
Полная версия:
Ветер в голове
Чужие вирусы и майнеры сидели на половине машин класса. Киря знал, что они не его — его были аккуратными, тихими, настроенными на минимальное потребление. Эти были другие — громоздкие, жадные, тянули ресурсы так, будто хотели выжать из каждой машины всё, до последнего цикла процессора. И они мешали. Его майнеры работали хуже, потому что чужие майнеры забирали себе ресурсы, которые Киря считал своими. По праву оккупанта. По праву того, кто был здесь первым.
Он начал чистить. Аккуратно, машину за машиной, удаляя чужие процессы, вычищая реестр, убирая ссылки на фишинговые сайты, которые кто-то — до сих пор неизвестно кто — раскидал по всем компьютерам. Киря не убирал всё — оставил пару безобидных процессов, чтобы, если кто-то залезет и проверит, не было видно, что систему чистили. Просто убрал лишнее. Убрал то, что мешало ему. Чужое. Чтобы Коррида не подозревала.
Четвёртая машина. Пятая. Шестая. Он уже привычно, почти не глядя, открывал диспетчер задач, находил чужой процесс, убивал его, чистил автозагрузку, ставил свой — тихий, незаметный, вежливый. Его майнеры не жадничали — они брали ровно столько, сколько нужно, и прятались так, что даже более-менее опытный сисадмин не сразу бы их нашёл. А уж школьный техник, который приходил раз в квартал и в основном пил чай в учительской, — тот точно не нашёл бы. К тому же он его знал, так что и тут у него было все схвачено.
Седьмая машина. Восьмая. Кира работал быстро, пальцы летали по клавиатуре, и в тишине кабинета, под ровный гул системного блока, это было почти медитативно. Он думал о том, что завтра надо будет прийти пораньше, проверить, как отработала ночь, убедиться, что ничего не слетело. И о том, что след на бетоне у аварийного выхода всё ещё не давал ему покоя. Кто-то там был. Кто-то, кто знал про этот вход. И не хотел, чтобы это знал кто-то еще, например, он, Киря.
Девятая машина. Он нажал «Очистить», и в этот момент свет погас.
Не мигнул, не замигал — просто погас. Мониторы, системные блоки, дежурная лампа на его столе, плафоны на потолке — всё разом потерялось в темноте. Кабинет погрузился в темноту, и в этой темноте стало слышно, как перестали гудеть вентиляторы, как стих гул процессоров, как наступила та особенная, звенящая тишина, которая бывает только там, где только что работала электроника и вдруг перестала.
Киря замер, пальцы застыли на клавиатуре. И в тишине — внизу, где-то под ним, в районе подвала — он услышал шаги. Медленные, тяжёлые, идущие куда-то вглубь. И голос — мужской, приглушённый, говоривший что-то короткое и незнакомое. И писклявый голос, раздраженный, но смутно знакомый. Повелительный. От которого почему-то у Кири пошли мурашки там, где они обычно не ходят.
Киря не двигался. Он сидел в темноте, в пустой школе, в кабинете информатики, и слушал, как кто-то ходит по подвалу, куда, как он думал, кроме него, никто не знает дороги. А еще у него заморгал телефон неизвестным номером.
Глава 4
Лейтенант Кривая хмуро смотрела на стол, потом на свои руки, потом снова на руки. Она была собой недовольна. Она опозорилась. От нее сбежал нарушитель! Нагло, даже как-то лениво. Но сбежал. И найти его не представлялось возможным. К сожалению, во-первых, он был наглее многих преступников, которых Кривая видела только в кино, и про которых читала книги, до серьезных дел ее не допускали, пока. Во-вторых, она получила первый в своей жизни выговор. Даже мама, учитель биологии, никогда ее не отчитывала, а тут, она сама себе нашла проблемы. Потому что подала рапорт о происшествии, потребовала завести учетную запись, а в результате ничего, и Тарас Михалыч гневно спросил она что хочет, чтобы он просел по показателям. Нет, она не хотела, она полагала…она думала…
В результате выговор. И яростное желание найти этого паршивца! Да, она была не служащая дорожной полиции, ее придали в усиление, из-за приезда важного гостя, так как доверять маленькой лейтенанту Кривой командовать лбами из ППС Тарас Михайлович посчитал анекдотичным. А ничто так не рушит суровый образ полиции как такие маленькие Кривые, которых он со скрипом вынужден брать из-за нехватки сотрудников. Одно дело сидеть в кабинетах, перебирать бумажки, ходить в рейды по подросткам, и другое дело серьезные задания. После того как ее едва не отбросило на два метра от отдачи, когда ей на учебных стрельбах дали автомат, старый АКМ, старше ее раза в два, ее начальник плюнул и понял, ее нельзя пускать на ответственные задания, пихая ее в места, где нужны были для статистики перекрытия нехватки сотрудников.
— Эй, Кривая, что сидишь? Иди домой! Хватит папки с делами пугать! – лейтенант Косолапова, наглая высокая девка, покровительственно сказала ей, хотя была ее младше года на три, и погоны надела всего три месяца назад, а Кривая носила их уже год. Она встала, но не потому, что ей сказала наглая Алка, а потому что было шесть вечера, ее рабочий день кончился. Та уже улизнула из кабинета, специально, чтобы она сама его закрывала, сдавалась, ставила на сигналку, писала в журнале, хотя сегодня была очередь Косолаповой. Пока она утрясла все дела в ОП, стало уже 6-40. Она вышла на улицу, вяло перебросив парой фраз у Сдалыча, заполнив никому не нужные бумаги, как каждый вечер. Ругнувшись из-за ошибки в строке, как и вчера, как и завтра. На выходе тепло попрощалась с Капитоном, капитаном дежурки, неплохим парнем, алкашом и бабником. Перекинулась острым словцом с парой ППСников, лениво куривших, не смотря на запрет, на крыльце, те ухмыльнулись ей, как своему парню. Было ветрено, но еще не холодно, она подумала, может пройтись вдоль старых пятиэтажек, не потому, что там что-то могло произойти, а потому, что там она часто ходила в детстве, когда училась в школе, потом ходила кратким путем в колледж. Мимо 13 школы.
Нет, он не мог случайно включить аварийный режим, лихорадочно думал Киря, пока телефон злобно трясся, как пес на цепи, в беззвучной угрозе на столе. Свет не появился, звуки стихли, в домах рядом свет был, значит выключили только в школе, либо только его одного, что вряд ли, рубильник находился рядом, в коридоре, и там было тихо. Хотя если подумать, то отключить могли не его кабинет, а весь этаж. Внизу, в подвале, не его подвале, в аварийном, там был фидер и все автоматы на каждый этаж, каждый кабинет, странное кстати решение, он пару раз спрашивал Арона Абдуловича, зачем так сделали. Тот снимал очки, протирал переносицу, и, хотя был моложе Кири, уже был почти лыс, и отвечал, одно и тоже, немного гнусавым, глухим тенорком.
— Кирилл, я вот тут работаю с момента окончания института, кстати, с красным дипломом, и вот что я вам скажу, Кирилл, никогда, запомните, никогда не пытайтесь понять или тем более исправить странности в нашей школе. Это странно вам слышать от меня, прагматика и агностика, но… наша школа не зря имеет такой порядковый номер. Тут многое…бывает странным.
Киря сидел в темноте и считал секунды. Телефон перестал трястись, но экран тускло светился, и на нём мигало: «Неизвестный номер. 3 пропущенных.» Он не стал перезванивать. Не сейчас. Сначала — понять, что происходит внизу. Да и номер был не знакомый, непонятный префикс, 928.
Шаги стихли. Или ушли глубже, туда, куда Киря не слышал. Он встал, стараясь не шуметь стулом, и подошёл к двери. Прислушался. Гул труб — есть. Далёкий, глухой, где-то на первом этаже, звук — был. Будто кто-то тяжёлый волок что-то по бетонному полу. Киря выглянул в коридор. Пусто. Темно. Только уличный фонарь через окно бросал мертвенный свет на стену, и в этом свете тень от пальмы казалась чем-то из другого мира — огромная, скособоченная, с листьями, как руки, тянущиеся к потолку. Как заснувший монстр из его детских страшилок. Он нервно сглотнул, и осторожно вышел из кабинета, на всякий случай, скрестил две швабры перед собой. Так на всякий случай, если что, скажет охраннику, что убирался, а если не охраннику… Ну, на этом его воображение тактично отключалось.
Он пошёл к лестнице. Не к своему лазу — мимо, вниз, к первому этажу, туда, где был фидер. Киря знал этот маршрут как свои карманы: три пролёта, поворот, мимо кабинета химии, мимо биологии, где он спал, и вниз, к двери, за которой был коридор к подвалам. Не к его подвалу — к большому, аварийному, где трудовик держал мастерскую. Где были автоматы. Где, может быть, был ответ на вопрос: кто выключил свет, и, может быть ответ, кто ходит внизу. И таскает что-то тяжелое. Михалыч не показывался.
На пролете лестницы со второго этаже на первый он остановился. Из окна лестницы был виден двор школы — пустой, тёмный, с одинокой машиной охранника у входа. И фонарь. И дорога. Далекие и близкие огоньки квартир. И — Киря прижался к стеклу — фигура. Человек. Внизу, у ограды. Не охранник — охранник сидел внутри. Кто-то чужой. Медленно шёл вдоль ограды, останавливался, заглядывал во двор. Киря не видел лица, только силуэт: невысокий, в чём-то тёмном, может, куртке. Фигура остановилась у ворот, постояла, потом пошла дальше, к стороне здания, где было аварийное окно кабинета биологии.
Киря отпрянул от окна. Сердце стучало. Он стоял в темноте лестницы, прижавшись спиной к стене, и думал. Кто это мог быть? Не Коррида — Коррида ушла. Не директриса — тоже ушла. Не охранник — тот внутри. Наверное, хотя он его не слышал, тот часто от одиночества включал музыку, обычно Модерн Толкинг. А тут тишина. Подозрительная. Может, кто-то из учителей забыл что-то и вернулся? Может. Но учителя не ходят вдоль ограды в темноте, заглядывая во двор. Учителя звонят охраннику и просят открыть. И вообще они устали, ушли домой готовить еду семьям, проверять своих учеников, смотреть за едой телевизор. Никто не будет в здравом уме тут шляться!
Он достал телефон. Три пропущенных — неизвестный номер. Он нажал «перезвонить». Гудки. Один, два, три. Наконец:
— Да?
Голос. Мужской. Незнакомый. Немного странный, словно из гулкого места, или его голос был, немного с акцентом, небольшим. Или нет? Киря не мог сказать точно — голос был глухим, будто говорящий прикрывал трубку рукой или говорил из какого-то тесного пространства. Из подвала?
— Кто это? — спросил Киря.
— А ты кто? — ответил голос. — Ты звонил, ты и говори, да?
— Я не звонил, — сказал Киря и тут же понял, что это неправда. Он звонил. Телефон сам набрал неизвестный номер? Нет, телефоны сами не звонят. Значит, кто-то звонил ему. Три раза. И он перезвонил. Но кому? Тому? Может в темноте ошибся?
— Ну, тогда не теряй моё время, аарх, — странно и раздраженно сказал голос в трубке и отключился.
Киря стоял с телефоном в руке и смотрел на экран. «Вызов завершён.» И тишина. И где-то внизу — снова шаги. Тяжёлые. Идущие к нему снизу. Не шаги Михалыча. А чего-то раза в три, а то и больше тяжелее.
Лейтенант Кривая шла вдоль старых пятиэтажек и злилась. Не на кого-то конкретного — на мир вообще, который почему-то решил, что маленькая лейтенант с несерьёзной фамилией не годится для серьёзных дел. Выговор. Первый в жизни. И за что? За то, что она сделала всё правильно: подала рапорт, потребовала завести дело, описала нарушителя. Просто нарушитель сбежал. Просто его не нашли. Просто Тарас Михайлович решил, что её рапорт портит статистику. А статистика важнее справедливости.
Она шла по знакомому маршруту — мимо гаражей, мимо детской площадки, где качели скрипели даже без ветра, мимо 13-й школы. Она всегда проходила мимо, и всегда замедляла шаг. Здесь она училась. Здесь мама до сих пор преподавала биологию. Здесь она впервые поняла, что хочет ловить плохих парней. Не из кино — из жизни. Она тогда увидела, как кто-то украл велосипед у одноклассника, прямо со школьного двора, и побежала за ним, и почти догнала, но он свернул за гаражи и исчез. Ей было десять. Велосипед не нашли. Но она запомнила лицо. И через три года, когда увидела его в очереди за шаурмой, позвонила в полицию. Его взяли. Оказалось — не только велосипеды. А очень много всего, а велосипед потом он использовал в какой-то плохой истории, о которой усатый майор, тогда еще майор Тарас Михайлович, сказал тебе лучше не знать девочка.
Кривая остановилась у ограды школы. Было темно, в школе не горел свет. Это было странно — обычно хотя бы фонарь у входа и окна первого этажа светились, охранник или уборщица. Сейчас — ничего. Тёмное здание, тёмные окна, и только фонарь на улице бросал свет на фасад.
Она подошла ближе. Ворота были закрыты, но в ограде, у кустов, был знакомый ей с детства проём — кто-то когда-то вынул секцию решётки, и школьники ходили через него как через дверь. Кто за чем, кто за сигаретами, кто, спасаясь, кто догоняя. Проём заколотили, потом снова сломали, потом снова заколотили, и в конце концов махнули рукой. Кривая протиснулась в проём и оказалась во дворе школы.
Тихо. Темно. Машина охранника стояла у входа, но в самой машине никого не было. Кривая подошла к двери школы, подергала — закрыто. Постучала. Никто не ответил. Она заглянула в окно — пустой коридор, тёмные классы. Странно. Охранник должен быть внутри. А его не было. Нигде.
Она обошла здание по периметру. У одного из окон первого этажа — того, что выходило на боковую сторону, к аварийному входу — она заметила след на отмостке. Свежий. Он его оглядела с фонариком, сфотографировала зачем-то, отошла. Прошла дальше, по кругу оглядывая стены и отмостку школы. И тут увидела, что окно в кабинет биологии было приоткрыто. Не разбито, не взломано — просто приоткрыто, будто кто-то недавно через него лазил. Или всё ещё внутри.
Кривая достала телефон. Позвонить в дежурную часть? И что сказать? «Похоже, кто-то в школе»? Ей и так уже выговор дали за то, что она слишком много пишет рапортов. Ещё один — и Тарас Михайлович придумает что-то похуже выговора. Нет. Сначала она посмотрит сама. Просто посмотрит. Если там кто-то есть — она вызовет наряд. Если нет — пойдёт домой.
Она подтянулась на подоконник, что было для ее роста не слишком просто, и заглянула внутрь. Кабинет биологии, мамин. Она узнала его сразу — мама ведь тут работала, она тут выросла, среди чучел и формалина. И вечная сова, и вечная вскрытая ворона, которую она из жалости покрасила когда-то в розовый цвет, и никто не заметил. Окно было открыто достаточно. Кривая влезла внутрь, тихо, стараясь не задеть цветы, на подоконник и почти упала на пол. Едва не обрушив банки на полках шкафа. Пахло формалином и чем-то ещё — нагретой электроникой? Нет, показалось. Откуда тут электроника, это видимо она зацепила какую-то гадость на земле, вот и принесла запах на подошвах, неуверенно соврала она сама себе.
Она стояла в тёмном кабинете биологии, в школе, где училась, и слушала. Тишина. Потом — где-то наверху, на втором этаже — шаги. Тихие, но уверенные. Кто-то ходил по школе. Или трусливые?
Киря услышал скрип. Не внизу — наверху, или на первом этаже. Он не мог определить от шума в ушах. Будто кто-то открыл окно. Окно? В школе? В темноте? Он замер на лестнице между вторым и первым этажом и прислушался. Скрип, потом тишина, потом тихий звук — будто кто-то спрыгнул с подоконника. Лёгкий звук. Не тяжёлый, как шаги в подвале. Другой.
Кто-то вошёл в школу.
Киря прижался к стене. Два варианта: наверх, в кабинет, запереться и ждать. Или вниз, к подвалу, проверить, что там. Но если кто-то вошёл через кабинет, как он ранее, а это был его маршрут, его окно — значит, этот кто-то знает о школе то же, что и он. Или не знает, а просто нашёл открытое окно. Он не помнил, закрыл он его или просто захлопнул. Случайность? Киря не верил в случайности. Розовая ворона не верила в случайности. Арон Абдулович не верил в случайности. Даже тот мальчик с рюкзаком не верил в случайности, как и его обидчик вождь питекантропов.
Он пошёл вниз. Тихо, вдоль стены, чувствуя каждую ступеньку. На первом этаже было ещё темнее — окна выходили на двор, а фонарь оттуда не доставал. Киря шёл на ощупь, пальцы по стене, и считал двери глазами, как голодный — полки в булочной. Биология — мимо. Химия — мимо. Лаборантская — мимо. И тут он услышал дыхание. Не своё.
Он остановился. В трёх метрах от него, в темноте, кто-то стоял. Дышал — тихо, но учащённо, будто тоже нервничал. Киря не мог видеть, кто это, но чувствовал — близко. Очень близко. Он медленно достал телефон и нажал кнопку. Экран вспыхнул белым светом — и в этом свете он увидел лицо. И удар. В лицо. Какое-то время он не видел ничего, лежа на спине. Над ним возникло лицо.
Маленькое. Женское. Испуганное. И злое одновременно. Девушка в чём-то тёмном, с короткими волосами, стояла в коридоре школы, наклонившись над ним, и смотрела на него так, будто он был тем, кого она искала всю жизнь. Или тем, кого она не ожидала найти.
— Ты? — сказал Киря, потому что узнал. Не сразу — в темноте и в свете телефона — но узнал. Лейтенант. Та самая, от которой он удрал утром. Которая догоняла его пешком, пока он уходил на мотоцикле.
— Ты?! — сказала Кривая, и в её голосе было столько всего — злость, удивление, облегчение и новая злость, — что одно слово не вместилось и взорвалось. Он осторожно встал, потер себе лоб.
— Вообще-то больно. Я же ничего вам не сделал. Почти…
— Нечего шляться по ночам в школе, нарушитель ПДД! Ваши документы!
Они стояли в тёмном коридоре 13-й школы, в метре друг от друга, и не знали, что делать дальше. Киря — потому что его застали в школе ночью, где он не должен был быть, ударили, он встал, а теперь у него хотят посмотреть документы, и вряд ли, чтобы сказать, что его четырехюродный дядюшка, один первой из сотни Форбс, неожиданно умер, и оставил ему наследство. Кривая — потому что нашла того, кто сбежал от неё, и теперь не знала: арестовывать или спросить, что он тут делает, а потом арестовать.
И в этот момент снизу, из подвала, раздался звук. Не шаги. Не голос. Звук, который узнают все, кто хоть раз слышал, как запускается сервер. Тихий, нарастающий гул вентиляторов. Кто-то включал машины. Не Киря. Не его машины — его были в малом подвале, и он их не трогал. Другие машины. В большом подвале. Трудовиком. Или тем, вторым. Или Михалычем? Ведь его он так и не встретил.
Гул нарастал. И в нём — Киря услышал это отчётливо — был второй звук. Тихий, ритмичный, как сердцебиение. Или как маяк. Или как сигнал.
Телефон в руке Кири снова замигал. «Неизвестный номер.» И на этот раз — сообщение. Одно слово:
«Привет.»
И швабры, которые он выронил, когда получил в лоб, звякнули за его спиной, а её лицо вытянулось, и явно не в радостном выражении.
Глава 5
Снежана сидела на кухне, скрестив ноги на стуле, и печатала статью. Телефон лежал рядом, экраном вверх, на случай если Киря позвонит. Киря не звонил. Он не звонил уже пять часов, что было не страшно — он иногда не звонил и по восемь, — но сегодня было как-то особенно тихо. Не было даже его дурацких сообщений с мемами про котов, которые он находил в каких-то своих серверных глубинах и присылал ей с комментарием «это ты», хотя коты были разные, и не все были похожи на неё. Хотя один был похож. Рыжий, надменный, с выражением «я знаю, что ты делаешь, и мне не нравится». И вообще коты-мемы уже не актуальны, но Киря жил вне временных рамок, как Марти Макфлай, это Киря ей сам сказал. Кто такой Макфлай она не знала, и знать не хотела, зато знала, что ей надо кровь из носа стать сто тысячным блогером, иначе ее запал иссякнет и она снова вернется в состояние Снежаны-2015.
Статья называлась «Позор третьего десятилетия: почему мы всё ещё зависим от своих вторых половинок?» Снежана вывела заголовок крупным шрифтом, поставила эмодзи — разорванное сердце и поднятый кулак, — и начала писать. «В третьем десятилетии двадцать первого века, когда искусственный интеллект уже пишет картины, а космические корабли летают к Марсу, и даже смартфоны стали гибкие, некоторые девушки всё ещё боятся сказать „нет“ своим партнёрам. Боятся потерять, боятся остаться одни, боятся поверить в себя. Но правда в том, что начать жить с чистого листа — это не страшно. Это необходимо. Это…»
Тут Снежана остановилась и посмотрела на фразу «начать жить с чистого листа». Она подумала о Кире. О том, что он дал деньги какому-то своему знакомому — старику, кажется, или не старику, она не помнила, потому что Киря рассказал об этом вскользь, будто речь шла о сдаче за автобус, да еще и ел в этом момент вчерашний хачапури, который Снежана хотела выкинуть. Этот знакомый купил две квартиры — ее бабушки и квартиру подруги бабушки. Снежана продала их как риелтор, радуясь, что так быстро смогла сбыть старые квартиры, получила комиссию, всё было по документам, всё чисто. Целый день она была счастливая. А потом Киря за починкой тостера, тостер он так и не починил, обмолвился, что это его план, тайная кубышка на всякий случай. К ужасу и злости Снежаны, деньги Киря дал свои, из тех, о которых он не говорил, из тех, которые она не спрашивала, потому что знала — если спросит, он соврёт, а если не соврёт, то будет хуже. Устная договорённость. «Он же старый знакомый,» — сказал Киря. «Он не кинет. Я его еще в садике бил.» он сказал это даже с какой-то гордостью, и Снежана, если бы знала все детали, объяснила бы ему, что он немного переоценивает свои интеллектуальные способности, и что ему пора сходить к стоматологу и хирургу. Хотя бы к стоматологу. Потому как встреча лица и сломанного тостера обычно приводит к стоматологу. Или лицевому хирургу.
Она допечатала статью, вычитала, поправила «зависим» на «зависимы» — грамматика есть грамматика, даже если ты борец с абьюзом, — и нажала «Опубликовать». Лайк от Элеоноры прилетел через три минуты. Элеонора — это была отдельная история. И ее тут же обдало жаром ненависти, зависти и тоски.
Элеонора позвонила не через минуту, а через пять — ровно столько, чтобы Снежана успела налить себе воды и сесть обратно. Элеонора была бывшая вице-мисс следующего года, стала ей в шестнадцать лет, на совершеннолетие перебравшаяся в Москву, где она, по её словам, «занималась модельным бизнесом и личностным ростом», что в переводе с элеонорского означало «жила у тёти и ходила на кастинги, есть приходилось Доширак, что дал ей Киря с собой, две коробки». Но Снежана ей верила. Или делала вид, что верила. Потому что Элеонора делала вид, что верит Снежане. Так и разговаривали — две девушки, которые друг другу не верили, но продолжали звонить, потому что кто же ещё, если не они друг другу будут звонить. Да и блоги надо раскручивать.
— Снежанка, солнышко, я статью прочитала! Просто вау! Ты такая молодец, что пишешь про это, про нас, про женщин! Ой, про девушек! Ну, для вас, для женщин, это тоже классно! — голос Элеоноры был ласковым, как кошачья лапка. С когтями.
— Спасибо, Элочка. Я стараюсь. А ты как? Как Москва? Как личностный рост? Давно на метро перестала ездить?
— Ой, Москва — это вообще отдельная история. Я тут столько всего узнала, столько людей познакомила. У меня сейчас такой период переосмысления, понимаешь? Я как бабочка, которая вышла из кокона и увидела мир. А у тебя как? Как твой… как его? Кирилл? Ну, тот, полу бомж что ли он еще Дошираком заведовал, вроде бы.
Она произнесла его имя, «Кирилл» с такой интонацией, будто имя было цитатой из судебного протокола. Снежана это заметила и ответила с такой же интонацией:
— Киря? У нас всё хорошо. Он меня фотосессиями балует, студию снял. Недавно вот кольцо подарил. Небольшое, но красивое. Он заботливый, ответственный, и… все хорошо
— А вот у меня тут, вообще, шикарно- перебила Элеонора, — познакомилась с одним человеком. Он старше, серьёзный, занимается бизнесом. Или занимался. Пара кафе, ну и пара точек фастфуда, ну, это так, для обучения персонала. Ему семьдесят, но он такой активный! На горных лыжах катается! В симуляторе! Правда, он из Грузии, но это даже романтично, да? Полгода там, два месяца тут, иначе посадят. Дистанционные отношения — это новый тренд!
— Семьдесят? — Снежана не смогла скрыть удивление. — Эл, ему семьдесят лет?
— Ну и что? Возраст — это цифры. Ты же сама пишешь, что главное — поверить в себя. Вот я и поверила. А твой Кирилл? Ему сколько? Тридцать пять? Сорок? И он всё ещё учитель в школе? Это… мило. Я помню он Дошираком заведовал…
«Мило» прозвучало как «жалко». Снежана стиснула зубы. Когти Элеоноры, спрятанные в ласковых словах, царапнули ровно там, где надо. Снежана ответила — не царапнула, а укусила:
— Ну, хотя бы мой не покупает мне любовь за деньги. А твой… как его? Шота? Он тебе хотя бы имя мамы его называл тебе? Или вы на условиях NDA?
Пауза. Потом Элеонора засмеялась — звонко, натянуто, как треснувший колокольчик. Похоже она не поняла про что Снежана спросила.

