Четвёртый Рубеж

Вечером он говорит Варе за ужином, глядя на Милу, делающую уроки за столом, и на Андрея, играющего на полу с машинками: "Надо сделать кое-какие запасы. На всякий случай". Варя смотрит на него с вопросом, её глаза полны доверия, но и лёгкой тревоги. "Какой случай? Грипп?" – "Случай, когда всё, что мы знаем о мире, перестанет работать", – отвечает он, и в его голосе нет ни паники, ни истерики. Есть холодный расчёт, как в проекте, где каждый элемент на своём месте. "Для детей, Варя. Для нас всех. Мы должны быть готовы, как семья".

Флешбек 2: Выбор камня.

Город ещё дышит, но дыхание прерывисто, хриплое. Магазины разграблены или закрыты, очереди за пайковым хлебом тянутся кварталами, люди шепчутся о странной болезни. Максим с Борисом (шестнадцатилетним) объезжает районы на старой машине, изучая здания, как инженер изучает конструкцию.

"Почему не частный дом?" – спрашивает Борис, глядя на руины вокруг, его юное лицо уже отмечено серьёзностью.

"Дом – периметр в десятки метров. Он у всех на виду. Первый на пути мародёров или больных".

"А этажка?"

"Панельная девятиэтажка. 'Космос'. Смотри: Один подъезд, что значит меньше входов для обороны. Но главное – вертикаль. Мы берём не квартиру. Мы берём башню. С четвёртого по девятый этаж – шесть этажей, пятнадцать квартир. Наша территория. Верх – для жизни, где тепло и свет. Низ – для обороны. Четвёртый – сердце, штаб, где мы все собираемся. Пятый и шестой – мастерские, склады для инструментов и запасов. Седьмой и восьмой – теплицы на балконах, резервные жилые помещения для детей. Девятый – технический этаж: насосы, баки с водой, чтобы всегда была вода. А три нижних… станут нашей броней. Ловушкой и фильтром. Окна глушим решётками. Лестничные клетки превратим в лабиринт. Кто захочет добраться, должен будет пройти девять кругов ада, греметь, пока мы готовимся наверху. Рядом промзона – металл, инструменты для ремонта. И главное – канализационный коллектор рядом. Если откачать и утеплить ближайшую КНС, будет работающая канализация на годы. Это не убежище. Это проект. Наша крепость для семьи".

В этот момент из соседнего подъезда выносят на носилках бредящего мужчину. Женщина идёт рядом, плачет беззвучно. Это не грипп – это начало "Флюкса".

Варя сжимает его руку дома. "Макс, я боюсь. За детей страшно".

"Здесь, – он кивает на серую коробку здания, – здесь у нас будут стены. И я сделаю их тёплыми и крепкими. Для тебя, для детей, для нас всех".

Флешбек 3: Великое уплотнение.

Объявлен "режим чрезвычайной ситуации". Город в панике, но Максим действует методично. У соседа-дальнобойщика Геннадия ещё есть горючка в баке. Три рейса на его грузовике. Везут не тушёнку из магазинов. Везут инструменты: сварочный инвертор для ремонта, бензогенератор для света, трубогиб для труб, бочки для воды, цемент для укреплений, ящики с книгами по выживанию и инженерии. Геннадий чешет затылок: "На хрена металлолом, когда жрать нечего? Люди еду хватают".

"Еда кончится. А знание, как добыть новую – нет. Этот металлолом – инструменты для добычи, для жизни семьи".

Последний рейс. Геннадий: "Я завтра – на север, к родне. Держись тут, Макс. И за семью держись".

Работа заняла месяцы. Сначала методично очистили и запечатали этажи с пятого по девятый. Не как мародёры, грабящие всё подряд. Как археологи будущего: всё сортировали, складировали полезное. Сантехнику демонтировали аккуратно, оставив стояки для воды. Варя помогала, сортируя вещи: "Это для Милы – книги по биологии, чтобы учила растения. Для Андрея – инструменты поменьше, чтобы учился мастерить". Борис носил ящики, уже чувствуя себя частью команды.

Главной победой стала канализация. Максим с Борисом (Геннадий к тому времени уехал) вдвоём спустились в затопленную КНС, запах был невыносимым. Он предусмотрел и это: в одном из гаражей промзоны нашёл грязевой насос "Гном-25". Зловонную жижу откачали за двое суток, сбрасывая шланг в овраг. Нашли заклинивший насос станции, расклинили его, запустили от её же, чудом рабочего, дизель-генератора. Сожгли остатки горючего, но откачали всё дерьмо до самотёчного участка. Потом утеплили главный стояк в доме стекловатой и ветошью. Теперь у них был действующий туалет. Роскошь в мире, где многие жили в грязи. "Мама, теперь не надо в ведро! " – радовался Андрей, прыгая от счастья.

Нижние три этажа превратили в территорию контролируемого хаоса. Первый этаж заварили наглухо, как сейф. На втором и третьем создали лабиринт: пробили часть стен, создав причудливые проходы; коридоры завалили мебелью, которая казалась грудой мусора, но образовывала узкие, известные только своим, пути. Эти пути вели в тупики, к люкам в полах, к растяжкам с "сюрпризами" – банками с гвоздями или сигнальными гранатами. Не баррикада. Многослойная ловушка, где каждый шаг мог стать последним для врага. Мила рисовала карты лабиринта: "Пап, вот здесь тупик с гранатой? А здесь – для нас выход?"

В день, когда они заваривали последние швы на главной решётке, отделявшей их этаж от этого искусственного ада, по улице внизу брела толпа с санками и узлами. Беженцы, ищущие укрытие. Среди них – язвительный сосед с пятого. Он поднял голову, увидел дым сварки, Максима в окне. Его лицо исказила злоба и зависть. Он что-то кричал, размахивая руками.

Борис в маске опустил щиток. Голос глухой: "Думает, мы сумасшедшие, пап".

Максим, прижимая монтажкой лист железа: "Нет. Он видит, что мы закрываем дверь. А он – остаётся снаружи. Мы выбрали жизнь для нашей семьи, и это наш выбор".

Флешбек 4: Испытание.

Самое страшное случилось, когда казалось, что худшее позади. Они уже были в квартире, уже установили первую печку для тепла, уже натянули полиэтилен на окна для изоляции. У Милы, тогда тринадцатилетней, к вечеру резко поднялась температура до сорока. Сухой кашель, боль в глазах, светобоязнь. Симптомы "Флюкса", как уже окрестили вирус в народе, который крал разум.

Паника, холодная и липкая, сжала Варе горло. "Нет, только не она…" Максим действовал на автомате, как по плану. В его проекте был этот пункт. "Строгая изоляция". Милу – в дальнюю комнату, чтобы не заразить других. Противовирусные из его аптечки "на всякий случай" (теперь этот "случай" наступил). Варя, в самодельном халате, маске и перчатках, дежурила у постели и постоянно молилась, её голос дрожал: "Мила, держись, доченька. Мама здесь, мы все здесь".

Девять дней ада. Время, когда за тонкой дверью дочь металась в бреду, кричала от жара. Андрей плакал по ночам в своей комнате: "Сестра поправится? Пап, сделай что-нибудь!" Борис стоял на страже у двери, не спал ночами, готовый ко всему.

Их чудо случилось на десятый день. Температура упала резко. Мила открыла глаза – усталые, запавшие, но ясные, полные узнавания. Она узнала их. Она слабо улыбнулась: "Мама… Папа… Я видела сон про наш дом, про всех нас вместе". Варя разрыдалась, уткнувшись в плечо Максима, её слёзы были слезами облегчения. Он обнял её крепко, глядя на дочь с редкой нежностью. Это была не просто победа над болезнью. Это было подтверждение его теории: ранняя изоляция, уход, может быть, генетическая удача или просто обычный грипп – но его семья сохранила разум. Они остались "ясными" в мире, который медленно погружался в "Туман". И эту ясность нужно было защитить теперь с удесятерённой силой. "Мы вместе, – сказал Максим всей семье, собирая их в объятия. – И так будет всегда. Семья – наша крепость".

Часть 3: Передача крепости

Эти воспоминания витали в воздухе, как дым от камина, пока Максим и Борис готовили к долгой дороге УАЗ-"буханку", стоявшую в замурованном гараже во дворе. Они не просто меняли масло и проверяли свечи – они создавали мобильную крепость: укрепляли радиатор стальными пластинами от ударов, маскировали стёкла съёмными щитами из мешковины и сетки для камуфляжа, оборудовали скрытые отсеки для оружия и самого ценного груза – семян для теплицы. "Борис, добавь ещё патронов в тайник. Для семьи, на всякий случай," – сказал Максим, передавая коробку.

Но главная работа шла внутри квартиры. Максим проводил жёсткие, подробные инструктажи, превращая семью в настоящий гарнизон, где каждый знал свою роль. "Это не просто уроки, – говорил он. – Это передача знаний, чтобы вы выжили, если… если мы задержимся".

День первый. Варя.

Он водил её в подсобку к гудящему генератору и пиролизной печи, где воздух был пропитан запахом масла и дыма. Говорил четко, но без привычной сухости, иногда касаясь её руки, чтобы поправить положение пальцев на вентиле, чувствуя тепло её кожи. "Варя, ты – основа всего. Без тебя дом рухнет, без тебя мы все потеряемся".

– Вот главные клапаны. Вот датчик давления. Если он падает ниже жёлтой черты – значит, в системе очистки гадость, засор или утечка. Алгоритм: переключи подачу на прямой дровяной цикл, вот этим вентилем, чтобы не потерять тепло. Потом чистим вот этот фильтр, шаг за шагом. Запоминай последовательность, как рецепт твоих солений.

Он заставил её проделать всё трижды, до автоматизма, наблюдая, как она справляется. Когда она в третий раз всё сделала без ошибок, он не сказал "молодец", а просто обнял её за плечи на секунду – быстро, почти незаметно, но с теплотой. Потом вложил в её руки короткий, грозный обрез, сделанный из старой двустволки, тяжёлый и холодный. Взял со стола холщовый патронташ на ремне и надел ей через плечо. Внутри туго вставлены два десятка патронов 12-го калибра, каждый – как обещание защиты.

– Это не для атаки. Это для последнего рубежа. Если враг уже здесь, в этой комнате, если они прорвутся. Перезарядка – только вручную, после двух выстрелов. Не торопись, дыши ровно. Сначала стреляешь. Потом вот так, ломаешь стволы, вытряхиваешь гильзы. Достаёшь из ремня две новых – по одному в каждый ствол. Защёлкиваешь. Всё просто. И снова – в цель, в тех, кто угрожает детям.

Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. Его взгляд смягчился, в нём была любовь.

– Твоя задача – не перезаряжаться быстро. Твоя задача – заставить их бояться зайти сюда эти три минуты. Каждые два выстрела – это пауза. Но пауза – это тоже угроза. Они не знают, перезаряжаешься ты или целишься снова. Дай Миле и Андрею время уйти, спуститься в подвал или на крышу. Два ствола. Потом перезарядка. Ещё два ствола. В суме – десять таких пар. Используй их, чтобы выиграть время, а не чтобы отстреляться до последнего патрона. Ровно три минуты. Потом отходи сама – через люк в кладовой. Догоняй их. Не оглядывайся. Не оставайся. Поняла? Ты – их щит.

Варя кивнула, крепче сжимая приклад. Вес сумы с патронами на её плече ощущался как ясная, тяжёлая реальность, напоминание о цене выживания. Он прикоснулся к её щеке, смахивая несуществующую пыль, его пальцы были нежными.

– Если цель массивная, можешь стрелять дуплетом, чтоб наверняка. А в основном, два выстрела – перезарядка. Это твой ритм. Твой отсчёт. Двадцать патронов – это десять раз по два. Двадцать возможностей дать детям шанс. – Он задумался и продолжил: – Мы все вернёмся. К друг другу. Это главный приказ. Я люблю тебя, Варя. Ты – моя сила.

Она молча потрогала патроны в патронташе, привыкая к его весу и к новой, страшной арифметике боя: не магазины, а пары. Не очередь, а тяжёлые, громовые выстрелы дуплетом и тихие секунды между ними, когда решается всё. "Для детей, – прошептала она. – Для нашей семьи".

День второй. Мила.

Он разложил перед ней блокноты со схемами: электроснабжения, вентиляции, сигнализации. Листы были испещрены его точными пометками, стрелками и заметками. "Мила, ты – умница. Ты всегда была нашей 'маленькой инженершей', с твоими рисунками и идеями".

– Ты – диспетчер и связь, – начал он, и голос его прозвучал чуть тише, чем во время инструктажа для Вари, с отцовской нежностью. – Работа рации – только ночью, на минимальной мощности, чтобы не демаскировать нас. Только приём. Передавать – только в часы связи или в случае крайней опасности для жизни, короткой кодовой фразой. Вот коды, которые мы придумали вместе.

Он подвинул к ней листок с условными обозначениями. Мила внимательно смотрела на знаки, но губы её были плотно сжаты от концентрации. Максим заметил это, его сердце сжалось.

– "Луна" – всё спокойно. "Гроза" – угроза на подходе. "Молния" – враг внутри. "Тишина" – это если… – он запнулся, видя, как вздрогнули её ресницы от страха. – Этого кода не будет. Мы его не используем. Мы вернёмся раньше.

Он взял карандаш и аккуратно зачеркнул последнюю строчку. Потом ткнул грифелем в самый толстый блокнот.

– Все изменения в системе – малейшие потёки, перепады напряжения, странные звуки в вентиляции – фиксируй здесь. Ты – память этого дома, как твои дневники. Контроль запасов воды – здесь. Каждый литр на счету, чтобы хватило на всех. Если Андрей на посту – ты обеспечиваешь его смену, питание, обогрев. Он может увлечься, забыть поесть. Ты – его тыл. И мамин тоже. Ты – связующая нить семьи.

Мила кивнула, всё так же молча. Максим отодвинул блокноты и присел перед ней на корточки, чтобы оказаться на уровне её глаз. Его взгляд стал мягким, почти усталым от заботы.

– Ты понимаешь, что я тебе доверяю? Я говорю не как отец дочери. Я говорю как… как главный инженер – своему самому ответственному сотруднику. Ты – мозг гарнизона, когда нас нет. Без тебя здесь будет просто тёмная коробка с припасами. Ты – та, кто будет поддерживать в ней жизнь, свет и порядок. Помнишь, как ты спасла теплицу в прошлую зиму, заметив утечку? Ты уже героиня.

Он замолчал, давая словам улечься. Потом, почти нерешительно, положил свою большую, шершавую ладонь поверх её руки, лежавшей на столе.

– Я знаю, что ты боишься. Это правильно. Боится – значит, понимает ответственность. Но я также помню, как ты три года назад, будучи совсем девочкой, вела дневник наблюдений за температурой в теплице. И ни разу не ошиблась. Помню твои схемы расстановки банок в кладовой, как ты оптимизировала пространство. У тебя в голове от природы – тот самый порядок, который сейчас дороже всего. Поэтому я спокоен. Потому что ты здесь. Ты – наша надежда, Мила.

Он замолчал, сжав её пальцы. В его глазах стояла нежность, смешанная с неподдельной, отцовской гордостью.

– Пап… – прошептала она, и голос её сорвался. – А если я ошибусь? Что с Андреем, с мамой? Они полагаются на меня…

– Всё будет хорошо, – так же тихо ответил он. – Ты справишься. Я тебя учил не просто "что делать". Я учил тебя – думать. Как система работает. А если понимаешь, как работает, то сможешь починить, что бы ни случилось. Да? И помни: ты не одна. Андрей и мама – с тобой. Обнимай их, поддерживай, как ты всегда делаешь.

Она снова кивнула, уже увереннее, и слабая улыбка тронула её губы, как лучик в темноте.

– Хорошая девочка, – выдохнул он, поднялся и, словно не удержавшись, провёл рукой по её волосам, смахнув непослушную прядь со лба. – Мозг гарнизона. Самая важная должность. Держи её. И обнимай брата чаще – он смотрит на тебя, как на героя. Ты и есть героиня нашей семьи.

Он развернулся, чтобы уйти, давая ей время прийти в себя, но на пороге обернулся.

– И, Милая… Если станет очень страшно – посмотри на схемы. Это карта нашей крепости. А на любой карте, какой бы сложной она ни была, всегда можно найти путь. И ты её найдёшь. Я уверен. Потому что ты – моя дочь, и в тебе моя сила.

И он вышел, оставив её в тишине с блокнотами, картами и новым, тяжёлым, но твёрдым пониманием: её доля – не просто ждать. Её доля – хранить. Для семьи, для всех.

День третий. Андрей. Самый тяжёлый разговор.

Максим поставил перед сыном не свою винтовку, а старенький, но убийственно точный малокалиберный карабин "Сайга-МК". Оружие было легче, с мягкой отдачей, но в умелых руках – смертельно эффективное, подходящее для мальчика. "Андрей, ты – наш разведчик. Ты вырос в этом мире, сын, и ты готов".

– Узнаёшь? – спросил он, голос спокойный, но серьёзный.

Андрей кивнул сразу, его глаза загорелись.

– Да. Мы стреляли с неё на старом карьере. Ты говорил, что она прощает ошибки, но только один раз. Я помню, пап.

Максим едва заметно усмехнулся, гордясь памятью сына.

– Не прощает. Она учит. Вспоминай. С чего начинаешь?

– Проверяю патронник. Потом предохранитель. Дыхание – на выдохе. Не дёргать спуск, а гладко жать.

– А отдача?

– Мягкая. Но если расслабиться – уводит вправо. Нужно держать крепко.

Максим кивнул одобрительно.

– Значит, помнишь. Хорошо, сын.

Он подвинул карабин ближе.

– Это не игрушка. Это – ответственность. Твоя зона – периметр. Наблюдение. Цель – не убить. Цель – увидеть угрозу заранее и предупредить. Ты – глаза семьи, Андрей. Ты увидишь стервятников первым.

Он говорил спокойно, без нажима – так, как учат вещам, от которых зависит жизнь, но с теплотой отца.

– Для этого у тебя есть бинокль и внутренняя связь. Работаешь тихо, без демаскировки. Любое движение, любой свет – сразу докладываешь. Миле или маме. Они зависят от тебя.

– А если не успею? – тихо спросил Андрей, его глаза были круглыми от страха и возбуждения, но он не отступил.

Максим посмотрел прямо на него, его взгляд был твёрдым, но поддерживающим.

– Тогда стреляешь. Но только с упора. С подоконника. Как я тебя учил. Один выстрел. Без суеты. Ты это умеешь. Помнишь нашу тренировку? Ты попал в банку с первого раза. Ты – меткий, сын.

Он сделал паузу и открыл сейф. Изнутри достал тяжёлый пистолет ПМ в поношенной кобуре и положил его рядом.

– А это – для последнего рубежа. На случай, если враг уже внутри. Пока он в кобуре – ты глаза гарнизона. – Он чуть наклонился вперёд. – Как только он в твоей руке – ты последний защитник. И тогда действуешь без сомнений. Понял? Защищай сестру и маму. Они – твоя семья, как и мы все.

Андрей кивнул. Лицо было бледным, но серьёзным – непривычно взрослым для тринадцати лет.

Он взял карабин первым: вес был знакомым и по силам. Потом – пистолет. Тот оказался тяжёлым и холодным. И этот холод, казалось, проникал глубже металла – прямо в душу, вымораживая последние остатки детства, но закаляя волю. "Пап, я не подведу. Обещаю. Для Милы, для мамы, для всех," – прошептал он, сжимая рукоять.

Накануне отъезда, вечером, Максим вызвал Варю в их маленькую спальню, где воздух был тёплым от их дыхания. Он молча протянул ей толстый, запечатанный сургучом конверт.

– Что это? – спросила она, чувствуя ком в горле.

– Всё, – просто сказал он. – Все планы. Все тайники с едой и оружием. Схемы коммуникаций, чтобы вы могли ремонтировать. Координаты убежищ на случай, если это место будет потеряно. Пароли к рации для связи с другими. И… инструкция, если мы не вернёмся через неделю.

Варя вздрогнула, будто её ударили, но взяла конверт.

– Не надо, Максим… Не говори так.

– Надо, – перебил он мягко, но не допуская возражений. – На войне всегда есть план "Б". Если нас не будет – считайте, что мы погибли. Не ждите месяцами. Действуйте по своему разумению. Ваша задача – выжить. Всей троицей – ты, Мила, Андрей. Любой ценой. Этот конверт – ваш шанс. Не открывай его, пока не наступит крайний срок или крайняя необходимость. Для детей, Варя. Для будущего семьи.

Он обнял её, прижал к себе, вдыхая знакомый запах её волос – дым, хвоя, домашнее мыло. В этом запахе был весь его мир, вся их жизнь.

– Я вернусь, – прошептал он ей в волосы. – Я всегда возвращаюсь. Для тебя, для нас, для детей. Мы – одно целое.

Часть 4: Исход

Они уезжали на рассвете. Мороз стоял такой, что снег скрипел, как стекло под ногами, воздух резал лёгкие. УАЗ, похожий на забронированного жука, тихо урчал на холостых, его двигатель был готов к пути. Борис был уже за рулём, его профиль в проёме открытой двери казался вырубленным изо льда, глаза смотрели вперёд. "Пап, береги себя. И дедушку привези," – сказал Андрей, обнимая Бориса крепко.

Прощание было коротким, без слов, но полным эмоций. Максим обнял Милу: "Будь сильной, мозг гарнизона. Думай за всех". Потрепал Андрея по стриженой голове: "Глаза семьи, сын. Смотри в оба". Прижал к себе Варю, чувствуя, как мелко дрожит её спина от холода и страха: "Сердце наше. Держись".

– Крепость на вас, – сказал он, отступая на шаг, его голос был твёрдым, но глаза теплели.

– Возвращайтесь в неё, – ответила Варя, и её голос не дрогнул, хотя слёзы стояли в глазах. "С дедушкой и бабушкой," – добавила Мила, сжимая руку матери. "Мы вас ждём," – кивнул Андрей.

Он кивнул, развернулся и шагнул в тёмный салон УАЗа. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком, эхом в тишине.

Машина тронулась, медленно, почти неслышно, объехала почерневший, заиндевевший сугроб, в котором лежал "стервятник", напоминание о недавней угрозе, и поползла к проёму в заборе, который Борис разобрал накануне. Через минуту серая "буханка" растворилась в предрассветной мгле, словно её и не было, оставив только следы на снегу.

Варя, Мила и Андрей поднялись в квартиру. Железная, массивная дверь закрылась на все семь засовов с тяжёлым лязгом. Генератор молчал, сохраняя тишину. В квартире царил полумрак, нарушаемый лишь тусклым аварийным светом от аккумулятора. Тишина была абсолютной, давящей, как мороз снаружи.

Они выполнили первый приказ: стали призраками в своей же крепости, не зажигая лишнего света, не издавая звуков.

Андрей занял пост у перископа, его рука легла на холодный металл сайги. "Я вижу дорогу… Они ушли безопасно" – прошептал он, всматриваясь в мглу.

Мила села к столу с блокнотами и картами. "Начнём с проверки систем. Вода, свет, теплица," – сказала она деловито, беря карандаш.

Варя подошла к зашитому окну, прикоснулась ладонью к поликарбонату. За ним лежал мёртвый, белый, бесконечно опасный мир, полный угроз. А здесь, внутри, было тихо, темно и пусто. Пусто так, как не было пусто никогда за все три года, без Максима и Бориса.

Она подумала о Максиме, о Борисе, об их пути в двести километров по аду – снегу, морозу, неизвестности. Она подумала о родителях Максима, которых давно не видела, но которые тоже были частью её семьи, как бабушка и дедушка для детей. Она подумала о детях, обняла Милу и Андрея крепко.

И тихо, про себя, произнесла слова, ставшие новой молитвой их маленького, отчаянного мира:

"Держитесь. Все. Держитесь, пока не вернётесь. А мы… мы будем ждать. Мы – ваша крепость. Мы – ваш каменный щит. Для семьи".

На выезде из города, УАЗ, преодолевая сугробы с тяжёлым рычанием, взял курс на юг, в сторону тёмного силуэта Саянских гор. Впереди лежала дорога – опасная, но необходимая. А за ней – дом, который тоже нужно было спасти. Для всей семьи, чтобы воссоединиться.

Глава 3. Тяжёлый Путь

Часть 1. Стеклянный воздух

Мир за лобовым стеклом «буханки» перестал быть просто пространством. Он превратился в агрессивную, осязаемую субстанцию. Мороз в минус сорок два градуса – это не просто холодно. Это иное состояние материи, когда воздух густеет, превращаясь в колючее стекло, а звуки становятся звонкими, как удар молота по рельсу.

УАЗ полз сквозь эту ледяную патоку, похожий на упрямого железного жука. Внутри кабины пахло горячим маслом, старым дерматином и едва уловимым запахом сгоревшего бензина – ароматом жизни. Печка гудела на пределе, выплевывая сухой жар, но левая нога Максима, прижатая к двери, уже начала неметь. Холод прощупывал обшивку, искал щели, давил на стекла, покрывая их узорами, похожими на папоротники мертвого леса.

Максим вел машину не руками, а спинным мозгом. Он чувствовал каждый оборот колес, перемалывающих перемороженный снег. Под колесами был не асфальт, а наст – плотный, спрессованный ветрами до состояния бетона, но коварный: стоило чуть взять в сторону, и машина могла провалиться в рыхлую бездну кювета.

– Температура двигателя восемьдесят, – глухо произнес Борис, глядя на приборы. Он сидел справа, сжимая автомат так, что побелели костяшки пальцев. Парень старался держаться, но Максим видел, как его клонит в сон – не от усталости, а от гипоксии и монотонного укачивания.– Следи за давлением масла, – отозвался Максим. Его голос звучал хрипло, связки пересохли. – На таком морозе сальники дубеют. Если выдавит масло – встанем. А встанем – умрем. Это простая арифметика, Борь.

Он не пугал сына. Он учил его мыслить категориями инженера, а не жертвы. В мире, где цивилизация рухнула, эмоции были роскошью. Остались только физика, химия и сопромат. Выживал не тот, кто сильнее боялся или яростнее молился, а тот, кто знал температуру замерзания дизеля и умел рассчитать теплопотери убежища.

Внезапно фары выхватили из тьмы угловатый силуэт. Заброшенная АЗС возникла словно призрак прошлой эпохи. Покосившийся навес, занесенные снегом колонки, похожие на надгробные памятники погибшему миру потребления. Здание магазина зияло выбитыми глазницами окон, внутри гулял ветер, шелестя остатками пластиковой обшивки.

– Стой, – тихо сказал Борис. – Там… движение.

Максим плавно нажал на тормоз. УАЗ замер, но двигатель он не глушил. В такой холод заглушить мотор – значит начать обратный отсчет.– Где?– У крайней колонки. Справа.