
Полная версия:
Ветер в голове
— Ладно, Снежанка, побежала, у меня кастинг. Целую!
— Целую!
Они повесили трубки одновременно. Снежана посмотрела на телефон и сказала вслух, хотя в комнате никого не было: «Корова.» потом добавила, почему-то «Стриженная!». Телефону. Тот сделал вид, что не расслышал. Где-то в Москве, вероятно, Элеонора сказала что-то похожее, только другим словом. Может быть даже не печатным. Но нажал на кнопку репост, и вздохнула. Ей тоже надо было расти в топе.
Готовить Снежана не любила. Она считала готовку насилием над женщиной, и писала об этом в своём блоге, хотя Киря, прочитав однажды, заметил, что если так, то он — жертва, потому что готовил им обоим в девяти случаях из десяти. Снежана не ответила, но чуть-чуть согласилась про себя. Вслух — никогда. Она вице-мисс, борец с харассментом!
Поэтому она пошла в кафе — то самое, на углу, с красными диванами и кофе, который был не слишком хорош, но не слишком плох, и с чизкейком, который был слишком дорог, но слишком вкусен, чтобы сопротивляться. Она шла по улице, накинув куртку на плечи, и думала о Кире. Вернее, не о Кире — о том, куда он мог попасть. Он не отвечал. Не на звонки, не на сообщения. Это было не страшно, но странно. Киря всегда отвечал. Даже когда не хотел, даже когда был занят, даже когда его «майнеры», как он их называл, съедали весь интернет. И он тогда матерился, смешно, зло и как-то спутанно, как всегда, как Киря. Он находил способ — позвонить с чужого телефона, написать с незнакомого номера, прислать мем про кота. Обычно это какие-то два малолетних пацана, которые потом уныло просили выслать им фото из ванны. Она им послала фото, но фото пустой ванны. Больше они не просили послать фото, никакого. То ли ванны не нужны были, то ли то, что в зеркале отразилась она с клюшкой, в одеянии хоккеиста, после фотосессии была. Почему, Снежана так и не поняла.
У входа в кафе её остановили. Не официант, не хостес — маленькая девушка в полицейской форме, с короткими волосами и выражением лица, которое Снежана про себя назвала «недовольный пинч». Девушка держала в руке телефон и показала Снежане фотографию — размытый силуэт, мужская фигура, на мотоцикле, в шлеме. Качество было такое, будто снимали с соседней планеты. Но он мог быть только одним, единственным, этот уродливый рюкзак, с патчами из старых фильмов.
— Извините, — сказала девушка. — Вы не видели этого человека? В этом районе, сегодня, в последние пару часов?
Снежана посмотрела на фото. Сердце стукнуло — один раз, громко, прямо в горло. Она узнала бы этот силуэт из тысячи. Мотоцикл, шлем, наклон корпуса, чертов рюкзак. Никаких сомнений не оставалось, это всё же Киря. Но она сказала:
— Нет, не видела. Извините. Я спешу. Удачного дня.
Девушка кивнула, убрала телефон и пошла дальше — маленькая, быстрая, злая. Снежана проводила её взглядом. Полиция, пусть даже это всего лишь эта мелкая лейтенант, ищет Кирю. Или кого-то похожего. Или просто мотоциклиста. Может, это не Киря. Может, совпадение. Мотоциклов много. Шлемов много. Рюкзаки тоже могут совпадать. Но Снежана знала, что это был Киря. Потому что полицейская будет не спрашивать про мотоциклистов просто так. Она ее спросила, спросила, получила ответ, и ушла, спрашивать других. Снежана зашла в кафе.
Она уже сидела за столиком, выбирая между чизкейком и масляным печеньем, когда в дверь ввалилась Злюкина. Не та Злюкина — её младшая сестра, которая училась в пятом классе и была ещё злее, потому что не успела набрать нужной массы для полноценной угрозы, присущей всему роду Злюкиных. Злюкина-младшая встала в очередь, отодвинув локтем женщину с коляской, и потребовала у бариста капучино с сиропом, не спрашивая, есть ли сироп. Не спрашивая вообще ей нальют тут, и может быть не стоит влезать без очереди.
Снежана посмотрела на неё. Потом на очередь. Потом снова на неё.
— Девочка, — сказала Снежана голосом, который обычно заканчивался либо скандалом, либо вызовом администрации, — ты в курсе, что тут очередь? И что капучино детям не положено? И что локоть — это не аргумент?
Злюкина-младшая посмотрела на неё снизу вверх с выражением, которое было копией старшей сестры — такое же наглое, такое же неуступчивое, только в миниатюре.
— А вы кто? Моя мама? Или – учительница? Что-то не припомню!
— Нет, я не твоя мама. Но если ты не встанешь в очередь, я вырву тебе волосы. Все. По одному. А начну с твоей розовой чёлки.
Злюкина-младшая открыла рот, чтобы ответить что-то ядовитое, но передумала. Снежана выглядела так, как будто действительно могла вырвать волосы. И начать с челки. Злюкина встала в конец очереди. Снежана, гордая собой, заказала еще кофе, добить круассаны и чизкейк. «Борьба с абьюзом начинается с малого», — подумала она. «С вытаскивания мелких хулиганов из очередей». Эту мысль можно развить в следующем посте про падение нравов у подрастающего поколения, вяло отметила в своей голове Снежана.
Кофе был не слишком хорош. Круассаны — приемлемы. Чизкейк — как всегда, слишком дорог и слишком вкусен. Снежана ела и думала. Не о Кире — о себе. О том, что она пишет статьи про независимость, а сама не может позвонить ему, потому что решает, что скажет лично. «Если вернётся,» — подумала она и тут же поправила: «Когда вернётся.»
Телефон зазвонил. Незнакомый номер. Снежана посмотрела на экран: префикс 938. Странный. Не Кирин — у него был 912. Не Элеоноры — у неё московский. Не мамин. Незнакомый префикс, незнакомый номер. Она сбросила звонок и продолжила есть.
За окном кафе что-то промелькнуло. Снежана подняла глаза — и чуть не подавилась чизкейком. Мимо кафе, по улице, пронесся мотоцикл. Не просто мотоцикл — Ддаодун. Кирин Ддаодун. Она могла поклясться. Сверкающий, затянутый плёнкой ярко-зелёный, с отражателями, на котором двое школьников — двое! — летели по улице, как будто за ними гнались. И за ними кто-то гнался.
Снежана увидела, как маленькая фигура в полицейской форме — та самая, которая показывала ей фото пять минут назад — бросилась вслед мотоциклу. Лейтенант бежала быстро, но Ддаодун был быстрее, даже с двумя пассажирами. Кривая не догнала. Она остановилась, плюнула — буквально плюнула на тротуар, что для сотрудника полиции в форменной куртке было, мягко говоря, не по уставу, — и бросила кепи на тротуар. Кепи упало рядом с лужицей и осталось лежать, как маленький синий трофей поражения.
Снежана смотрела в окно. Чизкейк остался недоеденным. Кофе остыл. Унылая лейтенант подобрала кепи, отряхнула его, надела обратно, и пошла куда-то, сгорбившись, маленькая и злая.
Снежана задумалась. Ддаодун. Школьники. Полиция. Незнакомый номер с префиксом 938. И Киря, который не отвечает. Даже не смотрит сообщения, это было слишком не похоже на него.
Она достала телефон. Посмотрела на экран. Открыла мессенджер. Набрала: «Ты где?» Посмотрела. Стёрла. Набрала: «Киря, позвони мне.» Посмотрела. Стёрла. Набрала: «Я знаю, что ты там. Вернись.» Посмотрела. Не стёрла. Не отправила. Положила телефон экраном вниз, допила холодный кофе и вышла из кафе. Чизкейк взяла с собой, но не чтобы съесть, у нее была традиция, если у нее было плохо на душе, она брала что-то с собой и бросала птицам. И сейчас сделала так же, бросив остатки чизкейка и суховатый круассан в толпу воробьев, среди которых выделялся один, словно покрашенный в розовый цвет. Она улыбнулась, когда розовый пернатый с верещанием первый ухватил массивный круассан и сгибаясь под его весом пролетел и сел на чью-то машину. Снежана заметила, что в зеркальном отражении витрины кафе она и воробей сливались в один розовый тон из-за отблеска рекламы салона красоты, что расположился напротив витрины.
Глава 6
Шина свистнула по асфальту, велик вильнул, в сторону, он не удержалась, и слетела с орбиты преследования, и в ту же секунду перед ней вырос парень с коробкой. Согласно дурацким законам физики, они столкнулись, и она передала ему инерцию, а он ее передал своей коробке. Коробке это не понравилось, отчего картонка задумчиво извергла из себя кучу всяких электронных штук. Из коробки сыпались платы, провода, какие-то железки, квадратики, Аленка не знала, что это, кроме того, что такие же штуки держал папа, пока был с ними. Всё это богатство разлетелось по асфальту с таким звоном, будто кто-то уронил железный ящик в пустой подъезд, специально перед самым рассветом. Алёна едва успела затормозить, чтобы не разметать кучу добра по округе, оглянулась, но вор уже скрылся за углом. Он в сердцах топнула ногой не заметив, что под ее кроссовкой хряпнул один квадратик.
Парень посмотрел на рассыпанные детали, потом на Алёну, будто пытаясь понять, кто она такая и почему вообще остановилась.
— Прости, — буркнула Алёна, присаживаясь на корточки и начиная собирать платы. — Я его догоняла, а тут ты…а он ушел…гад…вор…преступник
— Да ладно, — махнул он. — Всё равно половина барахла. Кстати, этого типа я вроде где-то видел, вроде показывали его рожу, я вроде бы видел. А может и нет, я всякую всячину смотрю часто, например, злобных критиков, пока не закрыли, потом закрыли царя горы, жаль Гоблин их прикольно переводил, кстати, корочки у пиццы вкуснее самой пиццы…
Она помогла ему собрать разбросанное по округе в коробку, а потом, глядя на порванную цепочку у него на шее, осторожно сказала.
— Это я, наверное, случайно…
Он задумчиво поглядел на цепочку, потом потрогал разорванную цепь, что висела у него на шее, а потом с улыбкой вдруг снял её и протянул Алёне.
— На удачу. Мне теперь с ней нельзя, я её порвал — значит, удача ушла. А тебе пригодится. А то еще куда-нибудь врежешься, х-ха!
Алёна взяла цепочку, со смущенной улыбкой, а следом — процессор, у которого от удара отломились ножки. От ее кроссовки, он его поднял, хмыкнул.
— Амдэшный, жаль, он бы мне как раз пригодился для…. А, держи! Тоже, на сдачу, ха-ха! Это тоже бери. Всё равно не пригодится.
Сказав так парень, подхватил оставшиеся вещи, побросал их в коробку и ушёл, насвистывая, будто ничего и не случилось. Попутно включив смартфон, Аленка такие не видела раньше, и стал ему говорить, а тот показывал картинки с платами. Она посмотрела ему в след, потом постояла ещё немного, сжимая в кулачке порванную удачную цепочку и пострадавший от нее процессор, а потом пошла домой. Мимо помойки, мимо старого садика, куда сама ходила всего то пять лет назад, или больше, она иногда путалась в оценке своего возраста. Мимо унылого здания ОВД, где пара ленивых сотрудников обсуждали какого-то Шепелявого, который снова взялся за старое, и придется дежурить возле школ, он не сможет долго скрываться. Она шла уверенно дальше, проигнорировав и свежую выпечку, что уже заносили в магазинчик, куда она ходила ещё с бабушкой, пока та могла ходить так далеко, в соседний квартал. Вот и ее дом, обшарпанная пятиэтажка, зеленая поцарапанная кем-то дверь подъезда с вечно не работающим домофоном. Она вошла внутрь прохладной приятной полутьмы. Шаги по лестнице звучали уже не так громко, как по асфальту, и весь уличный шум остался где-то внизу.
Дома она сразу полезла в ящики отца, что так и лежали тоскливо на самом низу шкафа на входе, достала плоскогубцы, сжала порванное звено, потом нашла дрель, просверлила дырку в процессоре, хоть он и не хотел сверлиться, но она не отступала и он решил, что одна дырка лучше, чем семь или более. Налюбовавшись на свою работу, она осторожно пропустила через кривоватую дырочку цепь, замкнула цепь, и надела на шею. Подвеска получилась тяжёлой и немного нелепой, но Алёне она нравилась. Словно она какая-то королева какого-то далекого острова.
— Алёнушка, — улыбнулась мама, глядя на неё, выглянув из кухни, в тот день она была дома, не работала, как обычно, до вечера, — Ах, какая ты у меня модная и красивая!
Алёна улыбнулась в ответ — всем ртом, полным скоб, и её веснушки загорелись, как огоньки раздуваемого костерка утром. После чего подошла к старому зеркалу в прихожей, привстала на цыпочки, рассматривая своё отражение с новой подвеской.
— Я тоже вырасту, не всё же маленькой ходить так же, господин зеркальщик? — прошептала она, чмокнула зеркальную поверхность и хихикнула. Он ответил так, как и всегда, показав ей ее саму, высунувшей язык.
Внезапно её глаза расширились от страха, а рот приоткрылся. Алёна Кривая вдруг осознала то, что до сих пор ускользало от её внимания: лейтенант полиции — всего лишь напуганная девушка двадцати одного года, которая после колледжа по специальности «юрист-консультант», который она закончила с отличием, попала в органы из-за недобора. Полгода проработала сержантом, честно выезжая на вызовы, работая на подхвате у двух участковых, а потом ей, как одной из лучших выпускниц потока курсов двухмесячных по вечерам на подготовке сотрудников полиции, досрочно присвоили лейтенанта. Хотя некоторые ворчали, что рановато девке звездочку носить, но она привыкла не слышать то, что специально говорят, чтобы тебе было неприятно.
В этот момент в памяти Алёны Кривой всплыло еще одно давнее воспоминание. Она, девятилетняя, сидела под одеялом, в темноте, была зима, и плохо грели батареи, крепко обхватив колени руками. Экран старого монитора тускло освещал комнату, где она укрылась от реальности. А реальность была хуже фильма, намного.
Папа забыл выключить фильм перед тем, как уйти в соседнюю комнату, закрыв дверь, скандалить с мамой. Аленка не слышала слов про «потаскуху», «кобеля», «даешь всем» и ответного «дак если взять не можешь, чего других отгоняешь?!», не замечала визгливых повторных папиных криков «заткнись!» и звука удара. Так словно что-то сильно ударилось о стенку холодильника и холодильник заревел, воя голосом мамы, «сволочь, я же беременная твоим ребенком!». Всё её внимание было приковано к экрану, где Робокоп методично вершил свой кровавый суд. Жестокий, скорый, но неотвратимый. Правильно, но страшно. Особенно когда ты маленькая девочка, а за стеной родители снова выясняют отношения, где каждый пытается доказать, что другой виноват больше.
И вдруг… кибернетическая голова повернулась прямо к ней. Но говорил он не механическим голосом, а голосом того самого наглого мотоциклиста:
— Э-э-эй, ты как, девочка, живая? Можешь идти? Ты, кстати, любишь ужастики? Я как-то смотрел в детстве один…
Киря понимал: он мог вскочить и убежать. Как бывало раньше, когда инстинкт самосохранения кричал громче разума. В такие моменты он всегда мог сделать правильный вывод — противник не по зубам, нужно отступать. Дверь приоткрыта, куртка на плечах, можно сигануть в окно — страх сильнее боли. Но…
Визг, который он издавал, без остановки, словно сирена на УАЗике ППС, был не просто выражением страха — это был сигнал. Может, сволочь Михалыч наконец-то вернётся. Или коллеги этой мелкой услышат его вопли и придут на помощь. А может, даже алкаши заглянут в открытое окно и отвлекут это… создание от него.
То, что это не был человек, он уже понял. Но что именно это было — понять не мог. Не хватало данных, времени для обработки. Все силы мозга сейчас сконцентрировались вокруг двух противоположных целей: выжить… и не опозориться.
Ирония судьбы: половина его жизненных ситуаций была связана именно с такими противоречиями. Когда нужно было одновременно бежать и стоять, бояться и храбриться, спасаться и сохранять лицо. И сейчас, в этой кромешной тьме, с погнутыми древками швабр в руках, он снова балансировал на грани между жизнью и смертью, между гордостью и трусостью. Между ласковым безумием и жестоким здравомыслием.
Создание двигалось как будто сквозь вязкий кисель, сохраняя при этом чёткие очертания под плащом-палаткой. Его движения были плавными, но точными, словно оно просчитывало каждый шаг. Красные диоды, словно глаза хищника, сканировали пространство впереди, а при остановке замирали, превращая существо в неподвижную статую.
В воздухе повисло странное напряжение — волосы на затылке вставали дыбом, а в горле появлялся металлический привкус. Слабое гудение, похожее на работу трансформатора, становилось громче при приближении к созданию. Время от времени раздавался тихий щелчок, будто где-то внутри переключались невидимые реле.
Когда оно останавливалось, казалось, что само пространство вокруг него искажается — тени становились длиннее, а свет от диодов создавал причудливые узоры на стенах. При движении существо оставляло за собой едва заметный световой след, словно космический корабль, летящий в атмосфере
Металл жалобно скрипел под ударами, древки прогибались, но существо, создание, оживший металлолом — или что там было — никак не реагировало на атаки. Оно словно насмехалось над его жалкими попытками причинить боль. Каждый удар отзывался в ушах Кири противным металлическим звоном, словно кто-то проводил гвоздём по школьной доске. Постоянно над самым его ухом, доставляя в какофонию новые потоки звуков апокалипсиса.
Но он продолжал бить, потому что остановиться значило проиграть. Проиграть не только этому неизвестному противнику, но и самому себе. Проиграть свою главную битву — битву с собственным страхом и сомнениями. Да и просто остановится он уже не мог.
И тут раздался вопль Михалыча:
— Да что б тебя! Снова пылесос-переросток вырвался! Я щас, парень, погоди! Держись!
С этими словами он схватил со стены огнетушитель, новенький, Киря автоматически отметил, он сам его установил по требованию Корриды, позавчера, на щиток противопожарной защиты, и со всего размаху ударил по созданию. Создание тут же рухнуло на пол. Молча и безнадежно грохнув гулко и даже где-то обиженно. Киря успел откатиться в сторону, когда объемное тело приняло горизонтальное положение под действием законом физики и огнетушителя в руках Михалыча. А вот Кривая замерла, не шелохнувшись. То, что могло быть головой создания, глухо ударилось о пол прямо перед ней.
Алёна Кривая повторяла про себя строчки устава, чтобы не завизжать от страха и не броситься куда угодно, только подальше отсюда. Но она была представителем органов, пусть и не слишком внушительным. И ей было стыдно убежать от непонятного противника перед лицом наглого мотоциклиста и сонного охранника.
После падения существа воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием участников событий. Михалыч, всё ещё держа огнетушитель наготове, осторожно приблизился к поверженному противнику, готовый в любой момент нанести ещё один удар.
Киря, поднявшись на локтях, с трудом осознавал, что только что избежал серьёзной опасности. А Кривая, всё ещё повторяя про себя устав, медленно приходила в себя, понимая, что её первая серьёзная проверка на прочность прошла… как-то слишком странно.
Михалыч, торопливо обходя Кирю, который на руках нёс потерявшую сознание Алёну — теперь уже не лейтенанта, а просто маленькую девочку, у которой ушёл папа, а мама плачет по ночам — они наконец покинули злосчастный коридор первого этажа.
Михалыч, не переставая, орал в телефон, вызывая скорую, полицию, МЧС, армию, президента — создание, находящееся в коридоре, отчётливо слышало все эти звуки. Оно фиксировало их, но пока не могло принять решение — его центральный аналитический центр был повреждён.
Внезапно что-то изменилось. Создание поднялось — подозрительно легко и бесшумно — и медленно двинулось по коридору в сторону внутреннего входа в подвалы. Михалыч, поглощённый попытками дозвониться до хоть кого-нибудь, и вызвать в школу посреди ночи, этого не заметил. Киря же, слегка оглушённый, из последних сил сдерживая желание завизжать и убежать, тряс Алёну, пытаясь вернуть её в сознание, словно куклу.
А Алена в этот момент только бормотала, не открывая глаз: — Мама, не плачь, мама, не плачь…
Молчаливое создание прошло мимо троих людей, не повернув к ним свою покалеченную голову, и исчезло в темноте подвала, оставляя за собой лишь лёгкое металлическое позвякивание.
Глава 7
— Это. Было. На самом деле. Я никогда не вру.
Она, потупив глаза дергала свою куртку, сидя на стуле, пока над ней стоял, насупившись Тарас Михайлович. Нападение на сотрудника, даже если этот сотрудник был ею, сразу ставят на контроль главка. А истеричные звонки Михалыча по всем телефонам привлекли внимание не только служб, но и вездесущих, пронырливых журналистов, и тем более многочисленных и совершенно безмозглых блогеров.
Ненависть здравомыслящей части общества к этим всюду проникающим незнайкам дошло до пика, когда на полном серьезе в прошлом месяце топы всех площадок писали, а иные от лени только записывали ролики, одновременно делая репосты друг друга, запутав даже ответственных сотрудников, цитируя известного в городе знатока астрономии, астрологии, астральных тайн и периодически постояльца клинической психиатрической больницы имени Ф.Ф. Преображенского, Эдуарда Знающего (по паспорту Артема Голубева). Тот поведал в очереди в магазине начинающей блогерше Экранной Маше, в жизни ученице 9 А класса, пока они ожидали, когда кассирша сменит ленту в КМА, что видел, как в прошедшую пятницу некто иной, как известный в городе Арнольд Михайлович, прибыл обратно в город на космическом челноке, чтобы забрать похищенных из садика номер 5 Солнышко всех воспитанников, которых туда приманила заслуженный работник образования, учитель химии школы 13 Элла Рихардовна Люгер, используя некий прибор, собранный из старых схем, что печатали в журнале Юный радиотехник, в номере 8, за 88 год. В течении часа на ушах стоял весь город, кто-то из родителей, прежде чем спокойно разобраться и проверить наличие детей, в панике сообщил в органы, что в городе похищают детей. В результате кошмар и скандал дошел до того, что в южном городе, спокойно проживающего на законно отложенные миллиона, бывший скромный работник МУП Арнольд Михайлович, был задержан прямо в зале ресторана спецназом. Никто из детей не пострадал, они вообще в этот момент отдыхали, но скандал разозлил многих влиятельных людей. Гражданка Люгер вообще планировала засудить всех блогеров, что напечатали про нее дичь из уст человека, по итогам проверок, отправленного на двухнедельный отдых в клиническую психиатрическую больницу имени Ф.Ф. Преображенского. Но с блогерами вышла заминка, половина из них была несовершеннолетними, вторая, либо имели справки, как гражданин Голубев, либо были матерями малолетних детей, либо людьми без определенного места работы, с которых кроме смартфона взять было нечего. Хотя несколько популярных блогеров, собравшихся, виртуально, вокруг только набиравшей популярность Снежане Свободной (так она себя называла в сети) сразу стали высмеивать толпу недалеких «коллег», отрицая саму возможность такого события, что добавило несколько тысяч новых подписчиков каждому из столпов здравомыслия, а особо активно порицавшей идиотизм и массовый психоз Снежану подписалось сразу девять тысяч читателей.
Только органы и руководители разного уровня выдохнули, пережив психическую атаку Знающего Голубева и сетевых поденок, и вот опять, снова десятки воплей в сети про роботов, диверсантов, почему-то пара особо яростных все еще продолжало утверждать, что это были Люгер и избежавший заслуженного наказания Арнольд Михайлович, но по итогам их истеричных постов и роликов в этот раз далеко на юге бывшего директора МУП не задержали.
После того, как Киря оттащил Кривую в фойе школы, а Михалыч все же дозвонился до диспетчера, и вызвал скорую, ее отвезли уже очнувшуюся в больницу, сделали массу ненужных и неприятных процедур, зафиксировали острый психический срыв и всплеск кортизола и адреналина, как и у двух других выживших. И единственное что предложили руководству главка просто дать ей больничный, потому как штатных психиатр задумчиво рассматривал Кривую во время ее рассказа, весьма рваного и сбивчивого, предположил, что как бы поведения Знающего/Голубева не стало заразным в плане распространения психоза. Но явных признаков, что пациентку можно закрыть в стационар не было, и он со вздохом выдал вердикт – домашний покой и парочка успокоительных таблеток.
После больницы Кривую доставили на машине главка на разговор со своим начальником, который выбил это право, опираясь на то, что она испугается больших звезд, а он местный, она его знает с детства. И вот после получаса осторожного терпеливого разговора у майора начали сдавать нервы. Он не мог, не имел права верить в то, что говорила его подчинённая, пытаясь найти хоть какой-то нормальный, обычный криминальной след всей этой запутанной истории. Но его не было, и это немного тревожило. А он не любил неизвестности и того, что его тревожило. Выдохнув, сев напротив, положив свои ладони на столешницу, и устало вздохнув, он снова начал.

