
Полная версия:
Ветер в голове
— Ну, пусть недовольны, — пожал он плечами. — Зато хоть что-то шевельнулось. А то у нас тут всё годами стоит на месте. Даже Коррид… Алла Дмитриевна сегодня впервые кажется с момента как я тут работаю надела лёгкий шарф. Сам видел!
Они разошлись — каждый в свой кабинет, унося с собой эту маленькую, но важную мысль и готовясь снова нести «вечно мудрое и нудное» в головы учеников.
Скоро в коридоре стало пусто, а семиклассник, прижимая к груди свой рюкзак (в нём, аккуратно обёрнутая в пузырчатую плёнку, лежала модель лейденской банки — на одобрение учителя физики Арона Абдуловича для конкурса), уже спешил по коридору, бормоча себе под нос так быстро, что слова сливались в один восторженный поток:
— Это же просто гениально! Настоящая игра разума против мускулов и первобытнообщинного строя! Эврика! А он даже не понял, отчего его руку свело! Как питекантропы, впервые столкнувшиеся с другими расами первобытных, уже освоивших огонь! Это просто филигранно! Сразу видно, что ворона не зря мне подмигнула утром! А мама говорит, я выдумываю…
Тут он озабоченно нахмурился, будто его осенила мысль пострашнее лейденской банки.
— Хотя… Аня теперь точно не захочет со мной переписываться. После того, что я ей в прошлый раз написал про термоядерный синтез в чайнике, что это утопия и трата ресурсов. Но если я скажу, что подружился с самим Бэкапером… Нет, ну а кто ещё может вот так, походя, без единого удара, поставить на место целого одиннадцатиклассника? Ударом мысли! Это же надо уметь! Бэкапер, суперчеловек с суперспособностями мозга, а не какой-то там учитель информатики!
И он побежал дальше, уже не бормоча, а почти напевая, прижимая рюкзак с лейденской банкой так бережно, будто нёс не модель, а настоящую тайну.
Среди школьников Кирю иногда называли Бэкапером — за его параноидальное, почти маниакальное желание делать резервные копии всего, до чего дотягивались его руки. Флешки, жёсткие диски, старые серверные стойки — всё получало свой бэкап, а иногда и не один. Никто не знал почему. А Киря старался не делать шокирующих признаний о своём маленьком бизнесе, который тихо гудел на задворках школьного подвала, как пчела в банке.
Ворона села на подоконник. Кто-то забыл закрыть окно, а она не преминула заглянуть внутрь. Проводив с чисто вороньей усмешкой семиклассника, ворона почистила розоватое, уже поблекшее оперение и лениво гаркнула, словно сказала:
— Ну а что вы хотите от того, кого зовут Киря?
Глава 3
Школа пустела медленно, как старая ванна, забитая чьими-то волосами, медленно освобождается от воды, но пена с грязью держится до последнего. Сначала ушли младшие — первыми, как всегда, потому что их забирали родители, иных бабушки, самые строгие и ревнивые ценители порядка, которых боялся даже падший лидер питекантропов, и их голоса стихли на парковке, смолки в густых зарослях аллеи, засаженной лет сорок назад яблонями, боярышником и рябиной, ведущей от школы вглубь квартала. сменяясь ровным гулом двигателей. Потом разбрелись средние классы, кто-то с задержкой, кто-то с тренировки, кто-то с опаской из-за возможных ненужных встреч с оппонентами, волоча рюкзаки по асфальту, либо сгорбившись под их тяжестью непомерных знаний. Старшеклассники уходили последними, и их проводила Алла Дмитриевна, стоя у входа с тем выражением лица, которое у неё появлялось только в конце дня — усталое, но не побеждённое. Словно у наследного привратника замковой тюрьмы, выпускающей из недр по решению сюзерена осужденных, зная, что пройдет немного времени и все эти вилланы снова попадутся в руки стражи. Киря видел это из окна кабинета информатики, стоя у раковины и домывая последнюю кружку. Кружка была не его, но он ее все равно мыл, его приучила к этому за короткий срок Снежана. А перечить ей стоило больших усилий, которые ни к чему в конечном итоге не приводили. Лишь к лишним отвратительным звукам, она любила его мучить, медленно полируя свои ноготки.
Кабинет был чист. Не идеально, но достаточно, чтобы Коррида не нашла, к чему придраться. Он сам старался убирать, дабы ни у кого не возникало желания рыться в его заповеднике. Даже у уборщицы, ставящей его кабинет в пример остальным. К тихому раздражению подавляющего числа других учителей, у которых были еще и семьи, которые обычно хотели есть, причем каждый день. Мониторы выключены, стулья задвинуты, кабели убраны с пола — Киря даже протёр столы, не потому что хотел, а потому что знал: Алла Дмитриевна обязательно зайдёт проверить. Лучше перестараться, чем спровоцировать ее на подозрительность. Это было не в его интересах, тем более сейчас. И если найдёт хоть одну крошку на клавиатуре — это станет ещё одним пунктом в длинном списке его грехов. Крошки обычно были, в отличие от прежней учительницы, он позволял ученикам есть в кабинете, даже что-то приносил сам. Малая толика тайных доходов, да и ему было приятно, что эти подрастающее поколение жует у него в кабинете, почему он не знал, и даже Снежане говорить бы не посмел, а то она, решившая, что стала знатоком душ и умов, стала бы его мучить своими ролевыми практиками и системой Выготского. Ну про последнего она его пугала, ни разу еще не применив, и он не хотел знать, что это такое.
Он как раз складывал последние распечатки в ящик стола, скомкав одну, на которой несомненно Злюкина нарисовала недвусмысленный рисунок, демонстрирующий весьма вольное обхождение с предметами школьного обихода Кукушкиной, особенно с указкой, и почему-то шваброй. Подивившись буйной фантазии ученицы, он мелко порвал испорченный лист, сразу пометив, что утром надо распечатать новый, когда в дверь постучали. Не ученик — ученики не стучат, они врываются. Не охранник — охранник стучит кулаком, будто пытается выбить дверь вместе с косяком, иногда так и происходило. Этот стук был коротким, деловым, и Киря сразу понял: Коррида. Завуч. Нашла что-то, уныло подумал Киря.
— Кирилл Андреевич, — сказала Алла Дмитриевна, входя без приглашения. Она всегда входила без приглашения, считая, что приглашение — это привилегия, которую надо заслужить. — Закончили на сегодня? Вы мне нужны!
— Да, Алла Дмитриевна. Кабинет убран, работы собраны, контрольная… ну, проведена.
— «Ну, проведена», — повторила она с интонацией, которая превращала любое его слово в улику. Причем такую, какие использовал Торквемада в своих процессах — Кирилл Андреевич, пройдёмте ко мне. Нужно поговорить.
Кабинет завуча был маленьким, заставленным шкафами с папками, и в нём всегда было жарко. Батарея тут работала на полную, словно кто-то решил, что завуч должна находиться в условиях, близких к тропическим. Алла Дмитриевна села за стол, жестом указала Кире на стул напротив, и некоторое время молчала, глядя на него так, будто решала, с чего начать.
— Кирилл Андреевич, — начала она наконец, — я проверила ваши работы. Точнее, бегло просмотрела. И скажу вам прямо: результаты не впечатляют. Но это мы обсудим позже. Сейчас меня интересует другое.
Она открыла ящик стола, достала листок с распечаткой и положила перед ним. Киря бросил взгляд: таблица, цифры, графики. Узнаваемая форма — отчёт по электропотреблению.
— Вот, — сказала Алла Дмитриевна, ткнув пальцем в одну из строк. — За прошлый месяц. Скажите мне, Кирилл Андреевич, как так вышло, что потребление электричества за прошлый месяц ушло в три раза больше, чем за третью четверть предыдущего года? Когда ещё темнело рано, и свет горел с утра до вечера. Часть учителей пользовались электрическими нагревателями, особенно младшая школа. А сейчас — световой день длиннее, тепло, батареи уже подключили, а счёт больше. В три раза, Кирилл Андреевич. В три. Раза. Три.
Киря посмотрел на листок. Потом на завуча. Потом снова на листок. Числа были правильные — он и сам заметил скачок, но откладывал разговор с самим собой на потом. «Потом», очевидно, наступило. Хотя как всегда потом оказался неожиданно здесь и сейчас.
— Алла Дмитриевна, — начал он, и голос у него был тот самый, который он приберегал для сложных разговоров: спокойный, чуть усталый, будто он давно всё обдумал и просто ждёт, пока остальные догонят. — Это совершенно объяснимо. М-м-м, видите ли, тут дело в комплексном подходе. Ведь потреблённое электричество — это не только счетчик на выходе в мой кабинет. Смотрите, у нас в этом году резко выросло количество гаджетов. Всяких. У каждого ученика — смартфон, у многих — планшеты, у некоторых — умные часы. Даже у младших. Все они заряжаются. Плюс самокаты электрические, их сейчас полно, дети их прямо тут заряжают, у входа. Вы сами вчера заставили трудовика, кстати вы его видели, странно выглядит, да? Он их свалил в кучу под визг потребителей, хе-хе. И вывез. Наверное, не знаю, но они пропали. Куда-то. У вас же есть розетка у входа? Вот видите. Розетка тоже потребляет, мало, мало тут, мало там, вместе много…
Он наклонился к листку и начал водить пальцем по строчкам, будто читал не распечатку, а нотную партитуру.
— Но это только верхний уровень. Дальше. Потребление — это же не просто «сколько горит лампочек». Это нагрузка. А нагрузка — это ватты, киловатты, напряжение, потребление, баланс. Смотрите, в третьей четверти прошлого года у нас было потребление примерно 3200 киловатт-часов. Часов не в смысле мы прожили столько, а что часовая нагрузка, как в час много часов, да? А в этом месяце — 9800. Казалось бы, разница в три раза, но! Это не линейная зависимость. Тут влияет коэффициент Лоренца — это когда преобразование энергии зависит от системы отсчёта, ну, вы понимаете, как в физике, когда движущееся тело потребляет больше энергии, чем покоящееся. Кстати, у нас химичка очень выдающаяся учитель, награды имеет, да и Арон Абдулович не зря красный диплом института держит за стеклом, ха-ха! Так вот, школа — это тоже система, в которой всё движется. Движение – энергия! И чем больше движение, тем больше потребление. Больше энергии, больше потребления, больше…
Алла Дмитриевна смотрела на него с выражением, которое Киря про себя называл «режим ожидания»: глаза открыты, рот чуть приоткрыт, но за этим фасадом — ничего. Она не понимала. Но и не могла этого показать, потому что показывать, что ты не понимаешь, для завуча — это как для хирурга признаться, что он боится крови. Даже если кровь из газировки, как словесный поток Кири.
— И вообще, — продолжал Киря, набирая обороты, — тут дело не только в нагрузке. Есть ещё эффект Чижевского. Это когда ионизация воздуха влияет на… ну, на общее состояние. Солнце, кстати тоже влияет, вы не знали? Дети стали более активные, более подвижные, и это, естественно, приводит к тому, что они больше пользуются приборами. Больше приборов — больше ватт. Больше ватт — больше киловатт. Больше киловатт — больше счёт. Это же элементарно. Как в матче «Динамита» с «Авангардом» — когда одна команда давит, другая вынуждена тратить больше ресурсов на оборону. Тут та же динамика: школа давит активностью, а счётчик — он просто фиксирует. Все фиксирует, солнечную активность тоже, в обратном смысле, не прямом, но фиксация же есть…
Алла Дмитриевна моргнула. Киря увидел это и понял: она потеряла нить примерно на «коэффициенте Лоренца», но перебить его уже не может, потому что тогда придётся признать, что она не понимает, о чём он говорит. А признать это — значит потерять лицо. И Киря давил дальше, балансируя на грани фола, как наглый форвард получивший желтую, и в предыдущем желтую, а послезавтра последний решающий матч. Он как старый фокусник из проезжего цирка, вытаскивал кролика неведомого из шляпки дамы на первом ряду, смешивая напряжение и потребление, ватты и киловатты, так что даже сам начал немного верить в то, что говорит.
— Ну и конечно, — сказал он, чуть сбавив тон, будто невзначай, — есть ещё подвальное помещение. У трудовика. Вы же знаете, у него там мастерская, станки, всякое оборудование. Оно же электричество потребляет. Много. Наверное… И кто его знает, что он там включает, когда никого нет. Или забывает отключать. Может, у него там фрезерный станок круглосуточно работает. Или, ха-ха, добывает фотоны! Или токарный станок старый, а они мощные, жрут много, хотя работают мало. Так всегда много и мало, и наоборот. Они же мощные, потребляют как небольшая подстанция производит ток, хотя тока не надо, но…. Я бы на вашем месте, Алла Дмитриевна, обратил бы на это внимание. Потому что трудовик — он человек хороший, но у него подвальное помещение на замке. Всегда! И что там происходит — одному ему известно. И надеюсь, вам тоже.
Алла Дмитриевна, которая до этого момента сидела, чуть наклонившись вперёд, будто пытаясь ухватить хоть одну понятную мысль из потока, вдруг откинулась на спинку стула. Её глаза на секунду стали очень ясными, будто из тумана выступило что-то конкретное. «Трудовик», — прочитал Киря в её взгляде. Она отвела глаза. Посмотрела в окно. Потом на свой стол. Потом на часы.
— Идите домой, Кирилл Андреевич, — сказала она тихо. — Вы меня утомили. И сами устали, я… я пропущу вашу…контрольную…в этот раз… все, идите!
Киря встал, кивнул — вежливо, как человек, который согласен, что утомил, и сожалеет об этом, но не настолько, чтобы остановиться в следующий раз — и вышел из кабинета. В коридоре было пусто и тихо. Тот особенный школьный звук, когда все ушли и остаются только гул труб и запах моющего средства. Либо кто-то забыл завтрак на окне, и оно нагрелось от солнечного света и батарей.
Охранник у входа — пожилой, вечно сонный мужчина, которого все звали Михалычем, хотя звали его, кажется, Юрием — лениво кивнул Кире, когда тот прошёл мимо.
— До свидания, Кирилл Андреевич.
— До свидания, Михалыч.
Тот хотел было сказать, что он не Михалыч, но ему стало лень, и он вернулся к чтению заголовка спортивной колонки «Аленушки отжигают!». Киря вышел на улицу, как простой учитель, немного усталый, немного радостный. Воздух был холодный, октябрьский, и от школьного крыльца тянуло запахом мокрых листьев и чего-то канцелярского — клея, мела, дешёвой бумаги, сникерсов и кажется собаками. Он сделал несколько шагов, будто уходя, и свернул за угол здания. Там, у пожарного щита, его ждали Толя и Вася.
— Кирилл Андреевич! — Вася подскочил первым, глядя на Кирю с тем особым выражением, которое бывает у подростков, когда они сделали что-то хорошее и хотят, чтобы это заметили. — Мы старика починили! Ну, почти. Седло поставили, покрышки новые накачали, цепь смазали. Осталось только тормозные колодки поменять, но папка говорит, что это уже на неделе. Он не хочет, чтобы мы там вечером ошивались, ну, вы не бойтесь, мы его за два дня приведем в порядок, пока нет дождей и покрасим!
— А фонарь? Новый поставили? И аккумулятор? — спросил Киря.
— Ну… — Вася посмотрел на Толю. Толя посмотрел на Васю. — Мы тут подумали, может, не надо было. Он же старый, ему и так нормально. Мы его просто почистили, протёрли, фонарь, он словно новый светит, а батарею… Ну, мы обратно поставили. Ту, которая была.
Киря вздохнул. Могло быть хуже. Могло быть и лучше, но могло быть и хуже. А так лучше, чем хуже, зато бесплатно, и не он возится.
— И мы нового почистили, и это, Васян не краску, а ноу-хау применил! Клейкую пленку! Вы же сами говорите в ноябре не будете ездить? А так ярко-зеленый, с отражателями! Как раз в такую погодку, а?
— Ладно. Контрольная — четыре. И на англ вы сдали мне на четыре. Устно. Получите. Распишитесь. Ну в смысле не надо нигде расписываться, это так говорят.
— Правда?! — Вася засиял так, будто ему сказали, что лето продлили на месяц. И в школу привезли цирк, после чего все учителя стали клоунами.
— Правда. Идите домой. И чтобы завтра были оба в школе, а не на «Ддаодуне». Не надо его перед Кор… Аллой Дмитриевной светить. Хотя он и светится теперь. Ладно пригони и спрячь, как обычно, у гаража инвалида. Давайте, бегите.
Толя и Вася ушли, перебивая друг друга и обсуждая, кто из них первый сядет на обновлённый мотоцикл. Киря проводил их взглядом и, убедившись, что за углом никого нет, двинулся обратно к зданию школы.
Аварийный вход в подвал находился с противоположной стороны здания, за рядами голых кустов, которые зимой служили заслоном от ветра и снега, а осенью — просто мокрым лабиринтом, укрывающий осторожных школьников от глаз строгих. Киря подошёл к двери, которая всегда была закрыта — на замок, на засов, и, по слухам, на сигнализацию, которая, впрочем, не работала уже лет пять. Он проверил уже, пару раз. Киря внимательно осмотрел замок, задумчиво провел пальцем по дужке. Потом петли, потрогал, вытер палец от масла листком желтым с куста. Потом — бетонную отмостку перед входом и тротуар рядом.
И задумался. Потом огляделся, заметив, что вход не виден с земли, разве что с верхних этажей домов. И все, остальные были в неведении, что тут происходит.
На петле, на самом её изгибе, была свежая царапина. Не глубокая, но свежая — металл ещё блестел, не успев окислиться. А на бетоне, чуть правее порога, был след. Не отпечаток ноги — Киря бы отличил — а что-то другое. Будто что-то тяжёлое поставили, подержали и убрали. Прямоугольный, аккуратный. Киря присел, провёл пальцем по краю следа. Пыль была смещена. Кто-то тут был. И недавно. Но сухой, как пыль, а не грязь, хотя кругом было мокро.
Он выпрямился, огляделся. Тихо. Никого. И осторожно, стараясь не оставлять лишних следов, ушёл от аварийного входа.
Обойдя половину здания, Киря добрался до окна кабинета биологии. Оно было открыто — он сам открыл его ещё утром, во время перемены, когда проходил мимо, и забыл закрыть. Или не забыл. Ну, для завуча и охранника забыл, для себя не забыл. Окно было на первом этаже, высоковато, но Киря подпрыгнул, уцепился за подоконник, подтянулся и, тихо крякнув, втянул себя внутрь.
Кабинет биологии встретил его запахом формалина, сухих растений и старой резины. Откуда она тут он не знал, но узнавать про источник запаха как-то не хотелось. На полках стояли банки с заспиртованными гадами, на одном из столов лежал препарат, накрытый плёнкой, а у окна, на подставке, стояло чучело совы, которая смотрела на Кирю своими стеклянными глазами с таким выражением, будто знала, что он придёт. На стене был атлас препарированной птицы, вороны. Кто-то из учеников закрасил от скуки ее частично розовым фломастером. Киря аккуратно прикрыл окно, задёрнул штору, подошёл к шкафу в углу кабинета. Шкаф был большой, деревянный, старый — в нём, видимо, когда-то хранили реактивы, потому что полки до сих пор пахли серой и чем-то щелочным, и биологическим. Киря достал из-за стопки пустых контейнеров реактивов складной стул, который он сам туда положил ещё в начале сентября, про запас, раскрыл его, сел и, привалившись спиной к стенке шкафа, закрыл глаза.
Надо было поспать. Не дома, потому что дома Снежана начнёт спрашивать, почему он так рано. Не в учительской, потому что туда может зайти кто угодно. А тут, в шкафу кабинета биологии, среди формалина и чучела совы, под унылым атласом розовой вороны, его никто не найдёт. Он проверял это уже трижды.
Киря проснулся через два часа. Часы на руке показывали 18:45. За окном было темно. Кабинет был чёрный, и только уличный фонарь бросал полоску света через щель в шторе. И смутные огоньки домов тускло мерцали, и фары редких машин промелькивали мимо. Киря посидел минуту, приходя в себя, потом осторожно встал со стула, сложил его и убрал на место. Подошёл к двери, достал из кармана запасной ключ — один из тех, что он сделал сам, по слепкам, ещё в начале учебного года — и тихо открыл замок.
Коридор был пуст. Киря выглянул, прислушался. Тишина. Только гул труб и где-то далеко, на втором этаже, приглушённый звук шагов. Он выскользнул из кабинета и, прижимаясь к стене, прокрался вдоль коридора к своему потайному лазу. Ему нравилось это чувство тревоги и тайны, словно он в старой изометрической допотопной игре Один в Темноте. Или неясный герой рассказа Кинга.
Лаз был каморкой под лестницей. Когда-то там хранили швабры и ведра, но Киря давно забрал каморку под свой «командный пункт». Дверца была замаскирована под панель стены — если не знать, что она есть, не найдёшь. Он знал про лаз с тез пор, когда сам был школьником, а половина школы не знала про него, теперешнее же поколение учеников, да и учителей не знали про лаз. Тихонько и аккуратно отодвинул панель, проскользнул внутрь и осторожно закрыл за собой проем.
В каморке было тесно и пахло пылью, старым деревом и чем-то электронным — тем особенным запахом нагретой электроники, который не спутаешь ни с чем, особенно, если это ты ее тут оставил. В углу, за полкой с тряпками, был люк. Киря открыл его, и вниз, в темноту малого подвала, повели ступеньки. Оттуда пахнуло сильнее и обдало теплотой разогретой печки.
Малый подвал не был тем подвалом, который знал трудовик и о котором говорил Алле Дмитриевне. Это был другой подвал — меньше, глубже, и вел в него только один вход: через люк под лестницей. Здесь, в ряд, стояли три серверные стойки. Старые, потёртые, но живые — те самые «азики», которые Киря успел вывезти из ГелиоТропа до того, как их нашли. Или не нашли. Он до сих пор не был уверен, что их не хватились, потому что в ГелиоТропе после его ухода порядок наводили так же, как он наводил его в кабинете информатики — поверхностно и с надеждой, что само рассосётся. Он рассосался в вечерней темноте с Газелью. И все сделали вид, даже подозревая его, что ничего не было.
Стойки гудели. Негромко, ровно, как улей в разгар дня. Киря спустился, включил фонарик — маленький, на лбе, который всегда носил в кармане — и подошёл к первой стойке. Пальцы пробежали по клавиатуре, экранчик мигнул и показал статистику. Он проверил контрольные суммы, сверил с тем, что было вчера. Всё сходилось. Написал новые показания себе в блокнот, и на прикрепленный блокнот на стойке. В этом деле не могло быть халатности! Это не детей учить, тут нудна осторожность и внимание, а дети похожу сами уже выросли.
За сутки накапало полторы монеты. Киря не уточнял, какой именно монеты — он давно перестал думать об этом в терминах «какая монета». Это была просто крипта. Цифра на экране, которая превращалась в рубли на кошельке, который превращался в еду, бензин и седло для мотоцикла. И много чего еще, например, студию для Снежаны, заказ фотосессии у известной блогерши-фотографа. Снежане наврал, что обошлось всего в десять килорублей. Или в кольцо для Снежаны. Полторы монеты за сутки — немного, но и не мало. Достаточно, чтобы жить, не как его паршивый дядя на юге, но для этого надо было иметь законный повод, чтобы разбогатеть. А этих полторы монеты ему было достаточно, чтобы рисковать. И не слишком зарываться, как Антон Олегович, где он интересно, наверное, банком командует, подумал Киря. Или сиди в тюрьме.
Он проверил состояние дисков — все в зелёном. Температура — в норме. Датчики влажности — в норме. Счётчик на врезке, который он сам поставил на линию питания, показывал ровно то, что должен был показывать. Он записал показания в блокнот, привычка не доверять цифре до конца у него сформировалась еще с детства. Затем проверил все автоматы. Киря удовлетворённо кивнул, выключил фонарик и поднялся обратно в каморку. Закрыл люк, задвинул панель и прислушался. Вытер пот, но все было вроде тихо, в ушах шумело после гула вентиляторов стоек.
Тихо. Или нет? Или показалось?
Где-то наверху, в коридоре, были шаги. Точно были, уверенные, неспешные, неотвратимые. И два голоса — женские, тихие, бурно о чём-то шепчущие, доверительно. Киря замер, прижавшись к стене, прикрыв себя разросшейся пальмой, бывшей огромной еще в его детстве, а теперь она впала в древесный маразм, и решило, что живет в тропиках. Через щель ветвей он увидел, как мимо проходят Алла Дмитриевна и Галина Витальевна, директриса. Они шли небыстро, не глядя по сторонам, и обсуждали что-то настолько увлечённо, что не заметили бы его, даже если бы он стоял прямо посреди коридора. Киря различил обрывки: «…электричество…», «…трудовик…», «…проверить…», «…завтра…». И всё. Они прошли мимо, и их шаги стихли за поворотом.
Киря выдохнул. Это было близко. Слишком близко. Он подождал минуту, потом выскользнул из каморки и бегом — на второй этаж, в свой кабинет. Как в игре, как в детстве, когда они убегали с Саньком, и вламывались в кабинет информатики. Или это Санек ему рассказывал? Он уже не мог точно сказать так или нет, он не делил воспоминания на свои и чужие, принимая их все целиком.
Дверь кабинета информатики открылась тихо — замок он знал лучше, чем свои карманы. Киря вошёл, закрыл за собой и включил дежурный свет, приглушенный свет наполнил кабинет мертвенным сиянием. Компьютеры стояли рядами, мониторы тёмные, и только у одного, в углу, мигала полоска спящего режима. Он сел за свой стол, включил машину и начал работать.

