Семя скошенных трав

Она с трудом открыла свои прекрасные русалочьи очи и улыбнулась бледной тенью улыбки:

– Алэсь… мы идём в Океан…

Я не помню, как тащил её в медотсек. Как по дороге тормошил, целовал, тряс, а она цеплялась за игрушечного детёныша и что-то бормотала… У них нет рвотного рефлекса: если пища или питьё миновали зоб, то всё уже, из желудка им деваться некуда. Она всё рассчитала верно. Она была не такая сильная физически, как Рютэ, но не трусливее его, несчастная девочка.

Наша самая юная девочка. Но и она – уже год, как за Межой. Что тут ещё скажешь?

К чести коллег, они быстро поняли. Нам надо было реабилитировать наших друзей-шедми. Честное слово, в тот момент я сам не очень понимал зачем: мне самому хотелось резануть по горлу, как Рютэ, или, как Кые, хлебнуть чего-нибудь, освежающего раз и навсегда. Я подыхал от скорби и стыда – и понимал, что мы ничем, ничем не можем им помочь. Что смысла и вправду нет. Что их апатия – это безнадёжные попытки как-то удержаться в бесплодном бытии, просто ради дружбы с нами. Как сказал наш милейший доктор Данкэ, «попытка нас достойно похоронить в такой луже, как Море на Эльбе – слишком неприятные хлопоты для вас, Алесь».

Подозреваю, что так рассуждали они все. Погрузились в чёрное отчаяние – в ту самую глубину глубин. Классическая идиома Северо-Западного Архипелага, для поэмы, да…

А мы были готовы плясать вприсядку, лишь бы кто-нибудь из них улыбнулся. Только это слабо помогало. Им не хотелось работать. Им не хотелось развлекаться. Им не хотелось жить.

Они еле теплились. Было понятно, что, даже если мы будем кормить их одними антидепрессантами, долго ребята не протянут. Отсутствие смысла – и для человека-то не сахар, а уж для шедми, одним смыслом и существующих…

Мы им врали. Мы клялись и божились, что КомКон ищет в космосе уцелевших колонистов. И вполне может оказаться, что где-нибудь уцелело какое-нибудь большое поселение. Не надо так падать духом раньше времени. Только благодаря этому вранью они ещё кое-как цеплялись за жизнь. Мы забросили всю работу, пытаясь их развлекать – наших последних… И вдруг, как гром, грянуло сообщение с Земли!

Пять! Пять тысяч детей! Эвакуированные!

Первое, что мы сделали, – сообщили ребятам. Апатию с них как рукой сняло. Они все были готовы работать сутками, как угодно, где угодно, они были готовы чистить нам обувь или нашинковать себя на ломтики заживо – только спасите детей, земляне.

И я понял, что у меня теперь тоже есть особый смысл. Эти дети. Ради моего друга Рютэ, чьё тело мы предали здешнему мелкому и полумёртвому морю. Ради нашей маленькой Кые, которая пыталась выкарабкаться после тяжёлого отравления. Ради Данкэ и Хирмэ, ради Амунэгэ, который рисовал и рисовал бельков.

Ради самих детей тоже.

И ради землян. Чтобы хоть немного справиться с убийственным стыдом.

Мы с Данкэ и только что вернувшимся на Эльбу с Земли умницей Юлом отправились к этой станции тут же, как услышали о ней. Просто в ту же минуту начали собираться. И наш Великий и Ужасный, начальник концлагеря, наш истинный босс, не очень-то признанный на Земле, в тот же час разослал по всем каналам КомКона нашим боевым товарищам: «К сведению всех баз КомКона, работающих с шедми. Срочно сообщить шедми, что мы обнаружили космическую станцию с несколькими тысячами эвакуированных с Шеда детей. Возможно, это не единственные уцелевшие дети. Мы принимаем меры для обеспечения их безопасности и поиска других эвакуированных».

Мы надеялись, что это остановит самоубийства среди наших друзей. В конце концов, это были если и не лучшие граждане Шеда, то где-то весьма близко к тому.

* * *

Я всё понимаю: мы слишком обрадовались. Дураки, конечно.

По дороге мы упивались новостью, мы её смаковали: пять тысяч детей! Будущее Шеда! Спасение цивилизации! Из искры возгорится пламя, слава тебе, Господи, благослови нас Хэталь!

У меня самого было такое состояние духа, что я сам лично сырую рыбу для бельков жевал бы, если бы мои пищеварительные ферменты подходили шедийским малышам. А Юл просто сиял, как арктические льды под ярким солнцем, и соловьём заливался, какие они, этнографы, предусмотрительные: у них несколько профессиональных учителей есть, у них программа обучения аж на четырёх языках Шеда есть, у них шикарный видеокурс «История и культура Северо-Западного Архипелага», для малышей, с красочной анимацией, с четвёртого века, с года цунами, с эпохи Гынтэ Одноглазого…

Ну, мы – дураки, это понятно. Но даже умный доктор Данкэ поддался общему настроению. Присоединился к нашему дуэту третьим голосом: мол, земная скумбрия по биохимическому составу несколько напоминает серебрянку, а мясо крабов – вообще отличная вещь для развития пищеварительной системы бельков, главное – правильно приготовить. Пока будем восстанавливать естественную фауну – если у нас получится её восстановить, но почему бы и нет? – можно меленьких кормить земной рыбой и морепродуктами, у него есть роскошные биодобавки, он всё проверил и перепроверил. А для тех, кто постарше, конечно, будет нужен хороший спортивный комплекс, потому что шедми с рождения необходимо плавать для нормального развития мускулатуры… А мы с Юлом кивали, восхищённо внимая, два идиота…

Эйфория. Быстро проходит.

Военные уже на станции дали нам понять, где мы находимся. Объяснили популярно, что эти дети – тоже военнопленные, и вообще не факт, что их нам отдадут. И как мы вообще узнали об этой станции – не должны были. И лёгкой жизни никто никому не обещал. И станцию с эвакуированными держат на прицеле, несмотря на всё, сказанное персоналом.

А и вправду, вдруг подлые шедми врут?

Предполагается, что шедми в принципе может соврать вот таким образом. Хотя мы четыре года пытались донести до вояк информацию на тему «шедми и дети». Бесполезно. Горох об стену. Они верят не нам, а пропаганде.

Везучие хумансы великолепно узнали за это время, как выглядит стратегическая инициатива шедми. Узнали, чего стоит их военная техника. Как поставлена разведка. Какова тактика космического боя. Они даже выяснили, что Шед опасно нестабилен сейсмически. Но углубляться в психологию коварного врага, чтобы выяснить, как он относится к детям… зачем? Победить это точно не поможет. Быть может, даже помешает.

Чем меньше мы понимаем врага, тем сильнее его ненавидим – и тем непреклоннее воля к победе.

Всё логично.

А нам мгновенно стало ясно почти всё, как только мы прослушали запись голоса Антэ из Хыро, военлингвиста, у которого на лице было написано то самое чёрное отчаяние, что и у ребят на Эльбе. Мы очень быстро сообразили, что – беда. Тут тоже – беда. И начали думать о вещах, которые в момент эйфории никому не пришли в голову.

Нам навязали мальчишку-связиста, но в конечном счёте получилось неплохо: наш визит записали военные, и никто уже не мог обвинить нас в сокрытии или подтасовке фактов. Слишком маленькая удача.

Антэ объяснил суть произошедшего кратко и чётко. Уцелевшие женщины предполагали, что командир Кэно из Хыро через Гратэру обезумел от горя, но Антэ воспринял его действия точно так же, как и я.

Кэно был таким же, как мой друг Рютэ. Очень сильным, с очень тренированной психикой. Нервы – как канаты. Военный. Он, очевидно, основательно пообщался с везучими хумансами, и у него наверняка был личный счёт… а может, имел ещё кое-какую информацию, строго для служебного пользования. В общем, он, конечно, решил спасти детей на свой лад. Просто не мог понять, за какие же не совершённые грехи эти бельки и едва полинявшие мальчишки и девчонки должны были либо долго и постепенно угасать в анабиозных капсулах, либо… Что-то он о нас знал. Знал, конечно.

Я тоже кое-что о нас знал.

А у них ещё была девчонка на последних днях. И Кэно, очевидно, смотрел и на неё. Родит – и в анабиоз, вместе с бельком? Пока раздолбанная, умирающая станция может держать жизнеобеспечение капсул?

Я смотрел на Антэ – и видел чудовищный груз его вины. «Давит глубина», сказал бы шедми. Антэ понимал Кэно… просто не мог перестать надеяться. Он ведь тоже смотрел на эту девчонку.

И я на неё посмотрел. И увидел в ней ту, другую, из подлого ролика – о которой так и не узнал, где она и что с ней и с её бельком.

Я всё понял. Я понял, что нам придётся, как и Антэ, драться со своими – разве что не применяя оружия. Но – как же мы все, прекраснодушные дураки, могли упустить из виду, что эта несчастная станция типа «Форпост» окажется для Земли очень большой проблемой! Насколько без неё было бы лучше! Нет Шеда – и слава богу, помер Ефим – и хрен с ним, с глаз долой – из сердца вон. А тут – принесло откуда-то пять тысяч молодых ксеноморфов из породы оголтелых агрессоров. И с ними надо что-то делать. Кормить-одевать… да были бы они наши дети, а то ведь дети-то не наши, вырастут – превратятся в чудовищ. Хороший ксенос – мёртвый ксенос. Вот всё это мы и услышим, чтоб я сгорел!

И везти-то их нам некуда! Ну некуда! На Эльбу? Негде их разместить на Эльбе. Там и взрослые-то живут как кильки в банке. Жратва, искусственная на девяносто процентов, жара, с которой еле справляются кондиционеры станции, Море Эльбы – населённая только микроорганизмами и какими-то примитивными водорослями, похожими на прокисшее желе, тёплая лужа…

И картинка в нашем холле – стерео во всю стену: глубокий и до задыха синий Океан Шеда, весенние бездонные небеса, скала, ещё покрытая льдом, парящие над ней рыболовы, напоминающие, пожалуй, альбатросов…

Мы оставили им Данкэ. Пообещали звёзд, лун и благословения богов. Если бы они попросили гарантий – я был вполне морально готов сделать харакири прямо там, это было бы вполне в обычаях Шеда… но они не попросили. Я видел их глаза: надежда в них еле теплилась, как жизнь их детей. И я решил, что всё необходимое зубами выгрызу.

А пацан-связист смотрел на всех нас с отвращением, которое даже не пытался скрыть. Вот так. Ровесник Юла – вряд ли он успел повоевать, вряд ли видел что-то по-настоящему ужасное. Время было не то, чтобы «враги сожгли родную хату». В худшем случае – потерял кого-то на этой войне, но ведь его положение не было и на четверть таким ужасным, как у любого из шедми на станции. Но он их ненавидел рьяно, отчаянно ненавидел – этих бедолаг, выживших случайно и спасавших детей, – сильнее, чем они ненавидели его. Пропаганда работала идеально.

Впрочем, всё это неважно.

Прямо оттуда мы с Юлом отправились не на Эльбу, а на Землю. И у меня шерсть вставала дыбом при мысли, чего именно мы сейчас снова нахлебаемся полной ложкой. И что комконовским начальством наши мытарства не закончатся, а только начнутся.

Я сразу связался с нашим отделением на Земле – и они обещали вот сей же момент переговорить с президентом. Звучало прекрасно, но я подозревал, что «сей момент» может изрядно затянуться, а каждая минута промедления просто резала меня без ножа.

А хуже всего, что военные были вовсе не настроены считать, что это – наши дети. Они считали эту станцию трофеем. Вместе с детьми. И у меня от ужаса желудок скручивало.

Юл, однако, был настроен оптимистичнее меня.

– Знаешь, Алесь, – сказал он, – мы не должны терять время, которое займёт дорога домой. Пусть наши разговаривают с правительством, а мы попробуем сами воздействовать на общественное мнение. У меня есть идея.

– Замечательно, – сказал я. – Выкладывай. Очень рассчитываю, что она дельная, потому что у меня сейчас плоховато с идеями.

Он поднял палец и сделал торжественную мину.

– Во-первых, мы сейчас звоним Верочке и Монике.

– Каким это? – буркнул я.

– Верочке Алиевой и Монике Арчер.

Я на него посмотрел.

– А, этой Монике? Дельно, она славная. Но Алиевой-то зачем?! ВИДовской журнашл… листке? Знаешь, то, что ты когда-то там с Алиевой гулял майскими вечерами, сейчас не сработает: она на другой стороне.

– Она отличная девочка. – Юл упрямо мотнул головой. – До сих пор отличная. Несмотря ни на что. И потом, она очень талантливый рекламщик…

– Я помню, какой она рекламщик, – сказал я, начиная раздражаться. – И какие именно идейки она рекламировала. С видеоцитатами из Центрального архива. Насчёт зверств коварного врага.

– Ну… – растерялся Юл. – Куда же ей было деваться? У неё ведь тоже работа… правительственный заказ.

– Фальсификации для правительства. Деза. Всю войну на истерию работала твоя Алиева. На ярость благородную. Прости, бесит.

– Отвечаю головой: она точно не занималась фальсификациями намеренно, – сказал Юл истово. – Она верила в то, что говорит. Война же. Кругом – целый океан противоречивой информации. Где правда, где ложь – только единицы знают точно, даже непосредственных участников событий пропаганда путает. Но на самом деле это неважно. Война уже кончилась – значит, в любом случае рисовать агитки больше не нужно. А доступ к Центральному архиву у неё и вправду есть. Может сработать совсем наоборот.

– Лучше уж Монике, – сказал я. – Правда, не знаю, чем она может помочь.

– Деньгами, – кратко пояснил Юл и набрал «Врачей во Вселенной» раньше, чем я успел как-то отреагировать.

Наша старая подруга Моника с готовностью ответила на вызов. Милая Моника… пушистая блондинка, кукольная мордашка начинает увядать: некогда нашим товарищам гоняться за модной юностью. Глаза усталые, а улыбка – как прожектор. Настоящая американская улыбка, стопроцентная, как на рекламе зубной пасты. Голливудская. Скрывающая усталость. Профессиональная маска.

Ей тоже приходится тайком от своих. У штатников, по слухам, всё ещё хуже.

– Боже мой! – затараторила она, освещая нашу рубку сиянием улыбки. – Джулиан, Алесь, привет, привет! Как дела, мальчики?! Надеюсь, у вас всё хорошо?

– Привет, – невольно улыбнулся и Юл. И у меня физиономия расплылась. – А твои дела? И где ты?

– О'кей! – с готовностью выдала Моника. – Я в штаб-квартире «Врачей», в Вашингтоне. Вернулась с нашей базы на Плутоне – вот буквально только что! Видите, умыться не успела!

Её улыбка продолжала сиять, но вокруг глаз яснее залегли морщинки, вокруг рта залегли морщинки, и голливудский свет уже не скрывал сорок лет, бессонные тревожные ночи, адскую работу и бесчисленное множество бед, в которых Моника и её друзья никак не могли помочь.

– Моника, милая, мы по делу, – сказал я. И рассказал. Так кратко и так чётко, как смог.

Она слушала, не гася улыбки. Человек поверхностный и не знакомый с ней мог бы подумать, что вся эта история совершенно легкомысленную американку не занимает. Но стоило мне замолчать, как Моника тут же выдала со скоростью пулемёта:

– Скажи, Алесь, дорогой, что нужно раньше всего и перво-наперво? Молочную смесь и витамины могу достать прямо сейчас, сию минуту – полторы тонны молочной смеси и двенадцать тысяч порций витаминов. Только не знаю, подойдут ли – я не ксенолог…

– Жаль тебя огорчать, но молочная смесь точно не подойдёт, – сказал я. – Шедми – не млекопитающие. У них в организме нет ферментов, позволяющих усваивать молоко, даже в самом раннем детстве. А вот витамины – это неплохо. Достать бы натурального рыбьего жира…

– Ах, это пустяки! – просияла Моника. – Я сейчас позвоню Ирэн, рыбий жир будет. Но Алесь, дорогой, я понимаю, что дело не в жире и не в витаминах, дело в деньгах, так? Нужны большие деньги, верно? Малюток надо устроить, нужна хорошая пища, медицинская помощь… Мальчики, я сделаю всё, что смогу. Я сейчас позвоню Рэю, потом я позвоню Олли, потом Франческе надо позвонить, и мы вместе обзвоним всех влиятельных людей, до которых дотянемся. По всему миру, вот так! Я добуду денег. Если надо, Рэй будет играть у них под окнами на банджо, а я буду петь кантри тяжёлым басом, но денег мы выбьем.

– Цены тебе нет! – восхитился Юл.

– Это ты хочешь сказать, что я бесценное сокровище или что я ничего не стою? – рассмеялась Моника. – О, ваши русские идиомы! Всё это пустяки. Мальчики, будьте всё время на связи. Как только мы получим первые средства, я тут же сообщу вам. Целую-целую!

Моника сбросила вызов. Я вздохнул.

– Ей, конечно, и вправду цены нет, – сказал я. – И пожертвования из американцев и канадцев она выбьет, это точно. Но если нам не отдадут детей, то всё потеряет смысл.

Юл затряс головой:

– Да ты не понял! Если у нас будут еда и лекарства, они не смогут нам сказать, что на детей нет средств! Отберём у них хоть один козырь, а? Плюс – Моника и её коллеги раззвонят по всему свету.

Я невольно усмехнулся:

– Ну, звучит-то неплохо…

– А Верка добьёт ситуацию, – уверенно заявил Юл. – Перетянет общественное мнение в нашу пользу. Ты её не знаешь, а я знаю.

И так же уверенно, как говорил, набрал личный код Алиевой.

Судя по всему, Вера спала или только что проснулась: без макияжа, с взлохмаченной чёлкой… Но в общем и целом она выглядела куда лучше Моники. Свежее. Её лицо, строгое и красивое, чуть скуластое, с длинными и узкими, как у лисы, тёмными глазами и азиатским крылатым взмахом бровей, без боевой раскраски видеожурналиста казалось неожиданно юным, как у девочки-подростка. Я вспомнил, что сотрудники ВИДа прозвали её Дочерью Чингисхана.

И суровая Дочь Чингисхана неожиданно просияла.

– Ой, Юльчик! – Я, знавший её только по видеосводкам, даже представить себе не мог, что она способна на такую интонацию. На искреннюю девчоночью радость. – Слушай, Юльчик, а я разыскивала тебя уже два дня! Как здорово, что ты нашёлся! А этнографы сказали, что ты опять улетел в ту дыру, где лагерь военнопленных… Но ты из космоса звонишь, да?

– Завтра буду на Земле, Верка, – сказал Юл. – А зачем я тебе?

– Я без тебя жить не могу, – рассмеялась Вера. – И ещё хочу на лазерное шоу в Москве вместе с тобой. Вся Земля ещё празднует, моя группа ВИДа освещает это светозарное событие… Ты же можешь сопровождать меня на бал, а?

Я слушал и дивился. Её журналистский имидж потрясающе не соответствовал реальному поведению. Я слышал, что Алиева училась на историческом, что в истории она специализировалась на эпохе Тоталитаризма, временем своей специализации, как многие увлечённые историки, тайно восхищалась, и её эрудиция во всём, что касалось этого времени, просто зашкаливала. Себя она, похоже, считала помесью Левитана и Эренбурга, только в юбке. Её лицо и голос ассоциировались у всего мира с нашими военными сводками. Говорили, что она не только сама писала сценарии для агитационных документалок, но и подала идею позывных Российской Федерации, от которых даже у такого не сентиментального типа, как я, по коже полз мороз. Говорили, что это фрагмент очень старой песни, из той самой эпохи, к которой Алиева неровно дышит. Сильный и скорбный, как колокольный звон, женский голос: «Я – Земля! Я своих провожаю питомцев, сыновей, дочерей…» И благословение, и напутствие, и мольба о возвращении.

ВИД в военной форме. Непривычно видеть эту орлицу милым встрёпанным птенцом спросонья, весело болтающим о развлечениях с интересным парнем.

Но и встрёпанность, и трогательность мгновенно исчезли без следа, как только Юл рассказал. Лицо Веры окаменело.

– Детёныши шедми… – повторила она таким тоном, каким следователь задумчиво повторяет слова раскрытого шпиона. – Ничего себе. Так много. Знаешь, ты меня ошарашил, Юлик… А доставить их на вашу базу на этой Эльбе – никак? Если уж вы хотите их оставить…

– Ты сама сказала: там лагерь для военнопленных, – ответил Юл. – Предлагаешь считать военнопленными новорождённых малышей? При том, что война уже кончилась, их родители и родственники мертвы, а их самих даже вернуть некуда? Верка, пойми, это же дети! Они-то в чём виноваты? Думаешь, они виноваты хоть в чём-нибудь?

Вера задумалась.

– Но что я могу? – сказала она после долгой паузы. – Надо сначала ставить в известность Мировой Совет, пусть они примут какое-нибудь решение… или устроят референдум…

– Верка, милая, это долго, – взмолился Юл, подавшись вперёд. Мне показалось, что он сейчас попытается поцеловать голограмму. – Ты пойми: станция – после боёв, реактор течёт, она еле живая, а дети совсем маленькие. В анабиозе. Мы своих новорождённых стараемся в анабиоз не класть, вредно – а у них выхода не было, понимаешь? Пока наши будут решать, умрут дети-то. Возьмёшь грех на душу?

– Везти их на Землю не разрешат, – сказала Вера. Её голос чуть погрустнел, и я подумал, что некий шанс договориться всё же есть. – Ни за что, хоть разбейся. Это я гарантирую.

– Так и не надо на Землю, – замотал головой Юл. – На Земле им в любом случае будет тяжело обеспечить условия. Их бы пока на какую-нибудь нашу станцию, в мир, где более-менее подходят климат и гравитация. Надо из анабиоза детей поднять, надо хорошую еду, врачей… Да ладно, хоть просто всем рассказать об этой станции, чтобы уже нельзя было бросить их умирать. А потом попробуем договориться о чём-нибудь с Советом.

Вера молчала.

– А ты рассказывала, – продолжал Юл, – что наши предки детей нацистов кормили. В Берлине, после той Победы… А тут их ведь могут просто выбросить из криокапсул, потому что военным нужно шедийское оборудование! Мы совсем уже выродились, да? Сами стали как нацисты?

Щёки Веры вспыхнули, а в глазах мелькнула искра то ли понимания, то ли озарения.

– Ладно, Юлик, – сказала она решительно. – Вам нужно вызвать общественный резонанс, да? И деньги? Я поговорю с ребятами. Мы сейчас сверстаем ролик социальной рекламы, вроде мольбы о помощи, и я запущу его по всем основным каналам ВИДа. Так пойдёт?

– Верка! – расцвёл Юл. – Ты ангел!

Лицо Веры отражало множество сильных чувств, и среди них, по-моему, не было ни сочувствия, ни жалости. Главное – этакий журналистский азарт. Я понял, что ей уже страшно хочется решить очередную агитационную задачу. И что она решит. Профессионал высочайшего класса.

– У нас ещё и видео есть, – сказал Юл таким тоном, каким сообщают ребёнку о сюрпризе в праздничный день. – Много видео, с разных ракурсов.

– Видео с той станции? Отлично! – Азарт окрасился искренней радостью. – Пришли мне защищённым пакетом. Знаешь, я сейчас подумала, что как раз после Победы это отлично пойдёт, просто замечательно. Мы его сразу закинем в Сеть, я сама сделаю рекламу – это гарантированные перепосты… В общем, к твоему приезду все уже просмотрят. Бомба будет. А тебе покажу, как только закончу монтаж.

– Ни секунды в тебе не сомневался! – просиял Юл. – Чудо ты! Увидимся в Москве?

– До связи, Юльчик, – кивнула Вера. – Ну да, конечно, в Москве. А потом… Ох, нет, потом поговорим!

Голограмма пропала.

– Интересная девушка, – сказал я. – Ты, мой неотразимый друг, знал, что она согласится не ради каких-то там шедийских бельков, а ради тебя? Однако…

– Нехорошо использовать личные контакты, да? – смутился Юл.