Четвёртый Рубеж

— Как же увозить? Хозяйство,куры, кролики… Дом родной… Всю жизнь тут… Каждая половица знакома.

— Жизнь важнее дома, Катя, — ответилНиколай, ударив ладонью по столу. — Я не для того этот дом строил, не для тогобревна эти тесал, чтобы в нем рабами у Степана жить. Или, того хуже, чтобы насв нем и сожгли. Уедем. Но пустыми не уйдем. Все, что гвоздями не прибито —заберем. А что прибито — отдерем и заберем.

* * *

После ужина, не давая себевремени на отдых, пошли в гараж. Там, под брезентом, стояла «Нива». Старая,советская, цвета «белая ночь».

— Аккумулятор сдох, осыпалсясовсем. Карбюратор перебрать надо, жиклеры закисли, — деловито сказал Николай,проходя вдоль борта машины и гладя металл, как круп любимой лошади. — Но движокживой. Компрессия как у молодой. Резина зимняя, шипованная, «снежинка».

— За ночь сделаем? — спросилМаксим, уже скидывая куртку и закатывая рукава свитера. Его руки,стосковавшиеся по настоящей механике, зудели.

— Сделаем. Куда денемся. Смертьза порогом стоит, она — лучший мотиватор.

Они работали в три руки — Максим,Борис и Николай. Это была симфония механики, танец металла и человеческой воли.Гараж освещался одной тусклой переноской и налобными фонарями. Тени метались постенам, увешанным инструментом.

Разбирали карбюратор «Солекс».Максим продувал каналы, чистил иглу, выставлял уровень в поплавковой камере.Пахло бензином и ацетоном. Борис менял свечи, крутил гайки колес, проверяятормозные колодки. Николай занимался электрикой — зачищал контакты трамблера,менял высоковольтные провода.

Параллельно Максим готовил«буханку» к тяжелому рейсу.

— Задние сиденья — долой, —скомандовал он. — Нам объем нужен, а не комфорт. И развесовка. Грузить будемвнутрь. Тяжелый прицеп на льду — это смерть, хвост, который виляет собакой. Всетяжелое — на пол, между осями, чтобы центр тяжести понизить.

К трем часам ночи гаражнаполнился сизым дымом. «Нива» чихнула, кашлянула, выплюнула облако сажи изарычала. Мотор работал ровно, уверенно. А из салона УАЗа уже вынесли вселишнее, превратив его в чистый грузовой отсек.

— Поет, — сказал Николай, вытираяруки промасленной ветошью. На его лице, перемазанном мазутом, сияла улыбкатворца. — А теперь, сынок, самое главное. Пойдем. Есть у меня схрон. Дедов еще.

— Какой схрон? — удивился Максим.— Ты же говорил, что всё сдали в двухтысячных.

— То, что для участкового —сдали. А то, что для души и для черного дня — осталось...

Дед Игнат, помнишь, рассказывал? Как Колчакотступал? Как эшелоны шли на восток, а офицеры прятали оружие в тайге, надеясьвернуться весной? Так вот, не всё сказки были.

Они вышли в ночь. Мороз окреп,звезды висели над головой огромными, колючими кристаллами. Луна заливала двормертвенным, синеватым светом. Они шли огородами, проваливаясь в снег по колено,к старому оврагу за баней, где когда-то стояла ветряная мельница. Там, подкорнями огромной вывороченной ели, создавшей естественный навес, Николай началразгребать снег и прелую листву лопатой.

— Здесь.

Под слоем земли оказалсядеревянный щит, обитый проржавевшим кровельным железом.

— Помогайте. Тяжелый, зараза.Лиственница мореная.

Щит сдвинули с натугой, жилы нашее вздулись. Из черного провала пахнуло сыростью, плесенью и густым, тяжелымзапахом солидола — запахом законсервированной войны. Максим посветил фонарикомвглубь.

Сердце пропустило удар, а потомзабилось где-то в горле.

В ящиках, проложенныепромасленной бумагой, лежали не просто ружья. Там лежала история.

Три пулемета «Максим» на станкахСоколова. Кожухи водяного охлаждения тускло блестели заводской смазкой 1916года. Бронзовые детали механизмов, колеса станков — все было в идеальномсостоянии. Рядом — длинные ящики с винтовками Мосина, «драгунки», штыки к ним.Цинки с патронами 7.62x54R, деревянные ящики с гранатами «Миллса», F1 и«ручками» Рдултовского, ящики с тротилом и запалами.

— Офицерская рота здесь прятала,— тихо, почти шепотом сказал Николай, словно боялся разбудить призраков. —Каппелевцы. Отходили к Байкалу. Тяжелое вооружение бросить не могли, но итащить по сугробам сил не было. Спрятали. Надеялись вернуться. Не вернулись.Сгинули во льдах. А дед нашел в двадцатом году. И сохранил. Перепрятал. Сказалмне перед смертью: «Николка, в России смута всегда возвращается. Это колесосансары, только кровавое. Пусть лежит. Внукам пригодится». Вот и пригодилось.

Максим спустился в яму, провелрукой по холодному, ребристому кожуху пулемета. Пальцы ощутили тяжесть и мощь.Это было не просто оружие. Это был аргумент. Весомый, 60-килограммовыйаргумент.

— Забираем всё, — сказал он,поднимая глаза на отца. — Это наш билет в жизнь.

Перетаскивали до рассвета. Этобыла тяжелая логистическая операция. Максим укладывал груз в салон УАЗа по всемправилам инженерной науки.

На самый пол, ровным слоем, леглицинки с патронами, ящики с гранатами и тротилом — самый тяжелый и опасный груз,создающий базу. Сверху — тела пулеметов, укутанные в промасленную ветошь.Станки Соколова пришлось снять с колес и уложить плашмя, переложив старымиватными одеялами, чтобы не гремели на ухабах.

— Теперь маскировка, —скомандовал Максим.

Поверх арсенала набросалисиденья, старые половики, а уже на них начали громоздить мешки с картошкой,сетки с капустой, какие-то узлы с одеждой. Вдоль бортов расставили несколькоклеток с крольчихами и оплодом. Остальные клетки с кроликами утеплили по бокамсеном, комбикормом и зерном.

— С виду — цыганский табор илибеженцы-барахольщики, — удовлетворенно кивнул Николай, закрывая задние двери,которые теперь закрывались с трудом из-за распиравшего салон добра.

УАЗ заметно просел. Рессорывыгнулись в обратную сторону, но держали.

— Ничего, дотянет, — оценилМаксим, пиная колесо. — Зато по гололеду пойдет как утюг, прижатый к земле.

Когда последний мешок лег поверхсмертоносного железа, небо на востоке начало сереть.

* * *

Утром, ровно в девять, пришелСтепан. Он явился не один — с десятком бойцов. Они окружили двор полукольцом,демонстративно поигрывая оружием. У кого-то были «калаши» (явно ментовские,укороченные), у кого-то дорогие охотничьи карабины с оптикой, у пары шестерок —помповые дробовики. Пестрая банда, но опасная своей численностью.

Степан вошел в распахнутыеворота, улыбаясь. Он был в хорошей дубленке, в меховой шапке, сытый, румяный.Хозяин жизни. Улыбка у него была широкая, белозубая, но глаза оставалисьхолодными и неподвижными, как рыбьи льдинки на дне проруби.

Максим стоял на крыльце, курилдешевую сигарету. Руки в карманах штанов. Вид расслабленный, даже чутьиспуганный, плечи опущены. Актерская игра — тоже часть тактики.

— Ну что, гости дорогие, —пробасил Степан, останавливаясь в центре двора. — Надумали? Время вышло. Часикипротикали.

Николай вышел следом, держа вруках старую курковую двустволку, переломил ее, показывая пустые патронники.Жест покорности.

— Надумали, Степа. Уезжаем мы.Сын вот… забирает. Не хотим мешать вашему… порядку.

Степан довольно хмыкнул,качнувшись с пятки на носок.

— Правильное решение. Мудрое...Что вывозите?

Он подошел к УАЗу, заглянул вбоковое окно салона, прижавшись лицом к стеклу. Потом дернул ручку сдвижнойдвери.

Максим напрягся. Рука в карманесжала рукоять ножа. Если он сейчас полезет рыться вглубь...

Но Степан лишь брезгливосморщился. В нос ему ударил густой запах крольчатника и прелой картошки. Прямоперед входом стояли клетки с перепуганными животными, а за ними высилась стенаиз грязных мешков и старых матрасов.

— Да барахло, — пожал плечамиМаксим, подходя ближе. — Одежду, картошку на еду, кроликов вот. Жрать-то что-тонадо в дороге. Инструмент отцовский в глубине лежит.

— Инструмент — это хорошо.Инструмент оставьте. Нам нужнее. У нас мастерские стоят.

— Степан, — Максим сделал голоспросящим. — Ну имей совесть. Там старье, дедовские рубанки да стамески. Отецбез них зачахнет. Дай старику радость оставить. А тяжелое мы не брали,станки-то не вывезешь.

Степан еще раз окинул взглядомпросевший почти до брызговиков УАЗ.

— Вижу, нагрузили вы его знатно.Рессоры-то не лопнут?

— Картошка тяжелая, — развелруками Максим. — Да и соленья мать взяла. Банки.

— Ладно. Хрен с вами. Забирайтесвои банки и кроликов. Но стволы — сдать. Все. Это закон. Гражданским оружие неположено. Только дружине.

Николай с тяжелым, театральнымвздохом протянул двустволку.

— Забирай. Отслужила свое. И яотслужил.

Максим достал из-за двери старую«мелкашку» ТОЗ-8, потертую, без магазина.

— И это бери. Больше нет ничего.

Степан принял оружие, передал егоодному из своих подручных. Осмотрел с презрением.

— Музей… Рухлядь. Ну ладно.Валите. Даю час на сборы. Чтобы через час духу вашего тут не было.

Он развернулся по-хозяйски ипошел к выходу, бросив через плечо:

— И помните мою доброту. Другиебы вас просто в расход пустили, а дом забрали с потрохами. А я отпускаю.Цените.

Когда ворота закрылись за спинамибандитов и шум их шагов стих, Максим сплюнул окурок в снег и растер егоподошвой. Лицо его мгновенно изменилось. Исчезла просительная гримаса, появилсяволчий оскал. Глаза стали жесткими, расчетливыми.

— Поверил, — сказал он. — Купилсяна спектакль. Думает, мы сломлены. Думает, мы — овцы.

— Час у нас есть, — Николайпосмотрел на командирские часы на запястье. — Успеем?

— Должны. Степан сейчас питьпойдет за победу. Охрану ослабит. Борис, готовь «коктейль». Мы устроим импрощальный салют.

* * *

Уходить просто так, по-тихому,было нельзя. Стратегически неверно. Степан поймет обман, как только его людисунутся в дом и увидят, что самое ценное вывезено, а подполы пусты. Или решитдогнать их просто ради забавы, по пьяной лавочке, чтобы отобрать и то«барахло», что разрешил вывезти. На трассе они легкая добыча. Нужно былоотвлечь его. Сильно отвлечь. Создать хаос, в котором про беглецов простозабудут.

Борис, бледный от напряжения, норешительный, взял канистру и пробрался задами, через проломы в заборах, кхозяйственному двору Степана. Там, рядом с его особняком, стоял огромныйдеревянный сеновал, полный сухого сена, и склад ГСМ — цистерны с соляркой ибензином, реквизированные у колхоза. Охрана была, двое часовых, но они ужепраздновали победу шефа — пили самогон в тепле караулки, смеясь и обсуждая, какбудут делить дом Николая.

Борис не стал мудрить сэлектроникой. Пропитанная бензином ветошь, обмотанная вокруг канистры,простейший таймер из сигареты, примотанной к десятку сухих спичек. Старыйпартизанский способ, надежный как лом. Он заложил заряд под настил склада ГСМ,где пролитое топливо пропитало землю на метр вглубь.

Он вернулся к машинам за десятьминут до дедлайна, запыхавшийся, с горящими глазами.

— Готово? — спросил Максим, ужесидя за рулем УАЗа.

— Думаю через пару минут рванет.

Они вывели караван за околицу.УАЗ натужно ревел, двигатель работал внатяг. В салоне было тесно — Борис сиделна переднем сиденье рядом с отцом, потому что сзади места для людей просто неосталось. Все пространство до самого потолка было забито "слоенымпирогом": снизу война, сверху быт.

Следом шла «Нива» под управлениемотца, мать сидела рядом, прижимая к груди икону и кота.

И тут небо за спиной разорвалось.

Сначала была беззвучная,ослепительно-белая вспышка... Сначала была беззвучная, ослепительно-белаявспышка, осветившая снег в радиусе километра призрачным светом. Потом пришелзвук — глухой, утробный удар, от которого дрогнула мерзлая земля и посыпалсяиней с деревьев. Бочки с топливом рванули детонацией паров, воспламенив сеновалмгновенно.

Огненный шар вспух над центромдеревни, поднимаясь в черное небо, как маленькое злое солнце.

В деревне начался ад. Крикилюдей, истеричный вой собак, беспорядочная стрельба в воздух, набат церковногоколокола, в который кто-то начал бить с перепугу. Люди Степана, забыв пробеглецов, метались по двору, пытаясь спасти свое добро, выкатывали снегоходы,выводили лошадей. Пожар — страшный враг в деревянной деревне зимой. Им теперьбыло не до погони.

— Пошла жара, — зло усмехнулсяНиколай в рацию.

— Газу! — скомандовал Максим. —Уходим на лед!

Машины рванули вперед. УАЗ шелтяжело, но мягко. Перегруженная подвеска глотала неровности, огромнаяинерционная масса не давала машине скакать на кочках, буквально впечатываяколеса в наст. Груженая под завязку "Нива" с прицепом шла позади.

Максим чувствовал машину спиной.Три «Максима» и ящики с боекомплектом, лежащие прямо за его спиной, на полу,давили на оси, создавая идеальное сцепление.

— Хорошо идет, тяжело, как танк,— прокричал он Борису сквозь рев мотора. — Центр тяжести низкий, неопрокинемся!

Они везли с собой свою крепость.Внутри, под слоем картофеля, капусты и заготовок, дремала стальная мощь,готовая проснуться по первому щелчку затвора.

Максим взял тангенту рации.

— «Крепость», я «Странник»... Всёпо плану. Возвращаемся . Встречайте.

Сквозь треск помех пробилсяродной голос Вари:

— «Странник», слышу тебя! Ждем!

Впереди была долгая дорога домой.И Максим знал: они дойдут. Обязательно дойдут. Тяжесть машины придавалауверенности — это была не тяжесть ноши, а тяжесть силы.

Глава 5. Тени на дороге и последний рубеж перед домом

* * *

Караван полз по ночной дороге,как раненый зверь — медленно, настороженно, но упорно. УАЗ впереди рычал глухо,прокладывая колею в снегу, "Нива" на сцепке следовала послушно, априцеп позади скрипел , словно жалуясь на каждый ухаб. Николай вел головнуюмашину уверенно, без лишней спешки, зная эти места как свои пять пальцев.Максим сидел рядом, автомат на изготовке, взгляд цепко обшаривал тьму посторонам. Борис и Екатерина в "Ниве" молчали — она дремала положивруку и поглаживая свернувшегося в клубочек на её коленях Барсика. Борис держалруль, готовый в любой момент рвануть в сторону.

Зарево пожара позади угасало,растворяясь в ночной мгле. Степан наверняка уже понял, что произошло, а его людиметались в дыму, спасая, что осталось. Но это давало им фору — час, может, два.Достаточно, чтобы уйти за перелесок и раствориться в тайге.

— Он пойдёт за нами, — тихосказал Николай, не отрываясь от дороги. — Степан не из тех, кто забывает обиды.А мы от него не просто удрали — мы его унизили.

Максим кивнул, не отвечая. Ондумал о том же. Деревня была для Степана не просто поселением — это был егопроект, его порядок. А они вырвали из него кусок: людей, машины, ресурсы. Иоставили след в виде пепла. Преследование было неизбежно. Вопрос только в том,когда и как.

Морозный ветер всё-таки находилдорогу внутрь, пробираясь через щели в кузове, и Екатерина плотнее закуталась втулуп. Мысли снова уносили её домой — к избе, к внукам, которых она не виделауже три года.

«Скоро, — шептала она про себя. —Скоро, мои родные, будем вместе».

Но тревога не отпускала. Дорогабыла опасной, враги — близко. Перед глазами вставали привычные движения: какона упаковывала клетки с кроликами, как с жалостью рубила и ощипывала кур передотъездом оставив живой только наседку на яйцах (другие не смогли бы выдержатьпереезд в мороз, а наседку на дюжине яиц везли в уютном коробе в Ниве) . Всёэто было не просто хозяйством — их жизнью, их будущим.

— У него лошади, снегоходы… еслирешится — догонит, — продолжал отец. — Но в такой мороз далеко не сунутся. А мы— на колёсах. Если выдержим темп…

УАЗ дёрнулся внезапно, будтоспоткнулся. Мотор закашлялся и замолк. Свет фар потух. Николай выругался,повернул ключ ещё раз: стартер завыл, но двигатель не схватил.

— Бать, Топливо? — короткоспросил Максим, уже вскидывая автомат и оглядывая тёмную дорогу.

— Нет… электрика, — ответил отец.— Чую, контакт хреновый!

Борис выскочил сзади, высвечиваяфонариком колею и снежные бугры. Николай распахнул водительскую дверь и резкооткинул сиденье. Под ним, в металлическом ящике, стоял аккумулятор.

Максим склонился рядом, снялперчатки. В кабине хоть и с открытой дверью, было терпимо — дыхание непревращалось в иней, пальцы не немели сразу. Луч фонаря выхватил причину:клемма ослабла, на меди — серый налёт, следы влаги. Контакт «дышал» — то есть,то нет.

— Пару минут, — сказал онспокойно.

Голые пальцы чувствовали металл,резьбу, каждый щелчок ключа. Максим зачистил контакт, подтянул клемму, проверил— крепко. За спиной Николай уже стоял с автоматом, всматриваясь в ночь. Борисзамер у кормы, не гася фонарь. Екатерина вышла из «Нивы», прижимая к грудиружьё. Сердце колотилось, но руки были удивительно спокойны.

«Только бы не сейчас… Господи,сохрани».

Две минуты растянулись в пять, нонаконец Максим захлопнул ящик, вернул сиденье на место и быстро натянулперчатки.

— Пробуй.

Николай повернул ключ. Моторхрипло дернулся — и ожил, заурчал ровно, уверенно. Звук показался слишкомгромким для этой ночи, но он означал жизнь. Все разом выдохнули.

Максим сел на место, хлопнулдверью.

— Движемся. Без остановок дорассвета.

Но внутри него росло ощущение:они оставляют след. Не только колею в снегу, но и что-то большее — вызов,который эхом разнесётся по этой земле. Тайга вокруг казалась живой: деревьяскрипели от мороза, снег искрился в лунном свете, а где-то вдали выл ветер,словно предупреждая о грядущих бедах. Максим подумал о Варе, о детях — ониждут, верят в него. "Мы обязательно вернёмся", — пообещал он мысленно.

* * *

Расцветало. Они прошли ужекилометров тридцать, по верхней объездной чтобы запутать преследователей. Тайгаздесь была гуще, стволы смыкались плотнее, и дорога сужалась до тропы. Снегхрустел под колёсами, но был достаточно податлив и рыхл, и сильно не затруднялпроезд. Тайга молчала, только редкий треск веток нарушал тишину.

Впереди показался старый мостчерез замёрзшую речку — узкий, деревянный, с недостающими балками, покрытыйтолстым слоем инея и снега. Николай притормозил, оценивая риск.

— Не выдержит весь караван сразу,— сказал он. — Сначала УАЗ, потом "Нива" с прицепом по отдельности.

Максим вышел, осмотрелконструкцию. Мост скрипел под ногами, но держал. Он кивнул отцу, и УАЗмедленно, пополз вперёд. Доски стонали, как живые, но не ломались. Когда машинаоказалась на той стороне, Максим махнул Борису.

"Нива" тронулась,прицеп заскрипел. Всё шло гладко — до середины. Вдруг слева, из-за елей,раздался треск ломающихся веток и рëв моторов. Максим вскинул автомат, но былопоздно: из кустов вылетел снегоход, за ним второй. На них сидели люди Степана —бородатые, в ватниках, с ружьями наперевес. Их лица были красными от мороза,глаза горели злобой и отчаянием.

— Засада! — заорал Николай,хватаясь за винтовку.

Выстрелы загремели одновременно.Пули засвистели, одна ударила в борт УАЗа, пробив его, другая — в снег у ногМаксима, взметнув ледяную пыль. Он упал за сугроб, открыл ответный огонь —короткими очередями, целясь в снегоходы. Один из них вильнул, водитель свалилсяв снег, машина врезалась в дерево с громким треском, снежная пыль взвиласьстолбом.

Борис в "Ниве" далгазу, но прицеп зацепился за балку. Машина встала, мотор ревел, колёсабуксовали в снегу. Екатерина высунулась из окна, выстрелила из ружья — картечьразнесла фару приближающегося снегохода. "Вот вам, гады!" — кричалаона, перезаряжая.

Максим перекатился, прицелился ввторого преследователя. Выстрел — и тот осел, хватаясь за плечо, кровь окрасиласнег алым. С того же направления где ранее выскочили снегоходы, крича и нокаяпоказались ещё трое — на лошадях. Они скакали к мосту, стреляя на ходу, пулирвали в щепки деревья на линии огня, одна задела ветку над головой Максима.

— Отцепляй прицеп! — крикнулМаксим Борису. — Мать, отходи!

Николай уже стрелял с тойстороны, прикрывая. Одна пуля срикошетила от металла, ударила в плечо Максима —боль обожгла, как раскалённый прут. Кровь потекла по рукаву, но рана былаповерхностной — не критичной. Он стиснул зубы и продолжил стрелять, отступаяшаг за шагом. "Не сейчас, — подумал он. — Не здесь".

Екатерина, увидев кровь сына,замерла на миг, ужас сжал сердце: "Максим!" Но потом выстрелиласнова, отгоняя нападавших. — Господи Боже, помоги нам, —а она, перезаряжаяружьё дрожащими руками. В её голове мелькали образы: дети, дом, мирная жизнь —всё, за что она борется.

Максим подбежал к"Ниве", помог отцепить сцепку. Прицеп остался на мосту,"Нива" рванула вперёд, переползая на ту сторону с визгом шин.

Преследователи притормозилилошадей, так как их было меньше , и лошади совсем потеряли темп, спотыкаясь всугробах. Последний выстрел Максима уложил ближайшего пешего. Остальныеспешились и залегли, не решаясь лезть под огонь.

— Уходим! — заорал Николай.

Они запрыгнули в машины и рвануливперёд, оставляя мост и прицеп позади. В прицепе остались клетки с кроликами,мешки с кормами и часть запасов, но пулемёты и основное оружие были в машинах.Главное — люди были целы. Дорога уходила в лес, и ветер заметал следы, ноМаксим знал: это не конец погони. Рана ныла, кровь сочилась, но он игнорировалболь, фокусируясь на дороге.

* * *

Пока машины неслись по лесу,Максим перевязывал рану на ходу. Боль пульсировала, как живое существо,отдаваясь в виске, но он заставил себя отвлечься, вспомнив, как три года назад,в первые дни "Флюкса", он учил Бориса стрелять. Тогда мальчишка былнапуган, руки тряслись, глаза полны ужаса от хаоса вокруг. Но Максим говорилспокойно: "Научишься обращаться с оружием и метко стрелять, это тебепридаст уверенности и огородит от беды. ". А сегодня он спас бабушку, недрогнув.

Город в хаосе. Они с Борисом накрыше, с той же "Сайгой". Вокруг — крики, дым от пожаров, а в воздухевитал запах страха и гари. Улицы были заполнены "туманами" — людьми,потерявшими разум. "Смотри на мишень, дыши ровно. Выстрел — как точка вконце предложения. Чёткая, неизбежная". Борис попал в консервную банку стретьего раза, и его глаза загорелись триумфом. "Хорошо. Теперь представь,что это не банка. Это тот, кто хочет отобрать у нас дом". Следующийвыстрел был идеальным, эхом разнёсся по пустым улицам. — Ну вот видишь, сын,могëшь. , — тогда Максим, и Борис кивнул, крепче сжимая оружие.

Максим улыбнулся сквозь боль.Уроки не пропали даром. Но рана напоминала: цена выживания растёт с каждымднём. Екатерина, сидящая сзади, помогала ему перевязыватся. Её лицо былобледным, глаза — полны тревоги. — Сынок, держись, —а она, помогая затянутьповязку.

Через час они остановились вглубокой лощине, скрытой от глаз густым ельником. Осмотрели машины — УАЗ былпомят, с пробоинами в борту, но шёл. "Нива" — целая, только стеклотреснуло от рикошетной пули. Но прицепа не было, и это било по планам: потеряныкрупные кролы, все корма, и кое какие заморозки которые Екатерина так тщательнозаготавливала на зиму. Она смотрела на пустое место за "Нивой" сгрустью: "Мои ушастики, как жалко то... Эх!"

— Вернёмся? — спросил Борис,сжимая кулаки, его дыхание вырывалось белыми облачками.