Читать книгу Мимо (Максим Прикота) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Мимо
Мимо
Оценить:

5

Полная версия:

Мимо

Он ловил три станции. Хрипло, как с другой планеты. Но ловил. Я крутил колёсико из пробки от шампанского, и вдруг из мыльницы сквозь шорох сказали: «Московское время — семнадцать часов». Я заорал. Дед выглянул из ямы, послушал, кивнул.

— Ну. Значит, понял, как оно устроено. Понял — значит, твоё.

Бур на конкурсе долго вертел мыльницу, прикладывал к уху, щурился. Потом поставил на стол, повернулся к жюри и сказал:

— Это первое место. Остальное можно не смотреть.

Девочка с подставкой под горячее заплакала. Мне было её жалко. Но не очень.

Мне дали грамоту и набор отвёрток в пластиковом чехле. Отвёртки были мягкие, как пластилин. Но грамота была настоящая — с гербом и подписью директора. «Награждается Сухарев Артём, 4 «Б», за 1 место в конкурсе «Юный техник».

Я нёс её домой в файлике, прижимая к куртке, и не придумал заранее, что скажет мама. Мне было достаточно, что она прочитает.

Мама прочитала. Сказала:

— Ой, молодец. Повешу потом. Тёма, Кирюшу забери из садика, я не успеваю.

Дядя Витя вечером взял грамоту, посмотрел на неё, как на квитанцию за свет.

— Радио, — сказал он. — Ерунда это, Тёма. Радио сейчас в каждом телефоне. Лучше бы оценки. У тебя по русскому что?

По русскому у меня была тройка. Я сказал: «Четыре». Это была моя первая ложь в доме, и она ничего не изменила, как и все последующие.

Приёмник я поставил на подоконник на кухне, над своим диваном. Антенну пристроил на гвоздь от шторы. Вечером, когда все засыпали, я включал его тихо-тихо и слушал «Маяк». Мне казалось, что дед тоже сейчас слушает «Маяк» в своей квартире, и у нас с ним одна и та же волна. Это было глупо и очень хорошо.

Он прожил на подоконнике девять дней.

На десятый я пришёл из школы, и на полу кухни лежала мыльница, раскрытая, как ракушка. Катушка — моя катушка, сто двадцать витков — была размотана по всему линолеуму, проволока перепуталась в ком, как волосы в стоке. Динамик Кирилл держал в руках и пытался засунуть в рот. Ему было три. Он увидел меня и обрадовался.

— Тёма! Ку-ку!

Я сел на пол. Я не плакал, это я точно помню. Я просто собирал проволоку в горсть и думал, что сто двадцать витков я больше не намотаю, потому что трубку от туалетной бумаги он тоже порвал.

Дядя Витя вышел на кухню на шум.

— Это что за бардак?

— Кирилл сломал, — сказал я. — Радио.

Он посмотрел на Кирилла. Кирилл улыбнулся ему всеми зубами. Дядя Витя посмотрел на меня.

— А почему он у тебя лежал там, где ребёнок достанет? А? Почему не убрал? Ты старший или кто?

— Он на подоконнике лежал...

— На подоконнике. Ребёнок на табуретку залез — и чего? А если бы он проводом удавился? Ты об этом думал?

В тот вечер ремень сняли с гвоздика в первый раз после дедова скандала. Три раза, не сильно — «для порядка», без злобы, и это было хуже. Со злобой ты хотя бы понимаешь, что человек неправ. А так выходило, что прав.

Мама стояла в дверях кухни и держала Кирилла на руках. Кирилл смотрел на ремень с интересом.

— Витя, ну хватит, — сказала мама. Тихо. Один раз.

Это был её максимум.

Ночью Кирилл пришёл ко мне на кухню. Ему было три, он ещё иногда сбегал из своей кроватки. Залез ко мне под плед, сунул холодные ноги мне в живот.

— Тёма, — сказал он, — а радио скажет «ку-ку»?

— Нет, — сказал я. — Радио умерло.

Он подумал.

— Тогда я тебе свой дам. Машинку.

И уснул. А я лежал и думал, что не могу на него злиться, хотя очень хочу. Злиться было не на кого.

* * *

Назавтра я принёс деду мыльницу и ком проволоки в пакете из «Магнита».

Дед высыпал всё на верстак. Долго смотрел. Потом взял ком в свои наждачные пальцы и начал распутывать. Молча, виток за витком, весь вечер. Когда проволока лежала на верстаке ровной блестящей змейкой, дед её смотал на палец, перевязал ниточкой и отдал мне.

— Вот. Трубку новую найдём. Намотаешь заново. Сто двадцать?

— Сто двадцать.

— Намотаешь. Руки не забыли.

Потом он закурил «Приму», что делал в гараже редко, потому что солярка, и сел на табуретку напротив.

— Тёма. Слушай, что скажу. Один раз скажу, больше не буду.

Я кивнул.

— Гараж этот будет твой. Я написал. На тебя. Всё, что здесь: «Москвич», инструмент, яма. Твоё. Когда меня не станет — придёшь, откроешь и будешь хозяин. Понял? Чтоб у тебя было место, откуда никто не выгонит.

— А тебя не станет?

— Всех не станет, — сказал дед. — Это не страшно. Страшно, когда негде быть. Ну, вот. Написал.

Он показал на полку, где стояла жестяная коробка из-под чая «Бодрость» с документами на «Москвич». Я не спросил, у кого он написал, у нотариуса или где. Мне было девять, и «написал» значило «есть».

Перед уходом я достал из кармана монету. Юбилейный рубль, семидесятый год, Ленин с вытянутой рукой. Ленин на нём стёрся до блеска, будто его кто-то каждый день гладил. Это был я. Но Кирилл теперь лазил по моим карманам, по моему рюкзаку, по ящику под диваном. Мой мир дома становился всё меньше.

На верстаке стояла дедова банка с болтами — трёхлитровая, из-под огурцов, полная до горла: болты, гайки, шайбы, шплинты, всё вперемешку, всё ржавое и всё нужное. Дед говорил, что в ней есть ответ на любой вопрос.

Я засунул руку в банку по локоть, болты холодно звякнули, и положил монету на самое дно.

Дед смотрел и ничего не сказал. Только кивнул, как кивал, когда я правильно подавал ключ.

— Там надёжно, — сказал он. — Там её никто не найдёт. Кроме тебя.

Я шёл домой через пути, и мне было легко, как никогда. У меня было место. У меня было что-то своё, записанное, решённое. Я даже ремень на гвоздике в тот вечер не заметил.

Это было в марте две тысячи одиннадцатого года. Деду оставалось год и восемь месяцев. Мне — чуть больше, чтобы узнать, что «написал» и «есть» — это разные слова.

Глава 5. Ноябрь

Четырнадцатого ноября две тысячи двенадцатого года в Ржавске был гололёд. Ночью шёл дождь, к утру ударил минус, и весь город покрылся стеклом. Деревья звенели. Провода обросли льдом в палец толщиной.

Я это запомнил так подробно, потому что в тот день всё, что можно было запомнить, я запомнил. Как будто мозг знал, что я буду его пересматривать. Я и пересматриваю.

* * *

Последний урок была физкультура, и Нина Сергеевна отпустила нас раньше: в спортзале текла крыша, на полу стояли вёдра. Я вышел из школы в начале второго. У меня было четыре часа свободы, и я точно знал, где их проведу.

Дед обещал показать, как притирать клапаны. Мы неделю разбирали головку блока на «Москвиче», и я ждал этого, как другие ждут Нового года. В рюкзаке у меня лежали два бутерброда с маслом, один для деда. Он всегда говорил: «Ну, раз принёс».

Я шёл через пути. Я упал на спину и лежал на льду, смотрел в серое небо и смеялся. Мне было двенадцать, и я ещё считал, что падать смешно.

Синие ворота гаража сорок семь были приоткрыты. Так бывало часто: дед проветривал. Из щели не играл «Маяк». Я тогда подумал: батарейки сели. Вот и всё, что я подумал.

Я толкнул створку.

Дед лежал на полу у «Москвича», на боку, лицом к колесу. Одна рука под головой, как будто прилёг. В другой руке был ключ. На десять. Я это увидел первым — не лицо, а ключ. Потому что ключ на десять был первый ключ, который он научил меня отличать.

— Дед, — сказал я.

Потом громче. Потом я сел рядом и тряс его за плечо, и плечо было тяжёлым и холодным, но не совсем, не как лёд, а как вода из-под крана зимой. Это значило, что он лежал так недолго. Может, час. Если бы физкультуру отпустили на час раньше. Если бы я не падал на путях. Если бы я не смеялся, лёжа на льду.

Это «если бы» я гонял по кругу лет пять.

У меня был телефон, мамина старая «Нокия». Я набрал «03», как учили в школе. Не прошло. Набрал «112». Женщине я сказал: «Кооператив «Мотор», у железки, гараж сорок семь». Она спросила, дышит ли он.

Я не знал. Я положил ухо ему на грудь, как в кино. Слышал только своё сердце — в ушах, в горле, в пальцах.

— Не знаю, — сказал я. — Я не слышу.

Она стала говорить, куда давить и как считать. Я давил. Я считал. Мне было двенадцать, я весил тридцать восемь килограмм, а дед был широкий, как шкаф. Я давил и считал, и из меня выходили какие-то звуки, которых я сам у себя не знал.

Потом прибежал Михалыч.

Михаил Михайлович Лаптев, гараж пятьдесят два, через пять ворот. Он услышал, как я ору, и вбежал — хромой, по льду, с палкой, — посмотрел на деда, на меня, отодвинул меня одной рукой и сам встал на колени.

— Пашка, — сказал он. — Пашка, ты чего. Ты чего это, а.

Он давил деду на грудь, тяжело, по-настоящему, и я слышал, как что-то там хрустнуло, и закричал на него, чтоб не ломал. Михалыч не остановился. Он давил и матерился сквозь зубы — такими словами, что не повторю, — и это была самая длинная молитва, которую я слышал в жизни.

«Скорая» ехала пятьдесят минут.

Я потом узнал: в тот вечер на весь район была одна машина. Вторая стояла сломанная. Первая была на трассе, где сложилась фура. Двадцать два километра по стеклу. Водителя я не виню. Он ехал как мог.

Когда фельдшер вошла в гараж, Михалыч уже сидел на полу рядом с дедом и держал его голову у себя на коленях. Фельдшер посмотрела, пощупала шею, посветила фонариком. Сказала: «Всё». Тихо, буднично. Сказала время. Его я не запомнил — единственное в тот день.

Михалыч заплакал. Беззвучно, с открытым ртом, по щетине. Я никогда не видел, чтобы плакал взрослый мужчина. Я думал, они не умеют. Дядя Витя говорил: мужик не ноет.

Михалыч не ныл. Он плакал. Это разное. Я это понял в тот день.

А я не плакал. Я стоял у верстака, держал в руке ключ на десять, который вынул у деда из пальцев, и смотрел на банку с болтами. Мне было важно, что банка стоит на месте.

* * *

Похороны были в субботу.

Дядя Витя всё организовал. Это надо признать, и я признаю: он умел организовывать. Он договорился с агентством «Память» на Советской, выбил место рядом с бабушкой, заказал автобус. Он ходил по квартире с блокнотом и калькулятором, и я слышал, как он считает вслух:

— Гроб — четырнадцать. Венки — три по полторы. Копка — шесть, это грабёж, но ладно. Поминки — сорок человек по пятьсот — двадцать. Водка отдельно. Ира, у него на книжке что-нибудь было?

Мама что-то ответила, тихо.

— Сорок две? — Дядя Витя записал. — Ну, хоть так. Не в минус.

Я лежал на своём кухонном диване лицом к стене и слушал, как деда складывают в столбик. Гроб, венки, копка, сорок человек по пятьсот. Он не был злым. Просто для него это было мероприятие, а для меня — конец света, и мы жили в одной квартире, но в разных странах.

На кладбище было ветрено. Лёд к субботе подтаял, и всё превратилось в бурую кашу. Пришли человек тридцать: старики с вагоноремонтного, соседи по кооперативу. Говорили, что Пашка был руки золотые и никому не отказывал. Я слушал и думал: почему вы ему это не говорили?

Михалыч стоял в стороне, опирался на палку и не говорил ничего. Когда гроб опускали, он снял шапку, и у него тряслась голова.

Мама плакала, уткнувшись в дядю Витю. Дядя Витя поглядывал на часы: автобус был до трёх. Кирилл, пять лет, держал меня за руку и спросил, можно ли забрать его машинку из гаража, красную, которую дед ему дал поиграть. Я сказал: можно. И сжал его руку так, что он пискнул.

На поминках в столовой «Уют» дядя Витя сказал тост. Хороший тост, правильный: «Павел Егорович был настоящий мужик. Работяга. Таких сейчас не делают». Все выпили. Я сидел в углу с компотом и думал, что это правда — таких не делают. И что дед в ящике, а дядя Витя говорит тост. Мир устроен неправильно, но, видимо, никого, кроме меня, это не смущало.

Михалыч подошёл ко мне в конце, когда уже убирали тарелки. Положил мне на плечо тяжёлую руку.

— Ты это, — сказал он. — Ты приходи. В пятьдесят второй. Если что. Понял?

Я кивнул. И не пришёл. Не мог, потому что пятьдесят второй был через пять ворот от сорок седьмого, и я не мог пройти мимо синих ворот.

* * *

Про завещание я сказал маме через неделю.

Никто не вспоминал. Дядя Витя по вечерам сидел с калькулятором и говорил маме вполголоса слова «гараж», «машина», «оформлять».

— Дед написал, что гараж мне, — сказал я за ужином. — Он мне говорил. Там, в коробке, в «Бодрости».

Стало тихо. Мама посмотрела на дядю Витю. Дядя Витя положил вилку.

— Написал, — повторил он. — Где написал?

— В гараже. На бумаге.

Назавтра мы пошли в гараж втроём: я, мама, дядя Витя. Я не был там с того дня. Внутри всё было так же. Ящик с антоновкой — яблоки уже начали подгнивать, и запах стал сладкий, тяжёлый, как в погребе.

Коробку из-под чая «Бодрость» дядя Витя открыл сам. Техпаспорт, квитанции за свет. И тетрадный лист в клетку, сложенный вчетверо.

Дядя Витя развернул. Прочитал. Хмыкнул. Отдал маме. Мама прочитала, и губы у неё задрожали. Потом лист дали мне.

Почерк был дедов — крупный, с нажимом, буквы как будто вырезаны. «Я, Сухарев Павел Егорович, находясь в здравом уме, завещаю гараж № 47 в ГСК «Мотор», автомобиль «Москвич-412» и весь инструмент внуку моему Сухареву Артёму Сергеевичу. Чтоб было ему где быть. 3 марта 2011 г.». И подпись. И больше ничего. Ни печати, ни нотариуса, ни свидетелей.

«Чтоб было ему где быть». Он даже в документе не удержался.

— Это не завещание, Тёма, — сказал дядя Витя. Спокойно. Почти мягко. — Это записка. Такую бумажку любой напишет. Юридической силы — ноль. Понимаешь? Ноль. Наследник по закону — мама. Всё.

— Но он же написал, — сказал я.

— Написал. А надо было к нотариусу сходить. Он не сходил. Значит, не очень-то и хотел.

Это было неправда. Дед не ходил к нотариусам, как не ходил к врачам: он считал, что если что-то сделал своими руками, то это сделано. Но объяснить это дяде Вите было как объяснить ему радио в мыльнице.

Я посмотрел на маму. Мама смотрела в пол.

* * *

Гараж продали в апреле.

Покупателя нашёл дядя Витя: какой-то Жмыхов, у которого была автомойка на въезде в город и который скупал гаражи в «Моторе» под что-то своё. «Москвич» ушёл вместе с гаражом, «на запчасти, кому он нужен, этот хлам». Инструмент — оптом. Сто сорок тысяч за всё.

Я узнал об этом в субботу, когда дядя Витя пришёл домой довольный и положил на стол пачку пятитысячных, перетянутую резинкой.

— Ну вот, — сказал он маме. — Кухню сделаем. Сколько можно на этой развалюхе.

Кухню сделали в мае. Новый гарнитур, бежевый, с фасадами «под дерево», и столешница с блестками. Мой диван остался — его просто передвинули к другой стене. Кириллу купили велосипед «Стелс», красный, с ручным тормозом, и ноутбук «Асус», «чтоб развивался». Кирилл развивался в «Энгри бёрдс».

Мне купили кроссовки. Я не просил. Мама просто принесла коробку и сказала: «Это тебе. Тоже от деда».

Кроссовки были хорошие. Я их носил два года и каждый раз, завязывая шнурки, думал, что дед бы над этим посмеялся — гараж поменяли на кроссовки.

Накануне того дня, когда новый хозяин забирал ключи, я сбежал с уроков и пошёл в «Мотор». Замок был уже другой — дядя Витя поменял, когда показывал гараж покупателю. Но Михалыч стоял у своих ворот. Он посмотрел на меня, ничего не спросил, достал из кармана связку и открыл. Ключи от всего ряда у него были с советских времён, на случай пожара.

— Пять минут, — сказал он. — Я не видел.

Я вошёл. Стены стали огромными, голыми, на них остались светлые контуры от ключей, которые висели там по росту, от шестёрки до тридцать второго. «Москвич» стоял, но уже без колёс, на кирпичах.

Банка стояла на полу в углу. Её никто не взял. Кому нужна трёхлитровая банка ржавых болтов.

Я поднял её. Она была тяжёлая, килограммов пять. Я засунул руку по локоть, как тогда, нащупал на дне монету. Ленин был на месте. А рядом с ним пальцы наткнулись на что-то мягкое. Я вытащил. Это была свёрнутая трубочкой пятидесятирублёвка, обмотанная синей изолентой. Дедова заначка. Он так бросал курить, лет двадцать.

Я положил монету в карман. Пятьдесят рублей оставил в банке. Потратить их было бы всё равно что потратить деда.

Банку я нёс домой в пакете, обхватив двумя руками, как Кирилла когда-то. Михалыч смотрел мне вслед и не сказал ни слова.

* * *

Дома мама увидела банку и вздохнула.

— Тёма, ну зачем тебе это железо. Куда ты её поставишь? У нас кухня новая.

— Под диван, — сказал я.

— Тёма.

Она села рядом со мной на диван. Погладила по голове, как маленького. От неё пахло новой кухней — клеем и пластиком.

— Тёма, — сказала она. — Ну ты пойми. Нам же жить надо. Кирюше расти. Витя же не для себя. А гараж — ну что гараж, ты бы туда ходил, сидел один, плакал. Деда этим не вернёшь. Ну ты же у меня умный. Ты же поймёшь.

Я понял.

Я понял, что «ты же поймёшь» — это не вопрос и не просьба. Это квитанция. Это когда у тебя что-то забирают и сразу выдают чек, что ты не против.

— Понял, — сказал я.

Она обрадовалась, поцеловала меня в макушку и пошла жарить котлеты на новой плите.

Ночью, когда все уснули, я встал, достал из кармана куртки ключ на десять. Тот самый, который вынул у деда из пальцев в ноябре. Я носил его с собой всю зиму и никому не показывал. Хромированный, с потёртым ГОСТом, чуть изогнутый — дед им однажды что-то отжимал, хотя мне говорил, что ключом отжимать нельзя.

Над диваном, в стене, торчал старый гвоздь от календаря, который сняли при ремонте. Я повесил на него ключ.

Он висел прямо над моей головой. Если лечь на спину, его было видно в свете фонаря с улицы: маленький, блестящий, как стрелка компаса.

У дяди Вити в прихожей был ремень на гвоздике. У меня над диваном теперь был ключ.

Порядок так порядок.

Часть вторая. Подслушано Ржавск

Глава 6. Новенький Лёха

Стас Жмыхов вошёл в седьмой «Б» второго сентября две тысячи тринадцатого года, и класс стал на одного человека теснее и на полметра ниже.

Он был второгодник. Это объясняло рост, но не ладони размером с разделочную доску и не голос, который ломался сразу вниз, в подвал. Ему было четырнадцать, а выглядел он на восемнадцать, и на щеках у него росло что-то, что он называл бородой, а Галина Петровна, классная, называла «Жмыхов, побрейся, это школа».

Он сел на последнюю парту, вытянул ноги в проход и сказал на весь класс:

— Ну чё, лохи. Знакомиться будем?

Все засмеялись. Не потому что смешно. Потому что так безопаснее. Когда приходит большой — смейся.

Я тоже засмеялся.

* * *

Отец Стаса держал автомойку «Блеск» на въезде в город, у поворота на трассу. Тот самый Жмыхов, который весной купил дедов гараж. Я это понял не сразу — фамилия в Ржавске не редкая. Понял, когда Стас на второй неделе на физкультуре, в раздевалке, рассказывал, что батя «скупил полкооператива у железки, там шиномонтаж будет, а старьё всякое на металл сдали».

«Старьё всякое». «Москвич-412», на котором я учился держать руль, сидя у деда на коленях.

* * *

Выбрал он меня быстро. В седьмом «Б» был ещё толстый Ваня Кулёмин, была заикающаяся Света, был Рустам, которого дразнили за акцент. Но Ваня был сын участкового. Свету защищали девочки. Рустам на второй день разбил кому-то нос в столовой и стал неприкасаемым.

А я был очкарик, худой, сутулый, с оттопыренным левым ухом, в куртке, которую мама купила на рынке «на вырост» и я в неё никак не вырастал. И с фамилией, которую не надо было даже переделывать.

— Сухарев, — прочитал Стас по журналу, когда Галина Петровна вышла. — Сухарев. Сухарь. О, пацаны. Сухарики. «Три корочки», хрустящие.

Он подошёл к моей парте, наклонился, взял меня двумя пальцами за ухо — то самое, левое — и потряс.

— Хрустит, — объявил он. — Сухарик с ушами. Со вкусом очкарика.

Класс заржал. Сухарём меня звали с первого класса, но раньше это было просто прозвище — как «Рыжий» у Лёхи, как «Кулёма» у Вани. Стас сделал из него блюдо.

Лёха Бурлаков сидел рядом со мной. Шесть лет без перерыва. Он всегда знал, что сказать. Когда меня в третьем классе обозвали «очкастым», он сказал обидчику: «Зато он видит, какой ты урод, во всех подробностях», — и обидчик ушёл думать.

В тот раз Лёха тоже сказал. Он сказал:

— Слышь, Жмых, отпусти ухо, оно у него одно такое. Сломаешь — где новое возьмёт?

Опять засмеялись. Но уже по-другому — над Лёхиной шуткой, а не надо мной. Стас прищурился, оценил, отпустил. Лёха умел так: повернуть смех. Это был его талант, как у меня — чинить.

— Месяц — и отстанет, — сказал он мне на перемене.

Стас не отстал ни через месяц, ни через два.

* * *

Сентябрь и октябрь Лёха держался. Это надо записать честно: два месяца он стоял рядом.

Когда Стас кидал в меня жёваную бумагу через трубку от ручки, Лёха говорил: «Жмых, ты бы в баскетбол так попадал».

В штабе было как раньше. Штаб — это заброшенная будка обходчика на железке, за водокачкой, недалеко от «Мотора». Там стоял топчан, буржуйка, которую мы ни разу не решились затопить, и на стене висела карта СССР, где Ржавск был точкой без названия. Я провёл в будку свет — от столба, по проводу, через выключатель от старого холодильника.

Там Лёха говорил про Стаса:

— Жмых — это просто жирный злой ребёнок. Его в шестом оставили, ему обидно, он и бесится. Ты не реагируй, и всё.

— Я не реагирую.

— Вот и не реагируй. А если что — я рядом.

Его отец уехал в Москву, когда Лёхе было восемь, и звонил по праздникам. Мой ушёл, когда мне было шесть, и не звонил вообще. Лёха свою безотцовщину носил легко, как кепку, а я — как рюкзак с кирпичами.

Я думал, что так будет всегда. Я — руки, он — язык. Я чиню, он защищает.

* * *

Это случилось седьмого ноября. На первом этаже ещё висел плакат «С Днём народного единства», и под ним кто-то нарисовал маркером неприличное.

Большая перемена, кабинет географии на третьем этаже. Окна открыты. Стас сидел на подоконнике с телефоном. Вокруг — свита: Дэн Козырев, братья Лыковы, ещё кто-то. За два месяца Стас собрал вокруг себя всех, кто не хотел быть на моём месте. То есть почти всех.

Лёха стоял у двери. Он последнюю неделю всё чаще стоял где-то между мной и ними. Не с ними. Но и не совсем со мной.

— Сухарь, — позвал Стас, не отрывая глаз от телефона. — Дай списать алгебру.

— Не дам.

Обычно я давал. Но в тот день я с утра был злой: дома дядя Витя снова сказал про «бестолочь», мама снова промолчала, Кирилл снова разрисовал фломастером мою тетрадь по физике. Я проснулся с ощущением, что меня уже слишком много раз сегодня попросили понять.

Стас поднял глаза. Медленно. С интересом.

— Не понял.

— Не дам, — повторил я. — Сам делай.

Тишина в классе стала густая, как кисель. Стас слез с подоконника. Я сидел за партой и смотрел на него снизу вверх. Я никогда в жизни не дрался. Я умел только замирать.

И тут Стас посмотрел не на меня. Он посмотрел на Лёху.

— Рыжий, — сказал он. — А ты чё всё время у двери трёшься? Ты с кем вообще?

Это был вопрос. Настоящий, прямой, при всех. Я видел, как Лёха его услышал. Как он понял, что сейчас — вот прямо сейчас — его спрашивают, на какой он стороне. И что «рядом» больше нельзя. Надо выбрать.

Лёха посмотрел на меня. Секунду. Может, две. У него были очень светлые глаза, почти жёлтые, и в них было что-то, что я потом много раз пытался назвать. Не злость. Извинение. Заранее.

Потом он улыбнулся своей лучшей улыбкой — той, которой он улыбался продавщицам, учителям, мамам друзей. Подошёл к моей парте. Взял мой рюкзак за лямку.

— Да я с вами, — сказал он легко. — Чё ты. Я тут просто мусор вынести хотел.

И выкинул мой рюкзак в открытое окно.

Третий этаж. Рюкзак пролетел мимо карниза и упал на козырёк над входом в столовую. Внутри были учебники, бутерброд и тетрадь со схемой нового приёмника — вместо сломанного.

Класс взорвался. Это был не тот смех, которым смеются, чтобы не попасть самому. Это был настоящий радостный хохот. Рыжий Лёха, верный оруженосец Сухаря, сам выкинул его рюкзак. Ни один сериал так не поворачивал.

Стас хлопнул Лёху по плечу так, что тот качнулся.

— Ну ты, Рыжий, жёсткий! Красава!

Лёха смеялся вместе со всеми. Громче всех. На меня он больше не смотрел.

Я встал, вышел из класса, спустился на первый этаж и пошёл к завхозу просить лестницу. Завхоз дал и сказал: «Опять, что ли?» Это было в первый раз.

Рюкзак лежал на козырьке в луже. Схема промокла и превратилась в синее облако, похожее на карту неизвестной страны.

Я сидел на козырьке, наверху лестницы, с мокрым рюкзаком на коленях, и в этот момент я сделал то, что потом делал всю жизнь. Я начал считать.

«Предательство номер один», — сказал я про себя.

Номер один, потому что отец не считался — мне было шесть, я думал, что он уехал на рыбалку. Гараж не считался — там была бумага и закон, а не человек. А тут был человек. Лучший друг. И он сделал это сам, улыбаясь, с моим рюкзаком в руке.

bannerbanner