Читать книгу Мимо (Максим Прикота) онлайн бесплатно на Bookz
Мимо
Мимо
Оценить:

5

Полная версия:

Мимо

Максим Прикота

Мимо


Мимо

Роман


Максим Прикота

2026


Оглавление

Пролог. Сто рублей

Часть первая. Гараж №47

Глава 1. Миллениум

Глава 2. Кому везёт

Глава 3. Сухарь

Глава 4. Дядя Витя

Глава 5. Ноябрь

Часть вторая. Подслушано Ржавск

Глава 6. Новенький Лёха

Глава 7. Олимпиада

Глава 8. Записка

Глава 9. Сам виноват

Часть третья. Технарь

Глава 10. Общага

Глава 11. Набор головок

Глава 12. Мимо даже туда

Глава 13. Сто восемьдесят

Глава 14. Карантин

Глава 15. Текстильщики

Часть четвёртая. Москва

Глава 16. Ковчег

Глава 17. Настя

Глава 18. Свадебный счёт

Глава 19. Колесо

Глава 20. Сезон

Глава 21. Не сосчитать

Глава 22. Отец

Часть пятая. Дно

Глава 23. Собеседования

Глава 24. Регистратура

Глава 25. Дарственная

Глава 26. Мост

Глава 27. Михалыч

Часть шестая. Пешком

Глава 28. Альфа

Глава 29. Подвеска

Глава 30. Тверь

Эпилог. Пешком

Пролог. Сто рублей

Для стирания у меня отдельная монетка. Обычный рубль, новый, с двуглавым орлом, края уже стёрты до блеска. Дедов рубль для такого не годится. Дедов рубль вообще ни для чего не годится, кроме как лежать в кармане. Но про это потом.

Билет «Моментальная лотерея», сто рублей, куплен в киоске у автостанции, где продавщица Люда знает меня в лицо и всякий раз говорит: «Ну, удачи». Говорит без издёвки. Она вообще добрая, Люда. Просто работа у неё такая — желать удачи людям, которые потом уходят ни с чем.

Я стираю его на столе под лампой. Стол — это доска на двух табуретках, лампа — с прищепкой, прицеплена к полке. Комната в бараке у депо, Деповская, семь, второй этаж, крайняя дверь. Семь тысяч в месяц, вода в коридоре, туалет тоже в коридоре, зато окно выходит прямо на пути. Когда идёт товарный, стакан на подоконнике едет к краю, и я его ловлю. За девять месяцев не уронил ни разу. Если подумать, это мой самый длинный успех за последние лет десять.

Серебристый слой скатывается в крошки. Под ним — цифры. Чтобы выиграть, нужно три одинаковые суммы в одном поле.

Двадцать рублей. Пятьсот. Сто. Десять тысяч. Двадцать. Пятьдесят. Тысяча.

Одна двадцатка — две. Третьей нет.

Пусто.

Я смахнул крошки ладонью в мусорное ведро и положил билет в тетрадь, между страницами. Там их уже много. Если тетрадь потрясти, они шуршат, как сухие листья.

* * *

Сразу скажу, чтобы не было недоразумений: я не жалуюсь.

Я веду статистику.

Это разные вещи. Жалуются, когда ждут, что кто-то услышит и пожалеет. А статистику ведут, чтобы знать. Как дед вёл тетрадь по «Москвичу»: дата, пробег, что заменил, сколько стоило. Если ведёшь честно, через несколько лет машина сама рассказывает тебе, где у неё слабое место.

У меня тетрадь в клетку, сорок восемь листов, обложка с котёнком — другой в киоске не было. Начата давно. Вот что в ней накопилось к ноябрю две тысячи двадцать шестого года.

Лет мне двадцать шесть. Родился я первого января двухтысячного года, но полгода по документам считался родившимся тридцать первого декабря девяносто девятого. Так что я с самого начала опоздал в собственный век.

Людей, которые меня предали, — я считаю по случаям, а не по людям, — набралось четырнадцать. Один человек отметился три раза. Ещё один — дважды, с перерывом в восемнадцать лет. Это я называю постоянством.

Денег я потерял миллион семьсот двадцать одну тысячу сто тридцать рублей. Квартиру не считаю, квартиру я так и не научился записать в столбик. Первая строчка в денежной графе — тысяча сто тридцать рублей мелочью. Последняя — шестьсот тысяч под двадцать восемь процентов годовых. Обе записаны на одного и того же человека. Мне иногда кажется, что это даже красиво: как будто жизнь построена по правилам и знает, где у неё рифма.

Мне обещали работу — твёрдо, «приходи в понедельник», «место твоё», — двадцать три раза. Взяли по-настоящему пять. Один раз меня не взяли даже туда, куда берут всех.

Лотерейных билетов куплено сто сорок семь. Выигрыш один — пятьдесят рублей. Я тогда испугался. Как выяснилось, правильно.

Скорая к моему деду ехала пятьдесят минут.

Это, пожалуй, всё, что надо знать для начала. Остальное — по ходу.

* * *

Вы спросите: зачем тогда покупать билеты, если считать умеешь? Я и сам себя спрашивал. Ответ такой: я не играю. Я проверяю. Раз в неделю я трачу сто рублей, чтобы убедиться, что ничего не изменилось. Что мир устроен так же, как вчера, и я в нём на своём месте — на том, мимо которого всё проезжает.

Это успокаивает. Честно. Когда знаешь, что не выиграешь, не надо надеяться. А надежда — самое дорогое, что у меня было. Дороже шестисот тысяч под двадцать восемь процентов.

За окном прошёл товарный. Стакан поехал. Я поймал.

Рука по привычке полезла в правый карман куртки. Там, на подкладке, протёрто круглое место размером с рубль. Четырнадцать лет монета лежала в этом кармане, а до того — в другом, на другой куртке, а до того — в банке с болтами. Я трогал её, когда врал учителям, что всё нормально. Когда сидел в автозаке... нет, вру, в автозаке я не сидел, я сидел в коридоре у следователя, это скучнее. Когда подписывал кредитный договор. Когда стоял на мосту.

Сейчас монеты в кармане нет.

Я знаю, где она. Это, может быть, единственная строчка во всей моей статистике, про которую я точно знаю, где что лежит и почему.

* * *

Телефон зажужжал на доске и пополз, как стакан. У меня старый «Редми» с трещиной через весь экран, трещина идёт наискосок и делит любое сообщение на две половины: до и после.

«Тёма Тёма мы прошли!!!»

Это Дима. Ему тринадцать. Он живёт с бабушкой в пятиэтажке у моста и пишет без запятых, зато с тремя восклицательными знаками, потому что меньше, по его мнению, не считается. Про него будет в самом конце — не потому что он неважный, а потому что он появился в моей жизни поздно. Всё хорошее в моей жизни появлялось поздно. Или уходило рано. Иногда — и то и другое сразу.

Под первой строкой было ещё что-то: превью обрезалось на полуслове, и трещина резала текст пополам. Я видел «и бабушка…» и дальше серую полосу.

Я не стал открывать.

Положил телефон экраном вниз и накрыл ладонью, как кладут руку на голову собаке, чтобы не прыгала.

Объясню. Хорошего в моей статистике мало, и его надо растягивать. Как дед растягивал последнюю пачку «Примы» до получки — по полсигареты, вторую половину за ухо. Хорошее сообщение — это как письмо, которое ещё не распечатано. Пока не распечатано, в нём может быть что угодно. Я двадцать шесть лет открывал конверты сразу. Хватит.

Чайник на плитке зашумел. Я выключил. Чай заваривать не стал.

Сел обратно к столу, к тетради с котёнком, к крошкам серебристого слоя, которые не до конца смахнул.

* * *

Знаете, как люди рассказывают про свою жизнь? Обычно начинают с хорошего. «Я родился в простой семье». «У меня было счастливое детство». Как будто извиняются заранее за то, что будет дальше.

Я так не умею. Я умею как в заказ-наряде: что пришло, в каком состоянии, что сделано, что заменено, что не подлежит ремонту. Без украшений. С суммами.

И начинать надо, как дед учил, с самого начала — не с того места, где стучит, а с того, откуда идёт. Если в машине стук, ты не лупишь по месту, где стучит. Ты ищешь, где он рождается.

Мой стук родился ровно в ноль часов сорок минут первого января двухтысячного года, в родильном отделении Ржавской центральной районной больницы.

Тогда как раз выключили свет.

Часть первая. Гараж №47

Глава 1. Миллениум

Ржавск встречал двухтысячный год так, как будто конец света всё-таки отменили, но в последний момент и не насовсем.

Все ждали, что в полночь компьютеры сойдут с ума и самолёты попадают. Компьютеров в Ржавске тогда было штук двадцать, самолётов ни одного, поэтому город решил подстраховаться и просто выпить. Днём по телевизору Ельцин сказал, что уходит, и никто толком не понимал, радоваться или бояться. На всякий случай делали и то и другое.

Мама рассказывала мне эту ночь каждый Новый год. Я знаю её наизусть, со всеми паузами.

Схватки начались в девять вечера, за салатом. Отец к тому моменту был уже «хорош», поэтому повёз сосед на «копейке», а отец остался «встречать гостей». В родильном дежурили акушерка тётя Галя и молодой врач по прозвищу Студент. В палате над мамой играло радио. Пели «Иванушки».

В ноль часов сорок минут в Заводском районе выбило подстанцию. Полгорода одновременно включило чайники, и старый трансформатор, ровесник вагоноремонтного завода, решил, что с него хватит.

Стало темно и тихо. «Иванушки» замолчали на полуслове.

Тётя Галя не растерялась. У неё в кармане халата был фонарик-«жучок» — такой, у которого сбоку ручка, и её надо жать, чтобы внутри крутилась динамо-машинка и горела лампочка. Она сунула фонарик Студенту и сказала: «Жми и свети, куда скажу». И Студент жал. Мама говорит, что звук этот — вжик, вжик, вжик — она помнит лучше, чем боль. Я появился на свет под жужжание ручного фонарика, в луче шириной с ладонь, который дрожал, потому что у Студента от волнения тряслись руки.

Мама всегда заканчивала одинаково: «Повезло, что фонарик был».

Я долго думал, что это и правда везение. Потом понял, что везение — это когда свет не выключают.

* * *

Тётя Галя записала меня в журнал при том же фонарике. Журнал лежал открытым на странице тридцать первого декабря — новую страницу в новогоднюю ночь никто не начинал, все праздновали. Она вписала фамилию матери, вес — три сто, рост — пятьдесят один, время — ноль сорок. Дату сверху менять не стала. Она её и не видела.

Утром свет дали. Журнал переписали в справку, справку — в свидетельство о рождении. В свидетельстве было написано: тридцать первое декабря тысяча девятьсот девяносто девятого года.

Так я родился в двадцатом веке, хотя опоздал в него на сорок минут.

Исправляли полгода. Мама с кульком, то есть со мной, ходила из ЗАГСа в больницу за выпиской из журнала, а в журнале стояло тридцать первое, и ей говорили: «Ну вот же, тридцать первое, что вы хотите». Мама объясняла про свет. Ей отвечали, что на свет справку не дают. Потом тётя Галя писала объяснительную на имя главврача, а главврач был в отпуске, потом на рыбалке, потом просто не подписывал. В июне подписал.

Отец во всём этом не участвовал. Он вообще не любил очередей.

* * *

Мы жили на улице Заводской, дом четырнадцать, в двушке на четвёртом этаже. Пятиэтажка из серого кирпича, балкон с видом на трубу завода, которая тогда ещё дымила. Мама работала медсестрой в районной поликлинике, приходила домой с запахом хлорки и усталым лицом, которое у неё всегда было одинаковым — и в тридцать, и в пятьдесят.

Отец работал бизнесменом.

Так он сам говорил: «Я бизнесмен». Сергей Ковальчук, высокий, кудрявый, с ямочкой на подбородке и голосом, от которого продавщицы на рынке начинали поправлять волосы. Сначала он возил из Москвы видеокассеты — пиратские боевики в коробках с переклеенными обложками, Ван Дамм с лицом Шварценеггера. Потом, когда кассеты кончились, стал возить телефоны — «Нокии», «Сименсы», какие-то китайские с антенной, которые звонили, только если стоять на балконе.

Поженились они, когда мне был год. Мама стала Ковальчук, а я остался Сухаревым: отец всё собирался сходить в ЗАГС и переделать мне документы. «Успею», — говорил он. Он вообще многое собирался успеть.

Отец приносил в дом всё подряд. Видеомагнитофон «Фунай» с «Терминатором» в гнусавом переводе. Кота. Кота он принёс в шапке, рыжего, полосатого, и сказал: «Это Бакс. Он к деньгам». Бакс прожил у нас девять лет и никаких денег не принёс, зато научился открывать холодильник.

А ещё отец приносил долги. Они приходили сами, вечерами, в кожаных куртках: «Серёга дома?» Мама говорила, что нет. Иногда это была правда.

Самым большим отцовским приношением был телевизор «Самсунг». Двадцать девять дюймов, плоский экран — не по-настоящему плоский, просто кинескоп был не такой выпуклый, но тогда это называли плоским. Отец втащил его в квартиру летом две тысячи четвёртого, поставил на тумбу, обмахнул рукавом и сказал: «Вот. Как у людей». Евро, Греция выиграла. Отец сказал, что это знак: «Никто не верил, а они взяли. Так и мы, Тёмыч. Мы с тобой ещё всех сделаем».

Я ему верил. Он был самым красивым человеком, которого я видел. Он пах одеколоном «Арамис», подбрасывал меня под потолок и называл «бизнесменом номер два». Если он обещал, что летом поедем на море, я рассказывал в садике, что летом поедем на море. Мы не ездили. В следующий раз я всё равно рассказывал.

Тогда я ещё не знал, что из этих обещаний можно было бы построить отдельную пятиэтажку. С балконами.

* * *

У меня была свинья.

Копилка, розовая, пластмассовая, с прорезью на спине и пробкой в животе. Мне её подарил дед Паша на пятый день рождения и сказал: «Будешь копить на что-нибудь стоящее. Не на ерунду». Я долго думал, что стоящее, и наконец решил.

В «Детском мире» на Советской в витрине стоял конструктор: железный, с настоящими гайками и электромоторчиком, из него собирался подъёмный кран или вертолёт с винтом. Тысяча четыреста девяносто рублей. Продавщица меня запомнила и однажды разрешила подержать коробку. Коробка была тяжёлая. Внутри что-то позвякивало — это и было самое лучшее, это звяканье.

Я копил полтора года. Мелочью. Сдача от хлеба. Десятки от деда — он давал их «за работу»: подержал фонарь, отсортировал болты. Однажды я нашёл пятьдесят рублей в луже и три дня сушил их на батарее.

Каждое воскресенье я высыпал всё на ковёр и раскладывал столбиками по десять. В июне две тысячи шестого у меня было тысяча сто тридцать рублей. Оставалось триста шестьдесят. Я рассчитал, что к сентябрю успею.

Отец садился рядом на корточки: «Ну ты Центробанк, Тёмыч». Один раз взял столбик пятаков, подкинул на ладони и положил обратно.

Я запомнил, что он положил обратно. Мне потом долго казалось, что это важно.

* * *

В конце мая отец купил мне велосипед.

Подержанный «Стелс», синий, с боковыми колёсиками. Тогда отец вообще стал чаще шутить и чаще уходить вечером «по делам». Мама хмурилась. Он целовал её в висок: «Ир, ну всё нормально будет».

В первую субботу июня он вывел меня во двор, сел на корточки перед велосипедом и открутил боковые колёсики. Пассатижами, прямо там, на асфальте.

— Мужики на четырёх не ездят, — сказал он.

Я испугался. Я сказал, что упаду.

— Упадёшь, — согласился отец. — Все падают. Потом встают. Садись. Я держу.

Он бежал рядом, держа за седло, и я слышал за спиной: «Держу, держу, крути». На повороте я оглянулся.

Он стоял у второго подъезда. Далеко. Хлопал в ладоши.

Я ехал сам. Я уже давно ехал сам, а он кричал «держу», стоя на месте.

Я тогда не упал — испугался, но не упал. Доехал до конца дома, поставил ногу на асфальт и обернулся, и отец бежал ко мне с поднятыми руками, как будто это он выиграл Евро.

— Вот! — кричал он. — Я же говорил! Бизнесмен номер два!

Вечером мы сидели на балконе, он с пивом, я с компотом.

— Завтра на рыбалку поедем, — сказал отец. — На Ржавку, к мосту. Там под опорами лещ стоит, я знаю место. В шесть утра выходим. Мужики на рыбалку рано ходят.

Он вынес из комнаты удочку. Новую, телескопическую, в чехле. Раздвинул до потолка балкона и сложил.

— Твоя, — сказал он. — Личная. В шесть, Тёмыч. Не проспи.

Я лёг в девять, сам. Удочку поставил у кровати.

* * *

Проснулся я в половине шестого, сам, без будильника. В квартире было светло и тихо — июньское утро, солнце уже на стене. Я оделся, натянул кепку, взял удочку и вышел в коридор.

Первое, что я заметил, — что в большой комнате пусто.

Не совсем пусто. Диван на месте, стенка на месте, ковёр. Но на тумбе, где стоял «Самсунг», был только прямоугольник. Чистый прямоугольник на пыльной полировке, ровно по форме телевизора. Как след от человека на снегу. Из розетки торчал удлинитель с пустым гнездом.

Второе, что я заметил, — что свиньи нет.

Она стояла у меня на полке, между машинками и книжкой про динозавров. Теперь между машинками и книжкой про динозавров было место. Он её не разбил. Он не высыпал деньги и не оставил её пустой. Он её унёс целиком, вместе с пробкой, как будто она была живая и её нельзя было бросить.

Я тогда почему-то подумал именно это: что он её пожалел.

Мама сидела на полу на кухне.

Не на стуле, не на табуретке. На полу, на линолеуме, спиной к холодильнику, в ночной рубашке, поджав колени. Перед ней стояла чашка с чаем, нетронутым, с плёнкой. Бакс сидел рядом и смотрел на неё. Кота отец не взял. Кота не продашь.

— Мам, — сказал я. — А где папа? Мы на рыбалку.

Она подняла голову. Я никогда не видел у неё такого лица. Оно было не заплаканное — сухое, как будто из него что-то вынули, как из розетки.

— Тёма, — сказала она. — Иди спать.

— Уже шесть, — сказал я. — Мы в шесть договорились.

Она ничего не ответила. Потом протянула руку, и я подумал, что она хочет меня обнять, и подошёл. Но она просто взяла у меня удочку, сложила её до конца, до самого короткого колена, и положила на пол рядом с собой.

— Иди, сынок. Ложись.

Я не пошёл. Я сел на табуретку у окна и стал смотреть во двор. Оттуда было видно дорогу до остановки и кусок моста над Ржавкой.

Отец мог просто уехать по делам и забыть. Он часто забывал. Но всегда возвращался, хоть ночью, с мандаринами, и говорил «прости, бизнесмен, дела».

Я ждал до восьми. Потом мама встала с пола и пошла на работу, потому что в поликлинике никто не отменял приём. Перед уходом она вернула мне удочку. Ничего не сказала, просто положила на табуретку.

* * *

На следующее утро я проснулся в половине шестого. Оделся, взял удочку и сел у окна.

И на следующее.

Мама не запрещала. На третий день она остановилась в дверях, открыла рот — и закрыла. Ушла в ванную, и там долго лилась вода.

Я сидел у окна с шести до восьми. Иногда по дороге шёл высокий мужчина, и сердце подпрыгивало до горла, а потом мужчина подходил ближе и оказывался чужим.

На четвёртый день я сходил в ванную проверить «Арамис». Одеколона не было. Не было и бритвы, и кроссовок «Адидас», которые отец мыл каждый вечер щёткой.

Я вернулся к окну и сел. Складывать я в шесть лет умел, а тут всё складывалось очень просто. Но я сидел. Мне казалось, что если я перестану ждать, то это будет уже окончательно. А пока я жду — ещё нет. Пока удочка у меня в руках, рыбалка просто откладывается.

Я и сейчас иногда так делаю. Покупаю билет, чтобы проверить. Только теперь честно знаю, что проверяю.

* * *

Он не вернулся ни на пятый день, ни на шестой.

На седьмой день, в воскресенье, я сидел у окна с шести утра, как на работе. Удочка стояла между коленями. Чехол я так ни разу и не снял. Бакс лежал на подоконнике и грел на солнце живот.

Внизу, у подъезда, остановился старый «Москвич» цвета морской волны. Из него вылез человек в кепке и рабочей куртке, хотя было воскресенье. Он не пошёл в подъезд. Он задрал голову и долго смотрел на наше окно. Прямо на меня.

Потом закурил, медленно, как курят люди, которые никуда не торопятся, потому что уже всё решили.

Это был мой дед, Павел Егорович Сухарев. И через десять минут, докурив, он поднялся на четвёртый этаж и сказал, что окно без меня постоит.

Глава 2. Кому везёт

Гараж номер сорок семь пах так, что я до сих пор могу закрыть глаза и собрать этот запах по деталям, как двигатель на верстаке.

Солярка — это основа. Сверху — машинное масло, тёплое, сладковатое. Потом «Прима»: дед курил её у ворот, но дым всё равно затягивало внутрь. Потом яблоки. Осенью дед привозил их с дачи в багажнике и раскладывал на газетах по полкам, антоновку отдельно, белый налив отдельно, и до самой весны в гараже пахло так, будто где-то рядом сад.

Кооператив «Мотор» стоял у самой железки, за вагоноремонтным заводом. Два ряда кирпичных боксов и лужи, которые не высыхали даже в августе. Когда шёл поезд, ворота гудели, как струны. Ворота у деда были выкрашены суриком, а цифры «47» он сам нарисовал белой краской через трафарет, и у семёрки была кривая ножка, потому что трафарет он вырезал ножом, а нож соскочил.

— Ничего, — сказал дед, когда я про это спросил. — Своё узнаешь и кривое.

* * *

В первый день он ничего мне не объяснял. Посадил на перевёрнутый ящик у верстака, включил радио, а сам полез под «Москвич».

Радио было старое, «Альпинист», в кожаном чехле. Играл «Маяк», пикал точное время. Дед иногда подпевал из-под машины. Не словами — гудел.

«Москвич-412» был цвета морской волны, семьдесят девятого года выпуска, с хромированными ручками и оленем на капоте. Дед перебрал его «до последнего винтика два раза, а некоторые винтики и три». Машина заводилась с первого раза в любой мороз. Это было единственное, что в нашей семье работало без перебоев.

Я сидел на ящике и ждал, что он начнёт разговаривать со мной про папу. Все в ту неделю пытались: соседка, воспитательница, мамина подруга. Одинаковым мягким голосом, как будто я заболел.

Дед не говорил. Через час он высунулся из-под «Москвича» и сказал:

— Дай-ка на десять.

Я не понял. Он показал на ящик с инструментами. Ящик был железный, синий, с откидными ярусами, полный ключей. Я взял первый попавшийся и протянул.

— Это двенадцать, — сказал дед. — А надо десять.

Я взял другой.

— Это четырнадцать.

Я покраснел. Он взял у меня ключ, положил обратно в гнездо и вынул два, совсем похожих. Положил мне на ладони, по одному на каждую.

— Смотри. Вот десятка. Она худенькая, как ты. Вот двенадцать, она потолще, плечистая. На каждом выбито, видишь — цифра. Но ты на цифру не смотри. Ты руками запомни. Глаза обманут, руки нет.

Я держал ключи. Десятка была легче, это правда. Если закрыть глаза, разница чувствовалась — небольшая, как между двумя похожими камешками.

— Закрой глаза, — сказал дед. — Я тебе перемешаю.

Я угадал. Угадал снова. На пятый раз ошибся, и дед сказал: «Ничего. Руки ещё не проснулись». К вечеру я с закрытыми глазами отличал восьмёрку, десятку, двенадцать и тринадцать. Тринадцать — самый вредный: он почти как двенадцать, только чуть тяжелее и как будто злее.

Мама пришла за мной в семь, увидела мои руки, чёрные по локоть, и сказала: «Пап, ну ты что». Дед пожал плечами:

— Отмоется. Ты отмылась.

Мама промолчала. Она в детстве тоже сидела в этом гараже. Я узнал об этом только тогда — и почему-то очень удивился, что у неё было детство.

* * *

Я ходил к деду всё лето, кроме дней, когда он был в смене. Завод тогда ещё работал, с задержками зарплаты, и дед был там слесарем шестого разряда, что, как я потом понял, примерно как генерал.

Утром я больше не садился к окну. Удочка стояла в углу коридора в чехле. Я её не трогал и не выбрасывал. Просто обходил.

Дед учил без лекций. Давал в руки, и я делал. Если не получалось — брал мои руки в свои. Руки у него были как наждак, с чёрными трещинами, которые не отмывались даже после бани.

— Деда, а тебе не больно?

— Больно. Я просто привык не показывать. Гайке всё равно, больно мне или нет.

Он говорил мало. Но если говорил, то так, что запоминалось. Самое главное, что он мне сказал за то лето, было про сломанное.

Мы разбирали старый карбюратор от «Москвича». Карбюратор был весь в чёрной корке, внутри что-то болталось и не работало. Я спросил, зачем его разбирать, если он сломан, — может, проще выкинуть.

Дед отложил отвёртку.

— Сломанное, Тёма, — оно честное, — сказал он. — Оно тебе всё показывает. Вот, смотри: тут засор, тут иголка стёрлась, тут прокладка рассохлась. Всё видно. Всё можно понять, если не торопиться. Врёт только целое. Целое блестит и молчит, а что у него внутри, ты не знаешь, пока не поедет.

Я тогда не понял, что он говорит не только про карбюратор.

Потом понял. Я вообще многое у деда понимаю с опозданием лет на десять. Он как будто оставлял мне записки на будущее, в карманах, в которые я ещё не дорос.

* * *

В июле я привёз в гараж велосипед.

Тот самый синий «Стелс», на котором меня учил кататься отец. Я на нём не ездил с того дня. Потом однажды всё-таки сел, проехал до гаражей, и цепь слетела: одно звено разорвано.

Два километра до кооператива я вёл его за руль. Цепь волочилась и звенела.

bannerbanner