Четвёртый Рубеж

Максим вел машину не руками, аспинным мозгом. Он чувствовал каждый оборот колес, перемалывающихперемороженный снег. Под колесами был не асфальт, а наст — плотный,спрессованный ветрами до состояния бетона, но коварный: стоило чуть взять всторону, и машина могла провалиться в рыхлую бездну кювета.

— Температура двигателявосемьдесят, — глухо произнес Борис, глядя на приборы. Он сидел справа, сжимаяавтомат так, что побелели костяшки пальцев. Парень старался держаться, ноМаксим видел, как его клонит в сон — не от усталости, а от гипоксии имонотонного укачивания.— Следи за давлением масла, — отозвался Максим. Егоголос звучал хрипло, связки пересохли. — На таком морозе сальники дубеют. Есливыдавит масло — встанем. А встанем — умрем. Это простая арифметика, Борь.

Он не пугал сына. Он учил егомыслить категориями инженера, а не жертвы. В мире, где цивилизация рухнула,эмоции были роскошью. Остались только физика, химия и сопромат. Выживал не тот,кто сильнее боялся или яростнее молился, а тот, кто знал температуру замерзаниядизеля и умел рассчитать теплопотери убежища.

Внезапно фары выхватили из тьмыугловатый силуэт. Заброшенная АЗС возникла словно призрак прошлой эпохи.Покосившийся навес, занесенные снегом колонки, похожие на надгробные памятникипогибшему миру потребления. Здание магазина зияло выбитыми глазницами окон,внутри гулял ветер, шелестя остатками пластиковой обшивки.

— Стой, — тихо сказал Борис. —Там… движение.

Максим плавно нажал на тормоз.УАЗ замер, но двигатель он не глушил. В такой холод заглушить мотор — значитначать обратный отсчет.— Где?— У крайней колонки. Справа.

Максим прищурился. Сквозьморозную муть проступил силуэт. Человек. Он не стоял и не шел. Он сидел,прислонившись спиной к бетонному основанию колонки, вытянув ноги. Поза быланеестественно расслабленной для этого ада.

— Оружие на готовность. Из машиныне выходить без команды. Сектор — сто восемьдесят, — скомандовал Максим. Онвзял «Сайгу», проверил патронник и толкнул дверь. Мороз ударил в лицомгновенно, перехватив дыхание. Снег под сапогами скрипнул так громко, что звук,казалось, разнесся на километры. Максим шел, держа человека на мушке, но скаждым шагом ствол опускался все ниже.

Человек не реагировал. На нем быладорогая когда-то пуховая куртка, разорванная на плече, и лыжные штаны. Шапкасъехала набок. Лицо, покрытое инеем, напоминало восковую маску, отлитуюнеумелым скульптором. Но глаза… Глаза были открыты.— Не стреляй… — шелест, неголос. Губы едва шевелились. Максим подошел вплотную. Опустился на одно колено,закрывая незнакомца от ветра своим телом.— Кто такой?— Илья… — сказал тот.Вместе с паром из рта вылетали капельки жизни. — Мы ехали… Машина встала.Солярка… гель…— Где остальные? Человек моргнул. Ресницы слиплись от инея.—Ушли. Попутка… Грузовик. Мест не было. Взяли женщин… А у меня… Нога…

Максим перевел взгляд ниже.Правая нога незнакомца была вывернута под неестественным углом. Открытыйперелом, кровь пропитала штанину и замерзла коркой, черной в свете фар.—Давно?— Час… Может, вечность. Тепло стало, слышишь? — Илья вдруг улыбнулся, иэта улыбка была страшнее оскала черепа. — Мама печку затопила. Пироги скапустой… Пахнет…

Максим знал этот симптом.Терминальная стадия. Организм, исчерпав ресурсы борьбы, выбрасывал в кровьэндорфины, даря умирающему сладкую иллюзию тепла перед финальной тьмой. ПодошелБорис. Он увидел ногу, увидел лицо Ильи и отшатнулся.— Пап… Мы должны егозабрать. У нас есть место. Аптечка…Максим медленно поднялся. Он смотрел насына, затем на умирающего. В его голове щелкал калькулятор. Не циничный, аединственно верный в этой ситуации.— У него гангрена начнется через сутки, еслион доживет, — тихо, чтобы не слышал Илья, сказал Максим. — Ампутация в полевыхусловиях без наркоза и стерильности — это шок и смерть от потери крови. Догорода двести километров. Мы не довезем.— Но мы не можем его оставить! — голосБориса сорвался на шепот. — Это же человек!

Максим жестко взял сына за плечо,разворачивая к себе.— Смотри на него. Внимательно смотри. Это цена ошибки. Ценаслабости. Цена надежды на «авось». Его бросили свои. Те, кого он, возможно,защищал. Мы можем загрузить его в машину. Он умрет через час в агонии, когданачнет оттаивать. Ты готов слушать, как он будет кричать, когда нервы проснутся?Ты готов потом выгружать труп?

Борис молчал. В его глазах стоялислезы, но это были слезы взросления. Ломались детские иллюзии о том, что добровсегда побеждает, а спасение — это красивый жест.Илья вдруг дернулся, его рука,похожая на когтистую лапу в ледяной перчатке, схватила Максима за штанину.— Неуходи… Просто посиди… Страшно одному… Темно…

Максим опустился обратно в снег.Он снял перчатку и накрыл ледяную руку Ильи своей горячей ладонью.— Я здесь. Яне уйду. Спи. Они сидели так десять минут. Вечность. Ветер выл в проводах ЛЭП,исполняя реквием. Максим чувствовал, как жизнь, капля за каплей, покидает чужоетело, уступая место холодному покою вечной мерзлоты. Когда дыхание Ильипрекратилось, Максим закрыл ему глаза.— Всё, — сказал он, вставая и отряхиваяколени. Движения были механическими. — Уходим.— Мы его не похороним? — спросилБорис.— Снег похоронит или волки. Поверь это максимум, что мы можем сделать.

Они вернулись в машину. Внутрибыло тепло, но Бориса била крупная дрожь. Максим молча достал термос, налилкрепкого, сладкого чая.— Пей. Это приказ. Пока УАЗ набирал скорость, оставляяпозади мертвую заправку, Максим думал о том, что человечность в новом миреизмеряется не количеством спасенных любой ценой, а способностью приниматьрешения, которые позволяют выжить твоей стае. Он не чувствовал вины. Толькотяжесть. Тяжесть ответственности, которая давила на плечи сильнее атмосферногостолба.

* * *

Степь кончилась к утру. Тайгавстала стеной — мрачной, величественной, равнодушной. Огромные ели, укрытыеснежными шапками, нависали над дорогой, превращая её в тоннель. Здесь ветра небыло, но снег стал глубже. УАЗ, верный боевой товарищ, начал сдавать. Настздесь не держал. Колеса проваливались, рыча, машина садилась на мосты.

— Приехали, — сказал Максим,когда «буханка» в очередной раз беспомощно взвыла и замерла, накренившись налевый борт. — Доставай лопаты.

Следующие три часа превратились вкаторгу. Они копали, подкладывали валежник, толкали, снова копали. Пот заливалглаза, тут же замерзая на ресницах. Мышцы горели огнем.— Давай! Враскачку! —орал Максим, перекрикивая рев мотора. Борис, красный от натуги, толкал в заднийборт. УАЗ рычал, плевался сизым дымом, цеплялся шинами за ветки и, наконец, схрустом вырвался из ледяного плена. Они упали в снег, тяжело дыша. Пар валил отодежды, как от загнанных лошадей.— Пап… я есть хочу, — признался Борис. — Животк спине прилип. Максим посмотрел на сына. Запасы еды таяли. Консервы берегли накрайний случай. Нужно было мясо. Свежее, богатое энергией мясо.

— Доставай «Тигра», — сказалМаксим. — Видел следы на опушке? Марал прошел. Крупный бык.

Охота в мороз — это искусствонеподвижности. Они шли на лыжах, стараясь не скрипеть креплениями. Лес был тих,как собор. Только редкий треск лопающейся от мороза коры нарушал тишину. Максимчитал следы как открытую книгу.— Глубокий шаг, ногу волочит немного, — шепталон, указывая на лунки в снегу. — Тяжелый. Устал. Далеко не уйдет, будет искатьлежку в ельнике.

Они нашли его через полкилометра.Король тайги стоял на небольшой поляне, обдирая кору с молодой осины. Могучиерога, пар из ноздрей, шкура, лоснящаяся даже в сумерках. Он был прекрасен. И онбыл едой. Максим лег в снег, устраивая винтовку на рюкзаке. Мир сузился доперекрестия прицела. Сердце замедлило бег. Вдох. Пауза между ударами. Он нечувствовал азарта убийцы. Только холодный расчет. Выстрел должен быть один. Подлопатку, чтобы не испортить мясо и не гоняться за подранком. Палец плавнопотянул спуск.Выстрел хлестнул по ушам сухим щелчком. Марал дернулся, встал надыбы и рухнул, взметнув снежную пыль.

Разделка туши натридцатиградусном морозе — это гонка со временем. Пока туша теплая, шкураснимается легко, как чулок. Стоит замешкаться — и она задубеет, превратившись вброню.Руки Максима были по локоть в крови. Пар от внутренностей поднималсястолбом, окутывая их странным, приторным туманом.— Печень бери, — командовал онБорису. — В ней витамины. Сердце — матери, она любит. Остальное рубим на куски,чтобы влезло в мешки.Борис работал ножом молча, сжимая зубы. Вчерашний мальчик,любивший видеоигры, сегодня потрошил зверя, чтобы выжить. Максим видел, какменяется взгляд сына. В нем исчезал детский испуг и появлялась жесткая, мужскаясосредоточенность. Кровь на руках стала просто работой. Грязной, нонеобходимой.

Вечером, устроив ночлег прямо вмашине (загнали в густой ельник, замаскировали ветками), они жарили мясо намаленькой газовой плитке. Запах жареной оленины казался божественным.— Знаешь,— сказал Максим, прожевывая жесткий, но невероятно вкусный кусок. — Тот парень,Илья… Он сдался не потому, что замерз. Он сдался, потому что у него не былоцели. Он ждал спасения извне. А мы… Мы едем не спасаться. Мы едем строить.—Строить что? — спросил Борис.— Порядок. Хаос разрушает. Снег, мороз, бандиты —это все энтропия. А мы — инженеры. Мы структурируем пространство вокруг себя.Дом — это структура. Семья — это структура. Пока ты держишь структуру в голове,ты не замерзнешь.

Борис кивнул, глядя на огонекгорелки.— Как дед?— Как дед, — улыбнулся Максим. — Он старой закалки. Из тех,кто гвозди лбом забивает, если молотка нет. Завтра увидишь.

* * *

Спать легли по очереди. Дежурствов этом мире давно перестало быть паранойей — оно стало такой же базовойгигиенической процедурой, как мытье рук перед едой. Необходимость, записанная кровьютех, кто ею пренебрег.

Максим сидел первым. Он устроилсяна водительском сиденье, натянув шапку на самые брови. В салоне было темно,лишь тускло светились фосфорные стрелки приборной панели да красный глазокиндикатора автономки. Этот маленький красный огонек был сейчас их солнцем.Максим слушал гул «вебасты» — ровный, монотонный шепот сгорающей солярки. Длянего, механика, это была не просто работа агрегата, а биение сердца железногоорганизма, внутри которого теплились две человеческие жизни.

Он перевел взгляд на Бориса. Сынспал на заднем сиденье, свернувшись калачиком под спальником и куртками.Дыхание его было ровным, глубоким. Максим смотрел на него и чувствовал страннуюсмесь гордости и вины. Гордости — потому что парень не сломался, выдержал этотледяной марафон, убил зверя, тащил тяжести, не ныл. Вины — потому что именноон, отец, вложил в эти еще детские руки автомат и нож, отобрав у сына юность.Но выбора не было. В уравнении выживания переменная «детство» была сокращенакак несущественная.

За обледенелым стеклом жила своейжизнью Тайга. Огромная, равнодушная вселенная. Где-то далеко, в чернильнойтьме, гулко ухнул филин — звук прозвучал как выстрел. Скрипнуло дерево, невыдержав внутреннего напряжения замерзающих соков. В этом мире человеку не быломеста по праву рождения. Здесь нельзя было просто быть. Здесь пространство нужно было отвоевывать у энтропииежесекундно — силой, хитростью, теплом, огнем.

Мысли Максима, как намагниченнаястрелка, повернулись к дому. К Варе.

«Как она там?» — этот вопрос звучал в голове набатом.

Перед глазами встала картина:Варя в их спальне на четвертом этаже. Она наверняка сейчас не спит. Ходит откровати к кровати, поправляет одеяла Андрею и Миле. Он почти физически ощущалтепло ее рук. Варя была не просто женой. В его инженерной схеме мира она быланесущей конструкцией. Стержнем. Если он был стенами, броней и расчетом, то онабыла тем, ради чего эти стены возводились. Смыслом.

Максим прикрыл глаза, погружаясьв безмолвный монолог, который вел с ней каждую ночь этой дороги:

«Ты думаешь, я уехал за родителями, потому что так положено? Нет, Варя.Я поехал за будущим. Наша крепость сейчас — это замкнутый контур. Идеальный, нотупиковый. Мы съедим запасы, сожжем топливо, и что потом? Энтропия нас сожрет.Чтобы система жила, она должна усложняться. Ей нужна новая кровь, новые руки,старая мудрость отца. Я везу тебе не просто двух стариков. Я везу клан. Я везусилу, которая превратит наше убежище из норы выживальщиков в настоящий дом. Язнаю, тебе страшно одной. Ты слушаешь тишину и боишься, что я не вернусь. Но я— константа, Варя. Я вернусь. Я прогрызу этот лед, я переверну этот лес, но явернусь. Потому что без меня ваша защита рухнет, а без тебя моя война потеряетсмысл».

Эта мысль грела лучше любогообогревателя. Она давала ту самую злую, упрямую энергию, которая заставляетпереставлять ноги, когда тело кричит «хватит».

В 4 утра, точно по графику,зашевелилась куча одежды на заднем сиденье. Борис вынырнул из сна, потер лицоладонями, прогоняя морок, и сел.— Батя? — голос хриплый спросонья. — Моя смена.Максим посмотрел на часы.— Всё тихо. Ветер поменялся, температура упала ещеградуса на три. Следи за «вебастой», если начнет чихать — буди сразу.— Понял.Спи, батя. Я смотрю.

Борис перебрался вперед, занимаяместо стрелка и наблюдателя. В его движениях появилась скупость и точностьвзрослого мужчины. Максим отметил это с удовлетворением. Парень учился быстро.

Он перебрался назад, в ещетеплое, нагретое сыном гнездо из курток. Закрыл глаза — и провалился в темнотумгновенно, словно кто-то дернул рубильник.

Ему не снились кошмары. Нимертвый Илья на заправке, ни кровь марала на снегу, ни пустые глазницы оконразрушенных городов. Его мозгу, перегруженному ответственностью, нужен былпорядок. Ему снились чертежи. Бесконечные листы ватмана, разворачивающиеся впустоте. Белые линии на синем фоне. Схемы укреплений: расчет углов обстрела дляпулеметных гнезд, эпюры напряжений для балок перекрытия, гидравлическая схемановой системы отопления. Во сне он строил Идеальную Крепость. Там, в мире грез,трубы не лопались, генераторы не глохли, а периметр был абсолютно непроницаем.Его мозг даже во сне продолжал свою главную работу: структурировать хаос,превращая его в безопасность. Он перебирал варианты защиты, тестировал узлы напрочность, искал слабые места, чтобы устранить их до того, как они станутфатальными.

Пробуждение было резким, как ударледяной водой.— Подъем. Рассвело, — голос Бориса звучал бодро.

Максим открыл глаза. Утровстретило их ослепительным, режущим сетчатку солнцем. Небо было высоким,пронзительно-голубым, без единого облачка — верный признак лютого мороза.Воздух за окном звенел от напряжения, алмазная пыль искрилась в лучах света,создавая обманчивое ощущение праздника. Красивая, безжалостная смерть. Максимсел, разминая затекшую шею. Тело ныло, требуя тепла и движения.— Сколько? —спросил он, не уточняя, о чем речь.— Сорок километров, — отозвался Борис,прогревая трансмиссию перегазовкой. — Навигатор поймал пару спутников. Час,если не застрянем.

Сорок километров. Всего сороккилометров отделяли их от прошлого. От дома, где Максим вырос, от верстака, закоторым он впервые взял в руки паяльник, от людей, которые дали ему жизнь. Нотеперь это прошлое должно было стать фундаментом для будущего. Там, впереди, ихждали не воспоминания. Их ждали родные люди, опыт, железо. И Максим был готовзабрать это всё, чтобы построить новый мир для своей семьи.

— Поехали, — сказал он, и УАЗ,взревев мотором, тронулся, разрывая колесами девственный снег.

Глава 4. Исход из ледяной колыбели

* * *

Тайга расступилась внезапно,словно занавес, открывая вид на долину, укрытую саваном абсолютной белизны.Деревня, где вырос Максим, когда-то была процветающим совхозом-миллионером,жирным пятном на карте района. Теперь это было скопище сугробов, геометрическинеправильных холмов, из которых торчали трубы, изрыгающие дым в низкое,свинцовое небо.

Но дым этот был разным, иинженерный глаз Максима, привыкший анализировать теплопотери и КПД, сразузаметил разницу. Над одними крышами он вился тонкой, жалкой, сизой струйкой —там дожигали последние заборы, старую мебель, а, возможно, и книги. Это был дымотчаяния. Над другими трубами дым валил густо, уверенно, почти нагло — черный,жирный, пахнущий углем или хорошо просушенной березой. Там были запасы. Тамбыла власть.

Максим остановил «буханку» за трикилометра до околицы, на гребне господствующей высоты, скрытой подлеском.

— Глуши мотор, — коротко бросилон сыну. — Дальше только глазами.

Двигатель чихнул и замолк. Тишинанавалилась мгновенно, звонкая, как натянутая струна. Мороз за бортом давил подминус сорок, и металл остывающего кузова начал потрескивать, сжимаясь.

— Бинокль, — Максим протянулруку, не отрывая взгляда от лобового стекла.

Борис передал ему тяжелый,прорезиненный армейский бинокль с дальномерной сеткой.

— Лежа. На гребне. Силуэт машиныскроем в ельнике.

Они выбрались наружу. Холодударил в лицо не ветром, а плотной стеной застывшего воздуха. Снег под ногамискрипел так громко, что казалось, этот хруст слышен в самой деревне.

Максим лег на жесткий наст,вдавливая локти в снег для упора. Оптика приблизила родину, сжимая километры дометров. Картина ему не нравилась. Совсем.

В центре, у кирпичного зданиябывшей школы, было слишком много движения для вымирающего поселения. Плац, гдеон когда-то стоял на линейках в пионерском галстуке, был вычищен до асфальта.Там стояла техника: три снегохода «Буран» и один импортный, хищный «Yamaha»,выглядевший здесь как космический корабль пришельцев. Вокруг сновали люди водинаковых черных бушлатах — не ватниках, а казенных, возможно, охранныхкуртках.

— Не местные, — пробормоталМаксим, подкручивая фокус. — Или местные, но сбившиеся в очень плотную стаю сжесткой иерархией.

— Видишь? — спросил он Бориса,лежащего рядом с охотничьим карабином.

— Ага. Флаг какой-то висит надкрыльцом. Тряпка цветная.

— Не флаг. Это символ власти.Видишь человека на крыльце? В дубленке?

Максим поймал в перекрестиефигуру. Степан. Местный авторитет, пережиток девяностых. Когда-то он «держал»трассу, потом, легализовавшись, пошел в депутаты сельсовета. Теперь, когдазакон рухнул, он, видно, стряхнул пыль со старых понятий.

— Это Степан. В девяностыерэкетиром был, потом меценатом притворялся. Теперь снова вспомнил молодость.Власть держит. Смотри, как двигаются остальные. Они не ходят, они бегают. А онстоит. Это классическая структура банды: вожак и шестерки.

Максим перевел оптику на окраину,к реке, туда, где русло Иркута делало плавный изгиб. Там, на отшибе, стоялродительский дом. Крепкий пятистенок из лиственницы, обшитый тесом, которыйотец красил каждое лето.

Сердце Максима, привыкшееработать как насос, сбилось с ритма.

Во дворе был порядок. Идеальный,геометрический порядок, который так любил Николай. Дорожки расчищены широко,под лопату, снег откинут ровными брустверами. Поленница у сарая уложена пониточке — торцы поленьев создавали единую плоскость.

На крыльце появилась фигура.Николай. Отец. Даже с расстояния трех километров, через мутную линзу морозноговоздуха, он выглядел монументально. В старом советском ватнике, перехваченномофицерским ремнем, и в ушанке, он казался частью этого пейзажа, вросшим вземлю, как вековой кедр.

Отец вышел с колуном. Поставил наколоду суковатый чурбак. Замах. Удар. Чурбак разлетелся надвое. Движения былине старческими, а экономными, мощными. Размах — удар. Размах — удар. Ритмжизни.

— Жив, курилка, — сказал Максим,и в груди разжалась ледяная пружина, сидевшая там всю дорогу, все двестикилометров ледяного ада. — И не сдался. Печь топит. Значит, тепло есть.

— Поехали? — спросил Борис, лязгнувзатвором карабина, проверяя патрон.

— Поедем. Но не как просители. Ине как беженцы. Мы поедем как хозяева, возвращающиеся в свое имение. Лица не прятать. Пусть видят: вернулся сынНиколая. И вернулся не пешком.

Они въехали в деревню нагло, поцентральной улице, не сбавляя хода. УАЗ басовито рычал чуть пробитымглушителем, поднимая за собой шлейф снежной пыли. Люди, попадавшиеся навстречу— сгорбленные, тащившие санки с водой или дровами, — провожали их взглядами. Вэтих взглядах не было любопытства, только настороженность и страх. Максимсмотрел на них через лобовое стекло и понимал: здесь правит не закон, здесьправит сила. И сейчас он должен стать этой силой.

* * *

Отец не бросил топор, когданезнакомая, обледенелая, похожая на броневик машина затормозила у ворот. Онвогнал лезвие в колоду с таким гулким, влажным звуком, будто ставил жирнуюточку в споре с судьбой. Медленно выпрямился, оглядел машину, задержал взглядна пулевых отметинах на левом борту (память о прорыве через блокпост мародеров подАнгарском), на решетках на окнах. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Долго ехал, — сказал он,открывая тяжелые ворота. Голос спокойный, басовитый, идущий из самой глубиныгрудной клетки, как гул земли. Ни удивления, ни суеты.

Максим загнал УАЗ во двор,заглушил двигатель. Вышел, шагнул навстречу. Снег скрипел под их сапогами.

Отец шагнул к нему. Объятия быликороткими, жесткими, мужскими. Пахло от отца дымом, морозом и старым железом.Но в том, как тяжелая отцовская ладонь хлопнула его по спине, выбив облачкопыли из куртки, было больше любви, чем в тысяче сентиментальных слов.

— Дорога, батя. Дорога нынчетяжелая. Энтропия растет, асфальт кончился.

— Асфальт в голове должен быть, —сказал Николай, отстраняясь и глядя на внука. — Борис? Вымахал. Плечи ширестали. Оружие держишь правильно, стволом вниз, палец вдоль скобы. Молодец.

Мать, Екатерина, выбежала накрыльцо в одной вязаной кофте. Маленькая, сухонькая, но жилистая, как вереск.Она увидела их и замерла на секунду, прижав ладони ко рту, а потом сорвалась сместа, почти скатилась по ступенькам. Она повисла на шее Максима, плача беззвука, только плечи вздрагивали.

— Живой… Максимка… А мы уждумали… Связи нет, радио молчит…

— Ну всё, всё, мать. Заморозишьпарней, и сама простынешь, — Николай говорил строго, но Максим заметил, как онукрадкой, быстрым движением смахнул слезу рукавицей. — В дом давайте. Там щистынут.

Внутри пахло детством. Этот запахневозможно было синтезировать или забыть. Пахло пирогами с капустой, сушенымитравами (мятой и зверобоем), печной золой и старыми книгами. Но поверх этого,тонким, едва уловимым слоем, наслаивался запах тревоги. Занавески былизадернуты слишком плотно, в несколько слоев. На столе лежала не праздничнаяскатерть, а практичная клеенка, которую легко мыть. В углу, у икон, где раньшестояла лампада, теперь стояло старое охотничье ружье ТОЗ-34, переломленное, нос патронами рядом.

Максим отметил это сразу. Домперешел на осадное положение.

За ужином (картошка в мундире,дымящаяся, рассыпчатая, соленые огурцы, хрустящие на зубах, и сало с прожилкамимяса — царский стол по нынешним временам) говорили мало. Больше слушали. Жевалимедленно, ценя каждый калорий.

— Обложили нас, сынок, —рассказывал Николай, наливая в граненые стопки мутноватый, но крепкий самогон.— Степан себя князем объявил. «Община», говорит. «Новый Порядок». Сначалапросил по-хорошему: делитесь излишками, мол, время тяжелое, надо помогатьслабым. А какие излишки? Самим бы до весны дотянуть, семенной фонд сохранить.Потом начал давить. У Петровых корову увел — «на нужды дружины». У тетки Машидрова вывез, оставил старуху с хворостом.

— А к вам лез? — спросил Максим,катая хлебный мякиш по столу. Его взгляд стал тяжелым.

— Подкатывал. — Николай выпил,крякнул, занюхал рукавом. — Дом ему наш нравится. Место стратегическое, у реки,переправу контролировать можно, обзор хороший на три стороны. Гараж большой,мастерская. Говорит: «Переезжайте, старики, в школу, в "пансионат".Там тепло, там врач». Знаем мы этого врача… Ветеринар спившийся, коновал. А домпод казарму хочет забрать. Для своих «бойцов».

— Срок дал?

— Вчера был. Сказал: дозавтрашнего утра. Если не уедете добром — поможем. С вещами на выход.

Максим переглянулся с Борисом. Вглазах сына читалась та же мысль: мы приехали на войну.

— Значит, вовремя мы.Синхронизация полная.

— Увозить вас надо, — твердосказал Максим, отодвигая тарелку. — У нас в городе крепость. Девятый этаж, лифтзаварен, лестницы заминированы. Стены бетонные, запасы на год, вода своя,скважина в подвале. Там выживем. Мы клан собираем.

Мать всплеснула руками, и в этомжесте было столько горя, сколько может вместить только женское сердце,привязанное к очагу: