пульсирующая масса — не форма, а её отсутствие, живая лужа, которая двигалась и принимала очертания по мере надобности. Несколько щупалец, тонких, с острыми краями, которые я мог бы сравнить с лезвием, но лезвие хотя бы понятно откуда берётся. Одно щупальце обвило запястье девушки, прижав её к стене. Второе поднималось для удара — медленно, почти лениво, как будто тварь не торопилась.

Девушка была молодой — лет двадцати пяти, не больше. Худощавая, в поношенной куртке с выцветшими нашивками, с растрёпанными тёмными волосами. Серо-зелёные глаза — широко открытые, не отрывающиеся от щупальца, которое шло к её лицу. Она не кричала больше. Просто смотрела.

Меч был уже в руке — я не помнил, как взял.

— Эй! — рявкнул я, подбегая, потому что тварь нужно было переключить на секунду.

Сработало. Щупальце дёрнулось в мою сторону.

Я срезал его у основания одним движением. Чёрная жижа брызнула на асфальт и тут же зашипела — не звук кипения, а что-то, на что у меня не было слова, — и начала разъедать покрытие, оставляя маленькие ямки.

Девушка рухнула на колени — щупальце на запястье ослабло.

Тварь качнулась, как будто не сразу поняла, что произошло. Она привыкла, что её не режут так — быстро, просто, без усилия. Это я уже знал про свой меч: он не просто режет, он режет именно их. По-другому, чем всё остальное.

Я не стал ждать, пока она сориентируется. Вогнал клинок в центр массы.

То, что последовало за этим, было не криком в привычном смысле — это был звук внутри головы, как будто кто-то ударил по натянутому нерву и тот завибрировал на частоте, которую не слышишь ушами, а чувствуешь за глазами. Тварь вздулась, потом лопнула — не взрывом, а резким выбросом вязкой массы. Капли чёрной слизи дымились там, где попали на асфальт.

Потом тишина.

Я стряхнул клинок от слизи и убрал в ножны которые мне подогнали еще в Каире . .

Андрей подошёл сзади, топор в руке, но убирать не торопился — смотрел на остатки твари, потом на тело мужчины.

— Откуда она взялась? — спросил он у девушки.

Та сидела у стены, прижав колени к груди. Её трясло — не истерика, просто тело делало то, что тело делает после такого, без разрешения хозяина.

— Из него, — сказала она тихо. — Он шёл мимо, начал кричать... упал на колени, выстрелил куда-то... а потом она вылезла. Прямо из него.

Я посмотрел на тело.

Изо рта убитого торчало что-то чёрное — тонкое, как корень, уже неподвижное.

— Значит, они уже и внутри людей, — сказал Андрей. Не вопрос — констатация. Именно с такой интонацией говорят о вещах, которых боялись, но ждали.

Я кивнул.

Ветер прошёл по переулку, шевельнул обрывок газеты у бордюра. Холодный, с запахом пыли и чего-то жжёного издалека.

Я присел перед девушкой на корточки.

— Всё закончилось. — Голос у меня вышел ровным — не успокаивающим, а просто твёрдым, потому что сейчас ей нужна была твёрдость, а не мягкость. — Мы военные. Как тебя зовут?

Она подняла голову. Вблизи — пряди прилипли к вискам, царапина на шее, разорванный рукав у локтя. Но глаза уже не метались — смотрели на меня, держались.

— Наташа.

— Твой дом далеко, Наташа?

— Три квартала. — Она показала рукой направление. — Там ещё люди должны быть.

— Нам по пути, — сказал я, помогая ей встать.

УАЗ двигался медленно — Андрей ехал так, когда думал. Наташа сидела сзади, сжимая в руках крестик на цепочке. Не молилась — просто держала, как держат что-то, за что можно уцепиться руками.

Улицы были пустыми.

Я смотрел в окно и думал о чёрном корне, торчавшем изо рта мертвеца. Если они уходили в людей — это меняло всё. Не в сторону лучшего.

Её дом оказался серой пятиэтажкой с выбитыми окнами на первом этаже. Мы остановились у подъезда. Дверь висела на одной петле, скрипела на ветру.

Наташа посмотрела на неё, потом на меня.

— Мне страшно одной, — сказала она. Без украшений, просто как факт. — можно вам попросить помочь. Ненадолго. Просто проверьте квартиру.

Я посмотрел на Андрея.

Он пожал плечами — с таким выражением, которое означало: ты старший, тебе решать, но я своё мнение имею.

— Ладно, — сказал я. — Проверим.

***

Квартира на третьем этаже пахла пылью, сухими травами и чем-то ещё — старым, как страницы книги, которую долго не открывали. Я включил фонарь.

Полки по всем стенам. Обломки керамики с клинописью, потёртые амулеты, куски песчаника с выбитыми знаками, небольшие статуэтки с отбитыми углами. Не сувениры — экспедиционные находки, привезённые по одной, каждая с историей. Фотографии на стене: Наташа в пустыне, у раскопок, в полевой форме, рядом с людьми, которые явно делали то же самое. На одной — стоит у входа в какое-то подземное сооружение, щурится от солнца, улыбается.

Я поднял с пола кусок папируса.

— Ты археолог.—

Да. — Она начала поправлять что-то на полке, явно успокаиваясь — здесь, среди своих вещей, ей было легче. — Работала в Ливийской пустыне. Сейчас в отпуске, вот не повезло с выбором времени.

— Это настоящие? — Я взял в руку каменный обломок с насечками.

— Большинство. — В её голосе появилось что-то живое — тот огонёк, который бывает у людей, когда речь заходит о том, что им действительно важно. — Вот этот, например, я вытащила из-под носа у ливийских пограничников. Прямо в кармане провезла.

— Серьёзное преступление.

— Серьёзная находка, — возразила она без тени раскаяния.

Мы прошлись по квартире — пусто, тихо, никаких следов. Окна целые, замок на входной двери работает. По нынешним меркам — почти крепость.

— Ладно. — Я убрал фонарь. — Завтра после работы загляну, посмотрю как ты. Договорились?

Она кивнула. Потом добавила — чуть тише:

— Спасибо.

Я не ответил. Просто вышел

В УАЗе Андрей сидел с таким видом, будто всё это время изучал приборную панель и нашёл в ней много интересного.

— Ну что, — сказал он, когда я сел, — договорились о втором свидании?

— Заткнись.

— Нет, я серьёзно. Ты быстро согласился зайти. — Он тронул с места. — Обычно ты так не делаешь.

— Она одна. Квартира могла быть не пуста.

— Да, конечно, — сказал он с интонацией человека, которому объяснили таблицу умножения. — Профессиональная необходимость. Всё понимаю. — Пауза. — Только не давай ей меч потрогать.

Я не ответил.

Он засмеялся — негромко, по-настоящему, как смеётся человек, которому самому стало немного легче.