Первый БПЛА Второй Мировой - 3

Максим Арх

Первый БПЛА Второй Мировой - 3

Глава 1. Разгромленная рота

1942 год. Конец апреля

Город Согравск

Свет от керосиновой лампы, стоявшей на старых обшарпанных сдвинутых столах, выхватывал из сырого полумрака только лица и края столов. Всё остальное тонуло в темноте старой школы, ставшей сначала казармой, потом лазаретом, а теперь – убежищем для оставшихся в живых после мясорубки солдат 3-й роты 286-го охранного полка (Sicherungs-Regiment 286).

Оберст-лейтенант Эрих Вольф сидел за столом, откинувшись на спинку скрипучего стула. Левая нога, от колена до паха была перетянута бинтами и сейчас покоилась на соседнем табурете. Рядом стояли грубые костыли, из нестроганых досок, сработанные сапёрами за час. Голова была замотана так, что правое ухо почти полностью скрывал слой марли, лишь из-под повязки виднелась тонкая струйка запёкшейся крови.

Прямо перед ним, привалившись плечом к стене, сидел обер-лейтенант Курт Браун. Его левая рука висела на перевязи, поверх которой наспех была намотана окровавленная шина. Правая нога, вытянутая вдоль пола, покоилась на свёрнутой шинели. Сапог с неё сняли – разрез по голенищу обнажал багрово-синюю от гематомы голень.

Они оба были ранены, и оба отказались эвакуироваться, продолжив командовать своими людьми.

Вольф заговорил первым.

– Курт, ты видел, что осталось от твоей роты?

– Видел… видел, как они бежали, – глухо ответил тот. – Бежали. Как зайцы. Я кричал им… – он поднял перевязанную руку, посмотрел на неё, словно видел впервые. – Этой рукой махал… но всё бесполезно.

От воспоминаний лейтенант содрогнулся и чуть прикрыл глаза. В темноте под веками снова вспыхивали картинки: грузовики, крики раненых и падающие с неба мины.

– Мне только что доложили, что пришёл запрос из штаба дивизии, – сказал Вольф. – Они хотят знать, как такое могло произойти. Дважды. Сначала аэродром, потом Рудня. Они желают узнать об этом деле всё. Им нужен виновный.

– Виновный? – Браун проскрежетал зубами. – Нет виновных! Мы воюем с призраками, которых даже не видим!

– И что, вы думаете, что это как-то нас оправдает? – горько усмехнулся командир полка. – Раз до русских не дотянуться, виновными назначат нас!

– Это не справедливо!

– О чём вы говорите?! Кто-то должен держать ответ за разгром. И это будем мы. Н-да, – Вольф вздохнул. – Кстати, я запросил осколки, с аэродрома и с дороги – хотел понять, чем нас убивают.

– И чем?

Командир полка помолчал, потом медленно, словно выдавливая из себя каждое слово, произнёс:

– Теперь это не только мины, но и наши гранаты М-24.

– Э-э, но как? – растерялся лейтенант. – Это же невозможно. Одно дела мины, выпущенные из миномёта, а другое дело гранаты… Ими не выстрелишь! Разве что противник изобрёл какую-то катапульту?

– Очень точную катапульту, – хмыкнул Вольф, а потом помотал головой. – Не может такого быть, уж чрезмерна точность при попадании по цели. С таким никакая катапульта не справится. Поэтому вариант только один – русские их сбрасывают сверху.

Браун смотрел на него, не понимая.

– Но самолёта противника никто не видел.

– Значит, у них есть аппарат, который летает беззвучно, не для глаз и может нести груз до… ну, не знаю… до нескольких – возможно трёх-пяти гранат и мин.

– Как вы сделали такое умозаключение?

– Из интервалов между атаками, дорогой Курт. Сам вспомни, что происходило… Они сбрасывали боеприпасы с идеальной точностью. Потом была пауза. А через двенадцать-пятнадцать минут всё повторялось.

– Очень может быть… ведь другого разумного объяснения происходящей чертовщине попросту не… – Лейтенант запнулся на полуслове, потому что в его голову пришла неожиданная мысль, но уже через мгновение он негромко добавил: – А может быть и есть...

– Что ты имеешь в виду?

– Помните доклад от поисковых групп, когда самолёт с русскими диверсантами был сбит. Там ведь тоже фигурировала какая-то летающая тень, которая при этом ещё издавала звуки и даже вроде бы речь.

– Гм, а ведь ты прав. Там вполне мог использоваться подобный самолёт, раз его тоже никто не видел. Правда как мне помнится в тот раз, он не атаковал наших солдат.

– Возможно тогда у него просто не было боеприпаса?

– Как знать, как знать, – задумчиво произнёс командир полка. – Завтра плотнее займись этим делом. Подними рапорты, а ещё лучше опроси всех тех кто там был.

– Слушаюсь, господин оберст-лейтенант.

В подвале повисла пауза. Где-то наверху, скрипнула половица – часовой сменил позицию. И снова наступила тишина.

– Значит, так, – Вольф заговорил с ноткой стали в голосе. – Проблему с самолётом-невидимкой пока отложим до выяснения. Однако это не все проблемы на текущей момент. Главная – у нас есть шпион. И нам его нужно найти.

– Вы так думаете?

– По-другому и быть не может! Враг рядом!

– Где? В штабе? В комендатуре? В самом полку? – забеспокоился Курт.

– Это нам и нужно выяснить. Потому что операцию в Никитино готовили три дня. И за это время противник выяснил всё: маршрут, время и выдвигаемые силы. Причём выяснили до минуты. Нужно установить круг тех, кто знал об операции.

– Круг будет очень большим. Я, вы, командир батальона, начальник связи, – Браун перечислял, загибая пальцы здоровой руки. – Полевая жандармерия, потому что им ставить блокпосты. Офицеры и унтер-офицеры из роты. Адъютант, который печатал приказ. Кто-то, кто слушал радиообмен. Или читал шифровки. Или просто сидел в соседней комнате, пока мы говорили.

– Всё так. Поэтому контрразведке предстоит поработать. А пока давай по потерям. У тебя предварительные списки готовы? Докладывай…

– Господин оберст-лейтенант, тут ещё кое-что необычное произошло, – сказал Браун и, поморщившись от боли в ноге, протянул командиру лист бумаги. – Вот что было найдено в Никитино. Патруль, который сумел туда добраться, обнаружил это на крыльце одного из домов. Потом обыскали всю деревню – такие же лежали у колодца, у заборов, на дороге и ещё во многих местах.

Вольф развернул лист. Несколько секунд он молча смотрел на текст, не читая его – просто смотрел, как смотрят на незнакомый предмет, назначение которого невозможно угадать, а потом нахмурив брови произнёс:

– Большевистская пропаганда? Что в тексте?

– Предупреждение жителям. Им приказывают уходить из деревни. Сообщают, что она будет уничтожена. Называют нас… – он запнулся, подбирая слово, – карателями.

– И это ещё одно доказательство предательства, о котором я говорил! Среди нас шпион, который предупредил варваров! – рявкнул Вольф, и голос его неожиданно дрогнул. Он с силой сжал край листовки, и на белой бумаге остались влажные следы от пальцев. – Противник был изначально осведомлён о наших планах. Причём настолько хорошо, что успел не только подготовить засаду, но даже смог напечатать листовки. Причём вы заметили, сделал он это красивым и чётким шрифтом!

– Слишком красивым, – тихо сказал Браун и повторил: – Слишком...

Вольф поднял голову. Несколько секунд он всматривался в лицо лейтенанта, пытаясь уловить подтекст и, наконец, спросил:

– Что вы имеете в виду?

– То, что это ведь всё не просто…. Не просто такое напечатать здесь на оккупированной нами территории. Ведь до фронта – сто километров!

– Гм, а ведь вы правы! У большевиков нет, и не может быть работающих здесь типографий. Нет складов бумаги. Нет редакций. Всё это там, за линией фронта, под Москвой, под Ленинградом. Но тогда как, они работают прямо у нас под носом – рядом с нами? Причём так работают, что мы этого не видим?!

Вольф откинулся на спинку стула, тяжело дыша. Повязка на голове чуть съехала, и Браун заметил, как под марлей проступило красное пятно – свежая кровь.

– Куда смотрит местная вспомогательная полиция и староста той деревни? – продолжил командир полка, уже тише, но не менее жёстко. – Им платят не за то, чтобы они грели свои задницы в комендатуре. Им платят за информацию. Где спрятана типография? Кто принёс бумагу? Откуда у партизан столько времени и ресурсов, чтобы печатать листовки и разбрасывать их по дворам, как конфетти?

Браун молчал, давая командиру выговориться. Он знал эту манеру – когда тот не находил ответа, он начинал атаковать вопросами.

– Вы их допросили? Я имею в виду – работников hilfspolizei.

– Никак нет, господин оберст-лейтенант.

– Что?! – командир полка даже приподнялся на стуле, забыв о раненой ноге. – Почему?!

– Они сбежали, господин оберст-лейтенант, – Браун старался говорить ровно, без эмоций, хотя это было не просто. – Сбежали вместе с местными жителями. Все до одного. Староста, его сыновья, их родственники – все ушли. Вероятно, узнали, что мы их тоже собирались приговорить к смерти.

В помещении повисла тишина. Вольф медленно опустился обратно на стул, откинул голову и, закрыв глаза, прошептал:

– Мерзавцы! Просто мерзавцы…

Некоторое время оба молчали. Где-то в коридоре гулко хлопнула дверь – вероятно, санитар нёс очередную порцию бинтов в перевязочную. Вольф не открывал глаз, и Браун уже решил, что разговор окончен, как вдруг командир заговорил снова.

– Бумага, – сказал он, не меняя позы. – Ты обратил внимание на её структуру?

– Обратил.

Вольф открыл глаза, поднёс листовку к лицу, а затем повернул к свету.

– Какая белая… – произнёс он медленно, словно пробуя слова на вкус. – Ты видишь, Курт? Это не та бумага, которую мы находим у партизан. Не серый картон, не оборотная сторона старых плакатов и даже не газетная. Это… – Он провёл пальцем по поверхности листа. – Я не знаю, что это. Я не видел такой бумаги никогда. Ни в Берлине, ни в Париже, ни в Варшаве – нигде такой не было.

Лейтенант осторожно взял с края стола второй экземпляр листовки, который принёс с собой, и тоже поднёс к лампе.

Через пару секунд он произнёс:

– Вы правы. Как-то я сразу и не заметил этого… А ведь она не просто белая. Она… плотная, но в то же время не тяжёлая. И поверхность гладкая как стекло. На ощупь – почти как фотобумага. Только тоньше. Качество просто превосходное!

– Вот именно – превосходное! Советы не умеют делать такую бумагу, – Вольф говорил теперь не с Брауном, а с самим собой, вслух раскладывая факты. – У них нет ни целлюлозных заводов такого класса, ни химии. Всё лучшее осталось в Ленинграде, но Ленинград в блокаде. В Москве же, военные типографии, печатают «Правду» на чём придётся. А это…

– Англичане? – осторожно предположил Браун. – У них есть, как мне помнится, вроде бы, хорошая бумага. И они, при желании, пожалуй, могли доставить её морем в Мурманск.

– Возможно, но маловероятно. Ленд-лиз идёт через северные конвои, но это военные грузы. Танки, самолёты, взрывчатка. Никто не станет тратить тоннаж на перевозку бумаги высшего качества. И уж тем более заранее напечатанных листовок. Зачем англичанам спасать какую-то деревню под Смоленском, если у них и так проблем не счесть?

– Тогда возможно американцы?

– Те же аргументы. И потом, – Вольф снова поднёс листовку к глазам, – посмотри на печать, насколько она одновременно качественная и странная. Я не знаю, что это. Краска не вдавлена в бумагу, она словно бы лежит сверху идеально ровным слоем. Без смазывания, без расплывов, без следов типографского набора.

Браун всмотрелся.

– Вы вновь правы, господин оберст-лейтенант. Действительно, буквы идеально ровные, одинаковые, как будто их не отливали из свинца, а рисовали по линейке. И расстояние между строк – везде одно и то же. До миллиметра.

– Вы это тоже заметали? Так вот скажу вам, что так не бывает! Даже в лучших типографиях, на самых дорогих машинах, всегда есть допуски и всегда в тексте хоть одна буква да немного уйдёт из строчки. А тут такого нет – всё идеально! И какой из этого можно сделать вывод, я даже ума не приложу. Поэтому, я напишу рапорт в дивизию. Пусть пришлют специалистов из Абвера. Может, у них есть ответы, и они сумеют найти способ по противодействию тем, кто может закидывать мины и гранаты с невидимых самолётов, и кто умеет печатать неизвестным способом на безукоризненно белой бумаге.

– А если нет?

Вольф посмотрел на запылённое окно подвала, за которым густели апрельские сумерки и вздохнул:

– Тогда, Курт, нам придётся учиться воевать по-новому, потому что по-старому мы уже не можем.

Глава 2. Перспектива

(Приблизительная карта объекта). (*Заваленные грунтом помещения отмечены крестом)

Склад, забитый беспилотниками разных типов, поражал воображение. Коробок было достаточно много. Они стояли на высоких металлических стеллажах, уходящих в глубину помещения на добрых двадцать метров. Некоторые штабеля достигали почти потолка, и, судя по маркировке, там хранилось всё: от крошечных разведчиков до серьёзной техники.

Но сейчас, в первую очередь меня заинтересовали пять больших ящиков, стоявших вдоль стены особняком от остальных. Они были массивнее, основательнее, и интуиция подсказывала – здесь лежит нечто, что может изменить правила игры. Два ящика были идентичны по размерам и форме. В одном, как мы уже знали, находился дрон большой грузоподъёмности. А во втором…

– Николай, тут, по всей видимости, его брат-близнец, – произнёс Сергей, показывая на приклеенную к ящику бумажку с маркировкой.

Я подошёл ближе и взглянул на этикетку. На ней значилось тоже самое что и на первом ящике: «Беспилотный летательный аппарат вертикального взлёта и посадки. Тип: тяжёлый октокоптер. Модель: «ТГК-100». Грузоподъёмность: до 100 кг. Дальность связи – 40 км, рабочая высота – до 4000 м. Комплект поставки...»

Ножом, который всегда носил с собой, аккуратно вскрыл комплект. Внутри, в ложементах из пенопласта, лежала сложенная рама из матово-чёрных карбоновых труб, восемь мощных электромоторов с винтами, отдельно упакованные аккумуляторные блоки размером с небольшой чемодан, блок управления в противоударном кейсе, комплект антенн и зарядное устройство.

Кудрявцев протянул руку и потрогал карбон пальцем:

– Вроде бы не хлипенькое.

– А-то, это ж углепластик, – ответил я. – Современный композит. Прочнее стали, но в пять раз легче. Из такого сейчас много чего делают – от велосипедов до самолётов. – На пару секунд задумался и поправил: – В смысле делали в моём времени.

Анна, стоявшая всё время чуть поодаль, подошла ближе, прочитала технические характеристики и её глаза расширились от масштаба находки:

– Неужели и вправду сто килограммов может поднять? Это ж как взрослого мужчину!

Я заглянул в инструкцию, пролистал несколько страниц с техническими характеристиками и, найдя нужную, произнёс:

– Пишут, что сто – не проблема. Но людей лучше не поднимать. не рассчитан он на это. Мало ли, вдруг не удержится в воздухе и рухнет – шансов на спасение не будет.

– Жаль, а то можно было бы на нём летать.

– Нет, это опасно! К тому же не понятно на сколько именно хватит заряда батарей. Тут написано, что с полной загрузкой и стандартными аккумуляторами, дрон может лететь около часа. Значит, по идее, радиус действия примерно сорок-пятьдесят километров туда и обратно с запасом. Очевидно, что если использовать режим экономии и меньше его нагружать, можно растянуть и на полтора часа. А это не мало…

Покосился на задумчивого, молча стоящего Сергея. Судя по всему, он почувствовал то же самое, что и я: эта находка могла поменять если не всё, то очень многое. С такими аппаратами мы могли доставать цели, до которых раньше даже не мечтали дотянуться.

Рядом с коробками октокоптеров стояли три продолговатых контейнера, похожих на большие тубы из-под чертежей, только в два раза длиннее и тяжелее. Я открыл один – внутри аккуратно лежала свёрнутая оболочка шара из тонкой, почти невесомой плёнки, блок управления с антеннами и панель с солнечными батареями, сложенная в несколько раз.

Я нашёл маркировку на боковой стенке и прочитал вслух:

– «Ретранслятор высотный. Тип «Стратостат-М». Рабочая высота – 15000 метров. Дальность связи между ретрансляторами – до 40 км. Автономность – до 90 суток».

– Так что это ещё за чудо-юдо? – негромко прошептала Анна, вероятно, не поняв половину терминов.

– Объясняю принцип, – сказал я, обращаясь ко всем и жестом подзывая их ближе. – Шар поднимается в стратосферу. Там нет облаков, практически нет ветра, и связь работает идеально. Солнечные батареи питают аппаратуру, ретранслятор принимает сигнал с земли и передаёт его дальше, как эстафетная палочка. Если поднять три таких шара (а тут судя по контейнерам их как раз три), и расположить их цепочкой с интервалом километров в тридцать пять - сорок, можно покрыть расстояние до ста двадцати километров. При этом сигнал будет идти поверх облаков, и станет фактически незаметным для противника. Представляете? Теперь, если всё получится, нам не нужно будет метаться по лесам и болотам. Мы сможем управлять дронами, прямо от бункера.

– Круто! – воодушевлённо произнёс Кудрявцев, вновь поразив меня тем, что нахватался эвфемизмов из светлого будущего.

– А если эти шарики немцы заметят и собьют своими самолётами? – резонно предположила Галина Ивановна.

– На пятнадцати километрах у них вряд ли это получится, – ответил я, вспоминая и прикидывая характеристики возможных средств поражения. – В 1942 году, который сейчас, так сказать: «за окном», основные самолёты Люфтваффе, даже истребители, имеют практический потолок в районе 9000-10000 метров. Как мне помнится, например, «Messerschmitt Bf.109», на пределе забирается на одиннадцать. «Фокке-Вульфы» – могут летать на десяти. «Юнкерсы-88» – ещё ниже, примерно 8000-9000. До пятнадцати километров все они просто физически не долетят. На таких высотах воздух слишком разрежён и их крылья не удержат. Да и не будут они так высоко летать. Их крейсерская высота – эшелон – 5-7 километров от поверхности земли. Что же касаемо других видов вооружения, то с ними у противника (как, впрочем, и у всего мира в этом времени), пока не так прогрессивно. Ракет ПВО ни у кого, в том числе и у немцев, к счастью, пока нет – не доросли технически. Как нет и бьющих на такую высоту зениток. Да и вообще, увидеть столь небольшой воздушный шар на пятнадцати километрах невооружённым глазом практически невозможно – это просто маленькая точка, её и в бинокль-то не заметишь. Так что, думаю, опасаться за сохранность аппаратов парящих в облаках –не стоит. Единственное слабое место – когда их могут заметить и сбить – это только при взлёте, на подъёме и при посадке. Но, если мы запустим их в тёмное время суток, думаю, всё пройдёт как надо.

– А как их запускать? – поинтересовалась любознательная девушка.

Я прочитал дальше:

– Нужна открытая площадка, безветренная погода и время на заполнение гелием. – Посмотрел на стоящие рядом баллоны, аккуратно закреплённые в транспортных гнёздах. – Получается, что всё это у нас в общем-то есть. Осталось только более подробно изучить инструкцию, и можно будет приступить к сборке.

Завершив с этим, двинулись вдоль стеллажей дальше.

На средних полках стояли десятки коробок поменьше, упакованных в плотный картон с заводской упаковкой. Я наугад открыл одну из них – там аккуратно лежали небольшие квадрокоптеры, размером чуть больше ладони. На коробке значилось: «Разведчик-3М», время полёта – 45 минут, дальность – 15 км, ночная камера».

Кудрявцев хмыкнул:

– Ишь ты… какой мелкий разведчик… такой даже гранату вряд ли подымет.

– Так не для этого предназначен, – сказала я, положил дрон на место и присел на корточки.

На нижнем ярусе штабелями стояли коробки с запасными аккумуляторами, пультами управления, очками виртуальной реальности и запчастями.

Сергей присел рядом, открыл одну упаковку с очками и повертел их в руках, примеряясь:

– Смотри, они тоньше и легче тех, что ты используешь. И вот эти экранчики немного другие.

– Угу, надо будет попробовать – вдруг лучше.

Анна нашла коробку с зарядными устройствами, позволявшими заряжать сразу четыре аккумулятора от одной розетки.

Я прикинул в уме: с таким запасом мы сможем вести непрерывную разведку и атаку, не делая больших пауз на перезарядку. Просто будем менять батареи как магазины автомата Калашникова и постоянно давить на противника, не давая тому передохнуть.

Галина Ивановна обнаружила коробку с инструментами и запасными винтами, что было очень кстати, потому что винты у наших старых дронов уже немного износились после стольких вылетов.

Всё эти совершенно бесценные предметы, оборудование и запчасти были нам как нельзя кстати. Я даже не верил своему счастью. Меньше месяца назад я сидел в своей квартире в 2025 году, листая новости, а теперь стою в подземном бункере посреди оккупированной немцами территории и перебираю ящики с дронами будущего, которые помогут нам бить врага, и на душе было очень легко и радостно.

Прошли дальше.

В самом углу склада, на нижней полке, обнаружились два небольших и, можно сказать, «элегантных» ящика, не похожих на остальные. Они были из тёмного пластика, с герметичными замками и резиновыми уплотнителями по краям – явно водонепроницаемые. На боках – предупреждающие знаки и надписи на русском и на английском.

Я открыл один. Внутри, в поролоновых вырезах, лежал необычный дрон. У него была нестандартная сложенная рама, а вместо обычных открытых винтов – винты в кольцевых кожухах, похожие на вентиляторы в трубах, как у каких-то экспериментальных моделей. Рядом лежали десять длинных стрел для подводного ружья с острыми наконечниками, уложенных в специальные гнёзда.

Сергей взял одну из стрел и вопросительно посмотрев на меня, произнёс вновь используя сленг:

– Это что за фиговина?! Коля, это дрон или что? Почему у него винты такие странные – в этих… трубах? И при чём здесь стрелы?

Я тоже сначала не понял, но потом нашёл этикетку, приклеенную к внутренней стороне крышки: «Спец БПЛА водного базирования, модель «Нереида-2»».

– Судя по названию, он может взлетать с воды, – объяснил я, рассматривая конструкцию. – А стрелы – это, вероятно, специальный груз для поражения целей. Судя по всему, это какая-то разновидность подводного ружья.

– Гм, а ты ж говорил, что ружьё никак к дрону не приделать, – напомнил Кудрявцев, хитро прищурившись. – Что, мол, он перевернётся от выстрела или вообще разлетится от отдачи.

– Так я и не отрицаю, – ответил я, готовый к этому вопросу. – Лёгкий дрон для стрельбы из огнестрельного оружия действительно не подходит. Тяжёлый, разумеется, сможет нести что-то вроде той же крупнокалиберной винтовки, но отдача при выстреле всё равно будет проблемой. В данном же случае речь идёт о подводном оружии. А это, насколько я помню, совсем другой принцип стрельбы. – Я взял в руки одну из стрел и прикинул её вес. – В подводных ружьях используется несколько систем. Бывают пневматические – там сжатый воздух толкает поршень, и гарпун вылетает. Бывают арбалетного типа. Бывают пружинные. Но во всех этих системах скорость гарпуна относительно невелика, и масса его небольшая. При этом отдача там вообще никакая по сравнению с огнестрелом. Представьте себе мощную рогатку, выстрел может быть достаточно сильный, и при этом отдачи практически нет. Тут, вероятно, подобный принцип – гарпун лёгкий, ускоряется плавно и без взрыва пороха, а соответственно почти без отдачи. Поэтому скорее всего данный дрон, даже при таких относительно компактных габаритах, вполне может нести устройство для стрельбы стрелами-гарпунами и стрелять ими при этом не боясь перевернуться или сбиться с курса.

– А винты? Почему они в кожухах и такой странной формы? – не унимался напарник.

– Вероятно, для защиты от брызг, если дрон будет взлетать с водной глади, а заодно для снижения шума. Я, разумеется, могу только предполагать, но мне кажется это из-за того, что вода и воздух – разные среды, и обычный винт на воде будет работать плохо, брызги могут попасть на электронику. В кожухе же поток направленный, плюс звук глушится. Судя по всему, это образцы для специальных подразделений, которые выполняют специфические задания в тылу врага. Может быть подобные аппараты предназначены для запуска с катеров, лодок или надводных кораблей. Ну, или для десантных операций.

Анна внимательно слушала, а потом тихо спросила:

– Николай, а вот все эти новые дроны… ты сможешь во всём этом разобраться? Мы сможем их применить?

Я посмотрел на неё, потом на Сергея, потом на Галину Ивановну, которая, внимательно слушая, молча стояла в стороне.

– Сможем, – ответил я. – Но не сразу. Сначала нужно всё изучить, протестировать и понять, как это работает. Однако сами видите – потенциал огромный. С такими игрушками мы можем не только работать по округе, но и атаковать там, где нас совсем не ждут.

Почти у выхода со склада, в стороне от основных стеллажей, стоял большой фанерный ящик, обшитый по углам металлическими уголками. Выглядел он массивно и основательно, не чета картонным коробкам. На крышке чёрным трафаретом было выведено: «Индивидуальные рационы питания повседневные ИРП-П-1, 40 комплектов, вода, дата упаковки…» дальше надпись оказалась смазана и неразборчива.