
Полная версия:
Мимо
Дед посмотрел на велосипед. Посмотрел на меня.
— Сам будешь, — сказал он.
— Я не умею.
— Вот и научишься. Я покажу один раз. Потом ты.
Он поставил велосипед вверх колёсами на верстак. Положил цепь на тиски. Взял бородок — такой железный стержень с плоским концом — и молоток. Показал, как выбить ось из звена: не до конца, а чтобы она чуть держалась, иначе обратно не вставишь. Тук, тук, тук. Всё.
— Теперь ты.
Я выбивал эту ось сорок минут. Сначала попадал по пальцам. Потом выбил до конца, и ось улетела под верстак, и мы искали её на четвереньках с фонариком, и дед говорил только «ищи, она маленькая, но не дура, далеко не ушла». Нашли в банке с болтами — отскочила туда, как в кольцо. Дед сказал, что это хорошая примета, и засмеялся. Я в первый раз слышал, как дед смеётся. Он смеялся, как кашлял: коротко и в кулак.
Когда я снял разорванное звено, соединил цепь и вбил ось обратно, руки у меня были чёрные до плеч, одна костяшка сбита в кровь, а на лбу, как мне потом сказала мама, был отпечаток пятерни в мазуте.
Дед надел цепь на звёздочку. Крутанул педаль. Колесо зашуршало, ровно, без щелчков.
— Ну, — сказал дед. — Твоя работа.
Я смотрел, как крутится колесо. Может быть, так: всё лето вещи в моей жизни исчезали. Телевизор, свинья, отец, одеколон, кроссовки «Адидас». А тут вещь была сломана — и вот она снова целая. И это сделал я. Своими руками, сбитыми в кровь.
Когда я поехал домой на этом велосипеде, у меня тряслись руки. Не от страха. От чего-то другого, для чего у меня тогда не было слова.
* * *
Вечером того же дня мы сидели у ворот гаража. Дед на табуретке, я на ящике. Он курил, я ел яблоко. Мимо прошёл товарный, вагонов на шестьдесят, я считал.
— Деда, — сказал я. — А мне повезёт?
Мама говорила подругам по телефону про отца: «Не повезло нам с ним». Я много раз слышал это через стенку. Как будто отец — это лотерея, и мама вытянула не тот билет. И я подумал: если ей не повезло, то и мне, наверное, тоже. Я ведь тоже из этого билета.
Дед долго молчал. Докурил до самых пальцев. Потом сказал:
— Мой отец ушёл, когда мне было четыре.
Я не знал. Мне казалось, что дед так и появился — сразу в кепке и с ключом на десять.
— В пятьдесят втором, — сказал дед. — Уехал на Север, за длинным рублём. Обещал вызвать нас с матерью, как устроится. Письмо прислал одно, из Воркуты. И всё. Мать нас троих подняла одна. Я в четырнадцать пошёл в училище, при заводе. Потом на завод. Так и пошло.
— Он не вернулся?
— Не вернулся. Я потом узнавал. У него там другая семья была. Нормально жил.
Он сказал это так спокойно, что мне стало страшно. Как про погоду, которая была давно.
— А ты на него злишься?
— Злился. Долго. Потом перестал. Злость, Тёма, она как ржавчина. Ты думаешь, ты ею того человека ешь. А она тебя ест. Его-то там нету.
Он бросил окурок, растоптал его сапогом.
— А повезёт тебе или нет, — сказал он, — я тебе так скажу. Я много на кого смотрел. На заводе, в армии, тут, в кооперативе. Есть люди, которым везёт. Им всё само в руки. И знаешь, что я заметил? Кому везёт — того везут. Их везёт кто-то: отец, начальник, жена, случай. А как перестанут везти — они и сидят посреди дороги. Не умеют сами.
Он посмотрел на меня. Глаза у него были светлые, почти белые, выцветшие, как старая рубашка.
— А ты иди сам, — сказал он. — Тебя везти некому. Значит, будешь ходить. Это лучше. Ноги крепче.
Мне было шесть, и мне хотелось, чтобы меня везли. Чтобы кто-нибудь большой бежал сзади и держал седло.
Но я запомнил. Слово в слово. «Кому везёт — того везут. А ты иди сам». Я потом много лет повторял это про себя, и в хорошие дни это звучало как совет, а в плохие — как приговор. Сейчас звучит как-то посередине.
* * *
Монету он отдал мне в конце августа, в последний день перед тем, как я пошёл в садик в подготовительную группу.
Мы мыли руки у бочки с дождевой водой. Дед вытер ладони о штаны и вынул из нагрудного кармана что-то, завёрнутое в промасленную тряпку.
— На, — сказал он.
Я развернул. Там был рубль. Большой, тяжелее обычного, светлый, с Лениным в профиль. Ленин смотрел вбок, а не на меня, и лоб у него был стёрт до блеска. По краю шла надпись: «Сто лет со дня рождения». И даты: 1870–1970.
— Мне его на заводе дали, — сказал дед. — В семидесятом, к премии. Тогда всем давали, кто план выполнил. Я его тридцать шесть лет таскаю. Теперь твой.
— На удачу? — спросил я. Я знал, что в карманах носят на удачу. Мама носила в кошельке какую-то копеечку с дыркой.
Дед покачал головой.
— Не на удачу. Удачи, Тёма, я тебе сказал, не бывает. Чтоб помнил, что ты не один.
Я зажал монету в кулаке. Она была тёплая, от дедовой груди, и рубчатый край впивался в ладонь.
— Понял?
— Понял.
— Ну и всё.
Монету я в тот вечер так и не выпустил из руки. Спал с зажатым кулаком. Утром на ладони остался красный кружок.
* * *
Тем летом с мамой тоже что-то происходило, только я не обращал внимания. Я был в гараже.
Она стала красить губы. Купила белые босоножки на каблуке. Вечерами уходила с телефоном на балкон, закрывала дверь и там смеялась. Тихо, как будто ей было стыдно.
Один раз, когда она пришла за мной в гараж, дед вышел к ней за ворота и сказал негромко, но я услышал:
— Ирка, ты не торопись.
— Пап, мне тридцать один год, — ответила мама. — Мне что, одной теперь всю жизнь? С ребёнком? На мою зарплату?
— Я не про одной. Я про не торопись.
— Он нормальный. Он военный был. Порядок любит.
— Порядок, — повторил дед. И больше ничего не сказал. Только плюнул в сторону и ушёл обратно к машине.
Я подумал, может, папа вернулся и стал военным. В шесть лет многие глупости кажутся рабочей версией.
* * *
«Он» пришёл к нам в воскресенье, тридцать первого августа.
Я вернулся из гаража грязный, довольный, с монетой в кармане шорт. Поставил «Стелс» в коридоре рядом с удочкой.
В коридоре стояли чужие ботинки. Огромные, чёрные, начищенные до зеркального блеска. Рядом — спортивная сумка, набитая так, что молния не сходилась.
Из кухни пахло жареной картошкой и мужским одеколоном. Не «Арамисом». Другим, резким, как в парикмахерской.
Мама вышла из кухни. В новом платье, с накрашенными губами, с полотенцем в руках. За ней вышел человек.
Он был не высокий, как отец, а именно большой — широкий, с короткой шеей и стриженным под машинку затылком. В тельняшке. Он посмотрел на меня, потом на велосипед, стоявший поперёк коридора, потом на удочку. Потом снова на меня.
— Это чьё в проходе стоит? — спросил он. Не зло. Деловито. — Непорядок.
Мама положила руку мне на плечо. Рука была влажная от полотенца.
— Тёма, — сказала она весёлым, чужим голосом. — Это дядя Витя. Он будет с нами жить.
Я сунул руку в карман и сжал монету так, что рубчатый край врезался в пальцы.
Глава 3. Сухарь
Первого сентября две тысячи шестого года, в шесть лет и восемь месяцев, я пошёл в первый класс в куртке, у которой было прошлое.
Куртку мама купила на рынке, в павильоне «Одежда из Европы», где всё продавалось на вес и пахло так, будто Европу перед отправкой продезинфицировали. Куртка была мужская, тёмно-синяя, с бирочкой «Made in Bangladesh». Мама неделю вечерами её укорачивала и ушивала, но рукава всё равно остались длинноваты, и пальцы высовывались из них, как черепашьи головы.
— На вырост, — сказала мама. — Года на три хватит.
Хватило на четыре. Каждую осень мама распускала рукава на сантиметр, как годовые кольца.
Пуговицы на куртке были разные: две чёрные и одна серая. Я этого не замечал, пока девочка в белых бантах не сказала на линейке: «Мам, а у мальчика пуговицы разные». До конца линейки я держал руку на серой пуговице.
Ещё у меня были дедовы гладиолусы в газете «Ржавский вестник» — красные пики выше меня ростом.
* * *
Школа номер два — жёлтая, с гипсовым пионером над дверью, у которого давно отбили горн, и теперь он просто стоял с поднятой рукой, как будто голосовал «за». Учительница, Нина Васильевна, маленькая и строгая, завела нас в класс и стала зачитывать список.
— Абрамова Ксения.
— Здесь.
— Бурлаков Алексей.
Тишина.
— Бурлаков? Нет Бурлакова. Ладно. Гаврилов Денис…
Она дошла до буквы «С» минут через пять.
— Сухарев Артём.
— Здесь, — сказал я.
И с задней парты, громко, на весь класс, кто-то сказал:
— Сухарь!
Засмеялись все. Даже, кажется, Нина Васильевна — она отвернулась к доске, но плечи у неё дрогнули.
Так это и прилипло — за три секунды, до первого урока. Если разобраться, не обидно: сухарь — просто хлеб, который долго лежал. Но у тридцати первоклассников это звучало так, будто меня забыли в хлебнице.
Через полчаса дверь открылась, и вошёл рыжий.
* * *
Рыжий был настолько рыжим, что казалось, у него на голове что-то горит. Веснушки даже на ушах. Пиджак, купленный вчера и уже порванный на кармане.
— Я Бурлаков, — сказал он Нине Васильевне. — Я опоздал, потому что мы с батей кота спасали. Он на дерево залез.
— Кто, батя? — спросила Нина Васильевна.
— Кот, — сказал рыжий, и класс заржал. Не над ним — с ним. Это была разница, которую я тогда уже чувствовал кожей.
Свободным оставалось одно место — рядом со мной. Со мной никто не сел, потому что я был Сухарь и потому что на парте снопом лежали гладиолусы.
Рыжий оглядел класс, вздохнул и сел рядом.
— Это твои? — Он кивнул на гладиолусы.
— Деда.
— Нормальные. Как копья. — Он покосился на меня. — Тебя как?
— Сухарев. Артём.
— А, Сухарь, слышал из коридора. Ну а я Бурлак. Бурлаки, между прочим, сухари любят. Они на Волге только сухари и ели. Мне батя рассказывал.
Не знаю, правда ли. Это было первое за день, что сказали про меня не со смехом. Вроде как я тоже на что-то годен. Хотя бы чтобы бурлаки меня ели.
Так я и Лёха Бурлаков стали друзьями. Потому что больше было некуда сесть.
Я потом часто думал, что вся наша дружба так и устроена: Лёха садился рядом со мной, когда больше было некуда. Но тогда это не имело значения. Тогда я просто был счастлив.
* * *
Мы стали неразлучны. Это техническое описание: Нина Васильевна пересаживала Лёху за болтовню, а он через неделю возвращался, объясняя, что «у Сухарева лучше видно доску».
У нас было разделение труда. Я чинил, Лёха говорил.
Лёха ломал всё: молнию на пенале, пугач, часы «Монтана», которые утопил в луже, проверяя, правда ли они водонепроницаемые. Я разбирал, понимал — как дед учил — и собирал. Часы так и не пошли, но я разложил их на подоконнике до последней шестерёнки, и Лёха смотрел на них с уважением, как на останки героя.
А Лёха говорил за меня. Когда Ромка Гаврилов орал «Сухарь, сухарь», Лёха поворачивался и говорил, например: «Гаврилов, ты сам-то как батон, только без изюма». Непонятно, но смешно, и Ромка краснел. Лёха умел сказать так, что смеялись на его стороне. Я завидовал этому, как умению свистеть.
Бить Лёха не умел. Но языком мог отбиться от целого класса.
* * *
Осенью мы нашли штаб.
За кооперативом «Мотор», где кончались дедовы гаражи, вдоль железки стояла будка путевого обходчика. Кирпичная, с выбитым окошком и дверью на одной петле. Пахло мышами и креозотом, как шпалы на солнце.
Мы выгребли мусор, притащили ящики из-под овощей, Лёха где-то добыл половину ковра. Дверь я починил: отрихтовал петлю у деда молотком и прикрутил обратно. Это был мой первый «объект».
А ещё я провёл в штаб свет.
Я выпросил у деда старый мотоциклетный аккумулятор и велосипедную фару. Дед показал, где плюс, где минус, и сказал: «Перепутаешь — ничего не будет, просто не загорится. Тут тебе не роддом». Я подключил. Лампочка загорелась. Тусклая, жёлтая, но настоящая.
Лёха заорал «ура», и с крыши слетели голуби.
С тех пор в штабе свет был всегда. Я таскал аккумулятор к деду на подзарядку и мотал изоленту. Это была моя личная месть тому трансформатору.
* * *
Неудачи в первом классе были мелкие. Смешные — если смотреть из две тысячи двадцать шестого.
На новогоднем утреннике я был Зайчиком.
Зайчиками были все мальчики, чьи родители не придумали костюм получше. Мама сделала мне уши из картона, обтянутые ватой. Они были тяжёлые и клонились вперёд, как у грустной собаки.
Дедом Морозом был физрук Анатолий Ильич, в бороде, которая отклеивалась с одной стороны. Зайчики побежали вокруг ёлки. На втором круге ухо съехало мне на глаза, и я не увидел провод от гирлянды.
Я запнулся о провод.
Падая, я схватился за ёлку.
Ёлка была искусственная и держалась на честном слове. Она наклонилась — медленно, торжественно, как в кино про лесорубов. Игрушки посыпались, как перезрелые яблоки. Гирлянда мигнула и погасла: я выдернул её из розетки.
Анатолий Ильич бросился ловить ёлку и поймал. Но борода у него отклеилась окончательно и повисла на одном ухе.
В зале наступила тишина. Потом кто-то из родителей засмеялся. Потом засмеялись все.
Я лежал под ёлкой, с картонным ухом на носу, в мишуре. Видимо, это у меня с рождения: где я, там что-то гаснет.
Мама не пришла — у неё было дежурство. И мне от этого стало легче.
Лёха потом сказал:
— Это был лучший номер. Серьёзно. Все остальные просто прыгали, а ты ёлку уронил. Тебя запомнили.
Меня запомнили. Эту историю в школе рассказывали ещё лет пять.
* * *
Весной был конкурс поделок, районный, «Транспорт будущего». Я делал паровоз.
Я делал его месяц в дедовом гараже. Корпус из банки из-под тушёнки, котёл из банки из-под сгущёнки, шесть колёс из крышек на осях из гвоздей — и они крутились: если толкнуть, паровоз ехал по верстаку почти метр. Дед ничего не делал за меня. Паять я учился на этом паровозе и два раза обжёгся.
Паровоз пах канифолью и немножко тушёнкой. Я покрасил его чёрным и нарисовал на боку красную звезду. Дед посмотрел и сказал: «Хороший. Только звезда кривая». И сразу добавил: «Своё узнаешь и кривое».
В Дом детского творчества я вёз паровоз на автобусе, в обувной коробке на коленях. На третьей остановке автобус дёрнулся, коробка выскочила у меня из рук на сиденье. И на неё села большая женщина с сумками.
Она сказала «ой, тут что-то есть» и поёрзала. Потом встала и сказала: «Мальчик, ну кто же так коробки ставит».
Котёл сплющился, оси погнулись, труба закатилась под сиденье, и я не нашёл её, хотя ползал до самой конечной.
Мне дали грамоту «За участие». Первое место занял третьеклассник с вертолётом из того самого конструктора за тысячу четыреста девяносто рублей.
Дед вечером взял паровоз в руки, повертел.
— Ничего, — сказал он. — Сделаем новый. Паровоз — он железный. Его выпрямить можно. А ты-то целый?
— Целый.
— Ну и всё.
Новый мы так и не сделали. Сплющенный простоял на дедовой полке до самого конца гаража. Забрать его я не успел. Но это потом.
* * *
Кирилл родился в марте, посреди моего первого класса. Я пропустил его в рассказе, потому что тогда пропускал его и в жизни: мне казалось, что он появился как-то сам, как снег.
В роддоме на этот раз свет не выключался — я специально спросил. Мама засмеялась и сказала: «Нет, Тёмочка, Кирюше повезло». Я тогда ещё подумал: ну вот, кому-то в нашей семье повезло. Хорошо, что хоть кому-то.
Он был красный, сморщенный и пах молоком. Мне дали подержать его на диване, и он вцепился мне в палец всей рукой, неожиданно крепко.
Я боялся пошевелиться.
— Смотри, он тебя узнал, — сказала мама.
Он ничего не видел. Но я поверил и решил, что буду защищать его от всего на свете. Как Лёха меня. Только лучше.
Дядя Витя стоял над нами, большой, довольный, в тельняшке, и говорил: «Гуськов! Мужик!» Кирилла записали Гуськовым. Мама осталась Сухаревой — фамилию отца она вернула ещё прошлой осенью, сразу после развода. Так в квартире стало две фамилии, по двое. Казалось бы, поровну. Но мама в расчёт не шла. Мама всегда голосовала с большинством, а большинство было там, где громче.
* * *
Во втором классе мне выписали очки.
На медосмотре я закрывал ложкой глаз и не мог прочитать третью строчку снизу. Врач сказала: «Минус полтора. И будет расти». Она была единственным человеком в моём детстве, чьи прогнозы сбывались.
Очки были в коричневой пластмассовой оправе, тяжёлые, и левая дужка цеплялась за оттопыренное ухо, отчего сидели криво. В первый же день Ромка Гаврилов крикнул «Сухарь в очках! Очкастый сухарь!», и класс засмеялся, и я подумал: ну всё, теперь у меня два недостатка, теперь я полный набор.
Лёха посмотрел на меня, на очки, и сказал:
— Зато теперь видишь, кто дразнится.
И я правда увидел. Раньше деревья были зелёными облаками, теперь у каждого листа был край. И у лиц тоже. На многих оказалось то, чего я раньше не замечал: усталость, злость, скука.
* * *
Кириллу исполнилось полтора, когда дядя Витя сказал за ужином:
— Детской нужна детская.
Сказал, разрезая котлету, как прогноз погоды. Кирилл спал в большой комнате и плакал по ночам, а дядя Витя не высыпался перед сменой. У меня была маленькая комната: кровать, полка с машинками и пустым местом, где когда-то стояла свинья.
— Тёма у нас большой уже, — сказал дядя Витя. — Девять лет скоро. Мужик. Мужику где спать — неважно. Я в казарме на сорок человек спал, и ничего. На кухне диван нормальный.
Я посмотрел на маму. Мама смотрела в тарелку.
— Мам?
Она улыбнулась быстрой виноватой улыбкой, какой улыбаются людям, которым не хватило талончика.
— Тёма, — сказала она. — Ну ты же у меня умный. Ты же поймёшь.
Я понял. Я всегда понимал. Это моё главное достоинство и главный недостаток, и я до сих пор не знаю, где граница.
В субботу дядя Витя вынес мою кровать на помойку. Мои вещи сложили в две коробки под кухонный подоконник. Машинки я отнёс в штаб. Книжку про динозавров подарил Кириллу, и он её сразу порвал. Ему было полтора, ему можно.
Диван на кухне был старый, «книжка», в коричневом кожзаме, лопнувшем на углах. Разложенный, он вставал поперёк кухни, и к холодильнику пробирались боком. Спать можно было только на левой половине: на правой торчала пружина.
В первую ночь я не мог заснуть.
На кухне всё время что-то звучало. Холодильник «Бирюса» гудел, затихал, вздрагивал и снова гудел. Из крана капало — прокладка рассохлась, я понял по звуку и решил завтра попросить у деда новую.
Кап. Кап. Кап.
Я лежал на левой половине, обходя пружину, держал в кулаке дедову монету и считал капли. Просто чтобы чем-то заняться. Сто. Двести. Пятьсот.
На тысяче ста тридцати я остановился. Число было знакомое.
Я смотрел в потолок, где от фонаря качались тени веток, и думал, что так, наверное, всё и считается. По капле. Пока не наберётся.
Тогда я ещё не вёл тетрадь. Но, если честно, именно в ту ночь на кухонном диване я начал считать.
Глава 4. Дядя Витя
Ремень висел на гвоздике у двери в прихожей. Коричневый, армейский, с латунной пряжкой, на которой была звезда. Гвоздик дядя Витя вбил в первый же вечер, когда перевёз к нам две сумки, телевизор «LG» и этот ремень.
— Для порядка, — сказал он и постучал по пряжке ногтем. — Висит — и хорошо. Пусть висит.
Он им почти не пользовался: за пять лет раз семь, может, восемь, — статистика не терпит преувеличений. Но ремень висел на уровне моих глаз, и я проходил мимо него по десять раз на дню. Дядя Витя был прапорщиком и знал, что оружие, которое висит на стене, стреляет не в третьем акте, а каждый день, просто тихо.
* * *
Порядок начинался в шесть тридцать.
— Рота, подъём, — говорил дядя Витя в дверь кухни, где я спал на диване. Рота была я. Кириллу было можно спать, маме тоже. Дяде Вите было нельзя никогда, и он считал, что раз ему нельзя, то и мне нечего.
Диван надо было сложить, накрыть пледом, подушку убрать в ящик. Если плед ложился криво, дядя Витя молча снимал его и бросал на пол. Я научился класть плед так, что края совпадали с краями дивана до сантиметра.
Потом — умыться, зубы, завтрак. На завтрак была овсянка на воде, потому что «молоко для Кирюши». Дядя Витя ел яичницу из трёх яиц и комментировал новости, обращаясь ко мне, будто я лично во всём виноват.
«Мужик не ноет» — это было его второе правило после ремня. Третье — «спасибо скажешь потом». Четвёртое — «я в твои годы». В его годы он, судя по рассказам, разгружал вагоны и ни разу не плакал, даже когда в армии ему сломали нос.
Мама при нём говорила тише и всё время немного спешила — подать, убрать, разогреть. Как человек, который идёт по льду и уже один раз падал.
— Тёма, ну что тебе стоит, — говорила она, когда я спрашивал, почему плед надо класть именно так. — Он же хочет как лучше. Ты же у меня умный, ты же поймёшь.
Я понимал. Я вообще всё понимал, это было моё проклятье. Понимал, что маме страшно одной. Понимал, что дядя Витя приносит зарплату. Понимал, что надо потерпеть.
* * *
Кирилл был единственным в этой квартире, кто меня ни о чём не просил понять.
Он улыбался, как назло, именно мне. Не маме, не отцу, который ходил вокруг него на цыпочках и называл «боец», а мне.
Я его любил. Это надо записать сразу, потому что дальше про Кирилла будет не всё хорошее. Любил, как любят собаку, которую тебе не разрешали завести: всей шириной, без раздумий.
Я катал его в коляске по Заводской. Одно колесо скрипело. На третий день я смазал его маслом из дедова гаража. Дядя Витя заметил, поднял коляску, покрутил колесо, хмыкнул.
— Ну хоть на что-то.
Это была его высшая похвала за все годы.
Кирилл учился ходить у меня. Я приходил из школы в час дня и до вечера был нянькой. Я сажал его на ковёр, отходил на два шага и говорил: «Иди сюда, ну, иди сам». Он вставал, держась за диван, отпускал руку, делал шаг и садился на попу с таким удивлённым лицом, что я смеялся до икоты. Первые пять шагов подряд он прошёл двенадцатого декабря две тысячи восьмого года. Вечером Кирилла поставили посреди комнаты, и он прошёл три шага прямо в руки к отцу.
— Мой! — сказал дядя Витя. — Сам пошёл. Весь в батьку.
Я хотел сказать, что не сам и не в батьку, а я его две недели учил. Не сказал. Мужик не ноет.
Мама смотрела на меня в те годы так, как смотрят на хорошую стиральную машину: с благодарностью и без особого интереса. «Тём, погуляй с Кирюшей». «Тём, сходи в аптеку». Я был удобный. Я был помощник.
* * *
Убежищем был гараж.
После школы, если Кирилл был в садике (с трёх лет его отдали), я бежал к железке, через пути, мимо водокачки, в кооператив «Мотор». Гараж номер сорок семь, синие ворота, на воротах мелом дедовой рукой: «Не ставить машины! Выезд!» — хотя никто никогда не ставил. Когда в две тысячи девятом завод закрыли, дед остался в гараже насовсем, как будто там и жил.
Там пахло соляркой и яблоками. Антоновка в ящике у стены пахла до самой весны. «Маяк» бубнил из приёмника на полке. «Москвич» стоял на яме, подмигивая одной фарой.
Дед ничего не спрашивал. Это было главное. Он просто говорил: «О. Пришёл. Подай на тринадцать». И я подавал. За вечер мы говорили слов двадцать, и это были лучшие слова за день.
Однажды я пришёл с разбитой губой — дядя Витя ударил ладонью, не сильно, просто я стоял неудачно, рядом с косяком. Дед посмотрел. Долго. Вытер руки ветошью.
— Он?
Я кивнул. Потом сказал, что сам виноват: разбил кружку. Кружка была дяди-Витина, с надписью «ВДВ», хотя служил он в стройбате.
Дед ничего не сказал. Надел куртку и вышел. Я сидел в гараже один, слушал «Маяк» и ел антоновку, кислую до слёз.
Вернулся он через час. Баба Нюра из сорок второй потом рассказывала во дворе, что Палыч и старик Сухарев «орали так, что люстра качалась». Мама три дня не разговаривала ни с дедом, ни со мной. Дядя Витя сказал мне вечером, не глядя:
— Ты мне жаловаться бегать будешь — я тебя к нему насовсем отправлю.
Я подумал: вот бы. Но не сказал: у деда однокомнатная на пятом этаже и пенсия девять тысяч, а мама без меня с Кирюшей не справится. Понимать — это моё. Как плоскостопие, только в голове.
После того вечера ремень с гвоздика полгода никто не снимал. Дед, похоже, сказал что-то такое, что прапорщику было неприятно слышать от слесаря.
* * *
В четвёртом классе я выиграл конкурс.
Школьный, не бог весть что. «Юный техник» — так он назывался, его каждый год устраивал трудовик Борис Аркадьевич, которого все звали Бур, потому что он сверлил взглядом. Обычно туда приносили скворечники и подставки под горячее. Один раз первое место заняла табуретка, потому что на ней можно было сидеть.
Я принёс радиоприёмник.
Мы собирали его с дедом всю зиму. Из того, что было в гараже: конденсатор из старого телевизора, катушку я мотал сам, медной проволокой на картонную трубку от туалетной бумаги, сто двадцать витков, считая вслух. Корпус — мыльница. Динамик — из сломанной игрушки Кирилла, которая раньше говорила «Ку-ку, мама».

