Семя скошенных трав

Третий был – шельмец.

Шедми.

Натуральный.

Комконовцы шельмеца с собой припёрли. Нет слов.

Я впервые в жизни увидел шедми рядом, наяву, хоть дотронься. Живого. Когда я понял, на что смотрю, меня будто кипятком окатило – бросило в жар.

Потому что, вообще-то, до сих пор шедми были для всех нас – враги где-то далеко. Мне даже казалось иногда, что они существуют только в виде голограмм и изображений на мониторах. А тут…

Он был громадный. Широченный. В рубке занимал ужасно много места. Наш здоровенный старпом, любительски занимавшийся тяжёлой атлетикой, выглядел рядом с ним среднекрупным человеком. Но при этом мышцы у шельмеца не выпирали, он казался «шедми нормального телосложения», если можно так сказать, и я подумал, что их атлеты, наверное, кажутся просто карикатурными громилами.

Рядом с людьми было особенно заметно, какой он белёсый, просто землисто-бледный. У землян так выглядят только обескровленные трупы. Но длинные, с палец, клыки на выдвинутой вперёд нижней челюсти сияли сахарной белизной, выделялись даже на фоне бледного лица. И глаза выделялись: чёрные и влажные, в длинных пушистых ресницах, очень красивые глаза на безобразной морде. На Земле такие глаза бывают у тюленей или у газелей; всё портил только прямой немигающий взгляд. А нос – короткий и широкий, приплюснутый такой, как у некоторых обезьян, только с ноздрями, закрывающимися внутрь. Не обезьяний, конечно, а тюлений. На переносице, у самых глаз – два тёмных шарика, справа и слева, тоже, наверное, панцири мелких морских гадов, которые у них вместо украшения. А ещё очень странная причёска. Я видал похожие на некоторых старинных картинках у земных женщин: коса, в которую забраны пряди волос с боков. И эта коса, белёсая, вернее, цвета сухого песка, уходила сзади под футболку с эмблемой КомКона: на шельмеце были только футболка и короткие штаны, чуть ниже колена. Между ними и магнитными ботинками – голые ноги, мертвенно-бледная, как сероватый гипс, кожа без волос.

Вдобавок от него сильно несло чем-то вроде рыбьего жира. Довольно противный запах.

Наши глазели на него как на невидаль. Даже не враждебно по-настоящему – просто глазели, ошалев от такого невиданного зрелища. Абстрактный враг обрёл реальность, показался во плоти – мы такого и не ожидали.

Может, у кого-нибудь и чесались руки его убить, но по лицам это не читалось.

Даже у меня – не чесались. Было ужасно интересно. Я понял, почему наши пытались брать их в плен, несмотря ни на что.

А старший группы сказал капитану:

– Я – Алесь Прокопович, КомКон, группа, работающая с Шедом. Вот это – Юлий Самойлов, специалист по шедийской культуре, а это – Данкэ из Коро через Урэ, врач-педиатр. Нам просто повезло, что он с нами и смог прилететь.

Этот Алесь так невозможно спокойно представил шедми, как человека представлял бы. Данкэ из Коро через Урэ (как это?), врач-педиатр, нормально, в порядке вещей! С детьми же придётся общаться…

Спокойные такие ребята эти комконовцы! Хоть бы предупредили, что ли…

Капитан посмотрел мрачно, но пожал людям руки, а шедми капитану свою не протянул. И неожиданно извинился, по-русски, довольно правильно произнося слова:

– Я не умэю так здороваться, капитан, – и, кажется, ухмыльнулся. Клыки ему мешали. А может, он так скалился, не знаю.

Капитана передёрнуло. В жизни бы он не стал здороваться с шельмой за руку, побрезговал бы.

Алесь тут же сказал:

– Антон Михайлович, мы бы хотели посмотреть запись вашей беседы с персоналом станции. На основании этой записи нам проще будет сделать правильный вывод.

Капитан пожал плечами:

– Смотрите. Саня, покажи ему.

Я включил повтор.

Все эти трое подались вперёд, слушали с чрезвычайным вниманием и, по-моему, рассматривали того шедми, который с нами связывался. Лица у них были напряжённые и встревоженные. Прямо так переживают и дёргаются, не скрывают даже… не привыкли у себя в тылу.

Когда запись кончилась, Алесь спросил, но почти утвердительным тоном:

– Он же штатский, да?

– Старшие позвали, он пошёл, – сказал Данкэ. – Защищать океан и наших детей. Да, лингвист или переводчик. Конечно, не имеет права говорить за весь персонал, если жив командир.

– Там у них случилась какая-то трагедия, – сказал Юлий. – Беда.

– У всех нас – беда, – сказал шедми. – А у них – ответственность. – И сказал что-то на шельмовском языке, с урчанием и придыханием.

Почему-то, когда он перешёл на свой язык, мне стало не по себе. И не только мне, кажется.

– Давление – как на глубине, – тут же перевёл Юлий, поймав неприязненный взгляд капитана. – Это поговорка такая: ответственность давит, как океанская вода на большой глубине… А с ними можно связаться?

Капитан переглянулся со старпомом. Этот взгляд означал: «Ну вот, началось!»

– Саня, – сказал он, даже не пытаясь скрыть неприязнь, – свяжи их с шельмами. Пусть побеседуют о вечном… – И, по-моему, проглотил какое-то крепкое словцо.

Я стал вызывать «апельсин». Я понимал наших, но сам не злился – и комконовцы меня не особо раздражали. Меня не раздражал даже шельмец, которому, по-моему, было жарко в рубке: я чётко видел, как по его виску ползёт капелька пота.

Мне только было ужасно интересно. Я чувствовал себя героем приключенческого ВИД-фильма.

Откликнулись они тут же – тот самый Антэ Хыро, будто он дежурил в рубке около передатчика. И когда он увидел Данкэ, у него на морде дрогнула какая-то фибра. То ли тик на нервной почве, то ли он очень уж сильно дёрнулся, увидав своего, но тут же взял себя в руки.

У них не положено хоть как-то показывать, что чувствуешь.

А заговорил не Данкэ, а Алесь.

– Рэвоэ, Антэ-хиэ, – сказал он тоном, совершенно невозможным ни для кого из наших. Каким-то… братским, что ли. Неправильным. – Мы представители Комиссии по Контактам с Земли. С нами Данкэ из Коро, детский врач. Мы прибыли, чтобы решить вместе с вами, чем мы можем помочь. Возьмёте нас на борт?

Антэ опустил взгляд, первый раз. Он как будто задумался на несколько секунд. Потом медленно сказал:

– Мы откроэм шлюз, чтобы прынят модул.

Наверное, он догадался, что стыковку с ракетоносцем наш капитан ни за что не разрешит.

Пилот «ослика» тут же сказал вполголоса:

– Я этот модуль не поведу.

– Я поведу. – Алесь улыбнулся как кинозвезда. – Принимайте гостей, Антэ-хиэ. Нас будет трое.

И тут меня чёрт дёрнул. Буквально. Само вырвалось:

– А можно, и я тоже? – И я тут же придумал, как это оправдать. Чтобы никто из наших не подумал, что из дурного любопытства. – Я умею работать с «оком», нашему капитану будет спокойнее, если устроим прямую трансляцию… да, Антон Михайлович?

Я боялся, что капитан сразу всё поймёт и запретит, но он кивнул.

– Хорошая мысль, Саня. Настраивай «око» и сопровождай… – И добавил совсем другим тоном, с сарказмом повышенной ядовитости: – Если, конечно КомКон не возражает.

И эти трое на меня посмотрели. А я вытащил из капсулы портативную камеру, «всевидящее око», и приклеил липучкой ко лбу, где должен быть третий глаз у всяких сказочных существ. И начал ужасно делово настраивать картинку на мониторе – будто ничего меня больше не интересует.

Сердце у меня жарко колотилось. Я же буду – первый человек на станции шедми, которую они сами сдают! Обалдеть, какая сенсация! Эта запись, наверное, попадёт на вечные времена в архив ВИД-ФЕДа.

Если и не геройство, то всё равно – круто! У меня даже ладони вспотели.

Комконовцы переглянулись.

– Не возражаем, конечно, – сказал Алесь. – Антэ-хиэ, прости, не трое, а четверо. Ещё будет оператор связи. Хорошо?

– Мы вас встрэтим, – кратко сказал шельмец и отключился.

Видимо, шедми сразу начали манёвр. Я увидел, как «кожура апельсина» треснула, и её треугольный фрагмент медленно поехал вверх, открывая посадочный стенд для модуля.

– Пойдёмте, – весело сказал Алесь. – Не годится заставлять их ждать. Они и так нервничают.

Капитан шевельнул губами. Я, вообще-то, по губам читать не умею, но в данном конкретном случае догадался, что он сказал про себя.

«Не подохнут».

Ну да. Нервничают, бедняжки. Ага.

Мы с комконовцами пошли к модулю. И команда «Святого Петра» на нас смотрела так, будто мы отправлялись на смертельно опасное и не особо необходимое дело. Сочувственно, но к сочувствию примешивалась, по-моему, какая-то тень осуждения.

Но это – на людей. На шедми все по-прежнему просто глазели. Мне кажется, он воспринимался как дополнительная проблема.

* * *

В модуле было прохладно, уж точно не стандартные плюс 18 по Цельсию на ракетоносце.

– Не простудишься, если я ещё проветрю? – спросил меня Юлий. – Данкэ жарко.

Я демонстративно застегнулся до самого подбородка, но спохватился и сказал:

– Проветривай, конечно.

Юлий включил охлаждение – и потянуло ледяным ветерком. Шедми откровенно ухмыльнулся – как мы, растянул губы и сузил глаза. Ухмылка из-за клыков выглядела кровожадно.

– Я люблю тепло, – сказал он. – Но у вас всегда немного слишком. Душно. Очень хочется ветра. – И подсунулся под самый кондиционер.

Я знал, что на Шеде атмосфера была кислородная. В процентном соотношении не совсем такая, как на Земле, но тоже кислородная – наши могли бы там спокойно дышать. Только, конечно, у них там своя биосфера, бактерии, вирусы – кто знает, как мы на них отреагируем! – и мне вкололи два шприца биоблокады.

– Шедийская формула, – сказал Юлий. – С учётом местных особенностей.

Я понял. Станция, натурально, не может быть стерильной. А после обновления биоблокады мне надели самый шикарный на свете комконовский дешифратор с прямой ментальной связью. Правильно: все шельмы точно по-русски не болтают. Наверняка перейдут на свой, а надо, чтобы наши на «Святом Петре» поняли. Я тут же подключил дешифратор к «оку», чтобы у наших видеоизображение сопровождали субтитры.

– И поставь на запись, – сказал Алесь. – Мы потом заберём дубликат. Я тоже пишу, но печёнкой чую – твой нам особенно пригодится.

Я кивнул, врубил режим «дневника». Думал в это время, что один дубликат непременно и себе оставлю. В личный профиль, на память.

Алесь грамотно и точно посадил модуль на стартовый стенд, откинул колпак, и мы увидели, какое там, у них, всё зашорканное. На стенде и вокруг вообще осела копоть – кто-то, наверное, швартовался аварийно, и шельмы даже чистить не стали. Видимо, у них времени не было, а может, не хотели персонал отвлекать. Искусственная гравитация работала – заметно потяжелее, чем на Земле, но Шед сам по себе был чуть тяжелее, так что у них просто была привычная для них тяжесть.

Воздух они пустили со станции. Запах пластика и горючки, ещё какой-то химии и тухлой рыбы – вот как тут несло. Не райский аромат, я бы сказал. И я, отчасти ради точности, отчасти – с некоторым злорадством, что ли, поменял настройки «ока», чтобы писать и запахи тоже.

А шедми вошли, как только пустили воздух. Мне показалось, что целая толпа. Серые тени. У меня на руках дыбом поднялись волоски; у них тут было здорово холодно, градусов 5–6 по Цельсию, а меня бросило в жар.

Осознал: мы среди врагов, да ещё и каких. Нас убьют – и никого это не удивит. Закономерно же!

Но тут я их рассмотрел. Не так их оказалось и много.

Антэ Хыро, который разговаривал с нами, – это понятно. Рядом – громадный шельмец с изуродованной мордой: белёсый синеватый шрам идёт от виска до верхней губы, клык, видно, выбит, зато второй – длиной сантиметра четыре и выкрашен алым, будто им только что вспороли кого-то. В форме их Армады, волосы скручены в узел на макушке, вместо чёлки до самой скулы свисает одна длинная прядь – шрам закрыть не получилось. И всё, это все мужчины, а ещё с ними – две женщины.

Что удивительно, тётки-шельмы сравнительно крохотные, миниатюрные, и даже в своём роде красивые – не по-человечески, но всё же. Рядом с такой машиной смерти двухметрового роста, поперёк себя шире – дюймовочки, изящные, гибкие, хорошо если метр семьдесят, а то и ниже. И без клыков. На землисто-бледных лицах выделяются только громадные глазищи, влажные и трагические, как у раненых оленей. Панцири морских существ у них на лицах – как мушки у старинных красавиц. Две тётки: одна – в шельмовской военной форме, вторая – в каком-то таком манто или в шубке из блестящего меха и замшевых штанах со сложным орнаментом.

А ещё с ними была совсем мелкая шельмушка.

Оно самое, о чём говорили в программах ВИДа. Волосы – в два хвостика, на круглой рожице – носик-кнопочка и глазищи, тоже круглые.

И громадный живот, раздутый, как арбуз.

Либо как у тяжелобольной, либо как у сильно беременной – но уж кого я обманываю. Прямо уже вот-вот рожать – тогда у них бывают такие животы. Говорят про такие: «на нос лезет».

Платьице на ней как для подиума. Полоски серой и золотистой замши, полоски пушистого меха – плечики торчат, коленки, подол – из отдельных полосок, как бахрома. И макияж как у взрослой тётки: губы выкрашены ярко-алым, глаза обведены синими и розовыми тенями, ярко.

Ясно, что с ней тут происходило. Этих шельм учат всяким мерзостям чуть не с пелёнок, всю правду про них рассказывали. А потом говорят людям: «Не открывайте огонь, здесь дети…» Гниды.

А ведь кое-кто из наших орал: «Подлая пропаганда, не может быть! Они – члены Галактического Союза, у них цивилизация!» – ну да, конечно. Оно и видно, какая именно у них цивилизация. Свободные взгляды на отношения полов.

Всё это я заметил и подумал в одну секунду, и, наверное, лицо у меня здорово изменилось. А накрашенная девчонка поймала мой взгляд – и взглянула зло. Сузила свои глазищи и нос сморщила, подняла верхнюю губу, как сердитая кошка.

Будто это я виноват.

Если бы не было войны, она сидела бы дома с папой и мамой… хотя… их отбирают у родителей в младенчестве. И муштруют на всякие извращения – независимо от пола. Так что ей бы так и так сильно досталось от жизни, я тут совершенно ни при чём. Но у комконовцев был такой вид, словно они ничего и не замечают… или не понимают. Невозмутимый. Ну да, дипломаты, да…

– Хэталь вас любит, родичи, – сказал Алесь на шельмовском языке. – Мы верим: будет любить всегда. Брат Антэ, вы можете быть спокойны за жизни детей: военные предупреждены, они не откроют огонь. Но где же командир станции, командиры боевых секторов и бойцы? Где остальные?

– За пределом, – сказал Антэ. – В океан ушли. Кроме Дгахоу с Атолла, оператора внешнего наблюдения. Он – в нашем госпитале. Кома.

– Был бой? – спросил Алесь.

– Да, – сказал Антэ. – На этой станции мы убили своих родичей. Наш командир и мой старший брат приказал взорвать двигатели. Мы не могли подчиниться, а бойцы не могли позволить нам не подчиняться… и мы убивали. Потом брат и сестра покончили с собой – тоска и вина их утянули на дно.

– Сочувствую, – сказал Алесь глухо.

Наш… ну, как наш… комконовский шедми вдруг подал голос:

– Родичи, девочка не в анабиозе, потому что роды опасно близки? – и тронул эти штуки на переносице, таким жестом, каким люди поправляют очки.

Девочка посмотрела на него, щурясь, и выпалила:

– Ты нам – не родич!

– Ты опрометчиво судишь, Аэти, – сказала женщина-шедми в шубке, но девочка возразила злым и каким-то отчаянным тоном:

– А что он – вместе с людьми?! И человек обратился «родичи»! Нам что, теперь люди – родичи?!

– Ты не знаешь всего, Аэти, – сказала женщина. – У простых вещей бывают сложные причины.

– Бывают, – сказала девочка с такой тихой и ледяной злобой, что я решил: всё верно, мстить они нам будут с пелёнок. – Из-за людей мои бельки никогда, никогда не увидят океана. И я.

Никто из шедми и слова не сказал. Шельма в шубке обняла девочку за плечи – и та в неё уткнулась, как дети всегда тыкаются во взрослых, лицом в грудь, обхватив руками. Получилось слишком похоже на землян, но кого это могло бы обмануть?

– Срок у Аэти впрямь подходит к концу, – сказала шельма, гладя девочку по голове. Теперь я видел девочку со спины и видел, что волосы у неё разделены не на два, а на три хвостика: два спереди, а сзади коса, уходящая под одежду. Сам не пойму, почему я так уж внимательно на это смотрел. – Да, мы не знаем, как её организм перенесёт анабиоз. Побоялись рисковать двумя жизнями. Насколько можно судить, плод в порядке, но у нас нет детского врача…

– Я – педиатр, сестрёнка, – сказал наш шедми. – Данкэ из Коро через Урэ, работал в программе терраформирования на Океане Третьем.

– Это ты написал книгу «Искусственное и естественное вскармливание бельков»? – спросила вторая, в форме, как мне показалось, удивлённо. – Я думала, ты гораздо старше. Хорошая книга, она есть у нас в базе и серьёзно мне помогла.

Девочка отпустила женщину в шубке и искоса посмотрела на Данкэ.

– Брат, ты мог бы помочь ещё серьёзнее, – сказала та, что в форме. – Посмотреть Аэти… и на борту четыреста восемнадцать беременных. Мы за них тревожимся: не знаем, как анабиоз может отразиться и на матерях, и на бельках.

– Ваш диагностический центр работает? – спросил Данкэ.

Шельма сложила ладони как для молитвы. Дешифратор истолковал этот жест как согласие или подтверждение, а я впервые хорошо рассмотрел руки шельм: у них были перепонки между пальцами, доходящие до верхнего сустава, и когти, довольно плоские, но всё равно не похожие на человеческие ногти. Кажется, у игрушечных шедми кисти выглядели как-то иначе, а на видео я как-то не обращал внимания.

– Аэти, – сказала фифа в шубке, – покажи брату из Коро госпиталь и анабиозные камеры будущих мам. Он очень хороший врач, это по его рецептам мы делали смеси, чтобы кормить бельков.

Девочка неохотно её отпустила.

– Данкэ, – сказала она тихо, – ладно, брат. Забудь, что я сказала. Я не знала. Пойдём со мной.

Все молчали, и люди, и шельмы. И в тишине Данкэ и девочка прошли через ангар и скрылись в коридоре, видимо, ведущем в жилые отсеки. Антэ вздохнул, шумно, как всплывший подышать кит, и негромко сказал:

– Видимо, вы теперь представляете масштаб проблемы, люди.

– Мы представили сразу, брат, – сказал Алесь. – Только беременных… как бы… не приняли во внимание. Но я сообразил. Их ведь надо выводить из анабиоза как можно скорее. И бельков, да?

– Мы до сих пор не знаем, правильно ли сделали, погрузив бельков в анабиоз, – сказала та, что в форме. – Когда я думаю о том, не погубили ли мы их будущее здоровье, воздух не входит в мои лёгкие. Но нам нечем было их кормить… и некому кормить.

– Как тебя зовут, сестра? – спросил Алесь.

– Хао из Хыро через Эдори, – сказала женщина. – Я была травматологом. Теперь – военный врач.

– Алесь, – тихонько окликнул Юлий, – надо связываться с Землёй. Мы ведь не справимся одни. Нужны ремонтники для станции, еда, медикаменты, одежда, наверное…

– Свяжемся, – кивнул Алесь. – Родичи, сколько вы можете продержаться?

– Оставив детей в анабиозе – шестьдесят-семьдесят наших суток, – сказал Антэ. – Но Тари и Хао считают, что такой срок – большой риск для здоровья бельков.

– А бельков много? – спросил Юлий.

Антэ сложил ладони в знак согласия.

– Около двухсот, если считать только полностью покрытых пухом. Но среди детей много малышей, с которых пух едва начал сходить… и беременные здесь… Мы укладывали самых маленьких в анабиозные капсулы, предназначенные для взрослых, по двое и по трое сразу, чтобы уместить всех, нарушая все инструкции. Очень важно поспешить. Скажи, человек, мы можем надеяться на вашу помощь? – спросил он Алеся.

– Сделаем всё, что сможем, – сказал Алесь, но по его лицу я понимал, что это будет совсем не просто. Ещё бы! Попробуй-ка убеди нормальных людей бросить всё и бежать нянчиться с шельмовскими младенцами! – Покажи мне детей, Антэ. Мы с Юлием хотим снять криокамеру на видео, чтобы иметь для Земли наглядный материал.

– Пойдёмте, люди, – пригласил Антэ, и Хао тоже пошла с ним.

Я посмотрел на него и подумал, что именно он, быть может, не самая главная на Шеде мразь. Как-то у меня не укладывалось в голове, что человек… ну, ксеноморф, который, спасая детей, убивал собственных командиров, мог мог измываться над маленькой девочкой. Пожалуй, персонал станции сравнительно не так уж и виноват. Ведь кроме этой Аэти тут же четыреста беременных бедолаг, это – просто в порядке вещей у них на Шеде. Обычное дикое, глухое Средневековье! А кое-кто из наших ещё сомневался, что шедми – маньяки всей расой.

Маньяки. Зверюги. За редким исключением, вроде этих, со станции. Ну, зато эти – предатели, своего командира убили. Командир был – обычный. Убийца – и детоубийца в том числе.

Мы просто пошли в их жилые отсеки.

Воздух тут был холодный и спёртый; пахло чем-то медицинским и шельмами. Помещения смотрелись так, будто в них шёл настоящий бой: в одном месте пластиковая переборка разлетелась на части, как разбитое блюдце, и куски так и валялись, их только отодвинули с прохода, в другом – в бронестекле, отгораживающем какую-то узкую кабинку, я увидал целую россыпь круглых вмятин, будто в него стреляли, но не сумели пробить насквозь. Около шлюза, ведущего в анабиозные камеры, на полу было большое пятно засохшей голубой краски, брызги той же краски остались и на стене, будто кто-то разбил тут банку. Антэ обошёл пятно вокруг, и Хао тоже обошла, не хотела наступать – и я обошёл, хотя, по-моему, краска уже не испачкала бы обувь.

Интересно, что они тут собирались красить на поле боя и где разбитая банка? Осколки убрали, а пятна оставили? Бросили наводить лоск на станцию – и принялись убивать друг друга из-за этих детей?

Впечатляет. Интересно, на Шеде это считается нарушением присяги? Наверное, да. Наверное, в другом случае все здешние жалостливые пошли бы под трибунал – иначе с чего двое наложили на себя руки?

Или это была просто трусость? Ведь взорвать станцию – это и самим навернуться, вместе с детьми.

Хотя вообще-то шельмы не трусы. Ну, в массе. Маньяки – это да, но вот трусы – это у них редко. У них забрало падает в бою.

Криокамера оказалась огромной, впятеро больше ангара. Её, наверное, рассчитывали на целую армию, так что дети – это повезло нам. Могли бы оказаться и взрослые спецы – мало хорошего.

Здесь было гораздо холоднее, чем в жилых отсеках; тела спящих лежали в капсулах, собранных в стеллажи, и между этими стеллажами путался взгляд. Антэ повёл нас вперёд.

Мы прошли вдоль стены, которая, как в камере хранения, была вся в небольших дверцах.

– Что там? – спросил Юлий.

Антэ потянул одну дверцу за ручку – и вытянул носилки. На них лежал труп шедми, жуткий, с полупрозрачным, каким-то стеклянным лицом, оскаленным – и клыки торчали, как осколки матового стекла, из мутно-голубой краски, как-то оказавшейся у него во рту…

И тут меня ударило: краска! Те пятна! Кровь же голубая! Лужи крови!

Запёкшаяся кровь во рту, о чём я только думал…

– Командир, – тихо сказал Антэ. – Кэно из Хыро через Гратэру. Старший брат.

И зажал ладонью нос и рот, а Хао этот жест повторила, чётко, как честь отдают. За ними ровно то же самое сделали и комконовцы, а я подумал, что выглядит по-идиотски: будто они все хотят показать, что от трупа воняет нестерпимо. Тем более что так оно и было: сквозь запах идущего из камеры мороза от мёртвого шедми заметно несло тухлой рыбой.

– Они все здесь? – спросил Алесь.

– Глупо, – сказал Антэ. – Нелепо, я понимаю. Вышедший из океана должен вернуться в океан… а океана больше нет. Глупо. Это – просто долг. Оттого, что мы все не можем дышать, когда видим их. Оттого, что мы перед ними виноваты.

Хао вдруг вскрикнула: «А-ах!» – куда-то вверх, и там отозвалось эхо. Антэ тронул её за локоть.

– Надо думать о живых.

– Я не могу не думать о мёртвых, – сказала Хао. – Кэно обезумел – безнадёжный ужас толкнул его на страшное дело… но не менее страшно убить старшего брата… других братьев… у меня леденеет сердце. Мэйгу ухмыляется за моей спиной, я чувствую позвоночником его голодный взгляд.

– Не думай о Кэно плохо, сестра, – сказал Антэ. – Он не безумец, не был безумцем. Он был хладнокровен и рационален. Океана больше нет – и Кэно впрямь боялся думать о детях… о том, что их ждёт. И я боюсь.

– Родичи, – сказал Алесь, – я вам обещаю: сделаю всё, что в моих силах. И для детей, и для ваших мёртвых товарищей. Клянусь дыханием.

– Не клянись, – сказала Хао. – Ты – только капля, дождёмся прилива.

– Я постараюсь, – сказал Алесь. – Для меня это тоже важно.

Не знаю, поверили они ему или нет; по-моему, вряд ли. Промолчали. Антэ задвинул носилки в холодильник и тем же движением, каким открывал секцию морга, выдвинул из стеллажа анабиозную капсулу. Отодвинул щиток, закрывающий стекло.

Внутри мигал голубой огонёк, видимо индикатор работы систем жизнеобеспечения – и в этом синем свечении сладко спали три крохотных и неожиданно милых существа. Мне потребовалась целая минута сообразить: это же бельки! Новорождённые шельмочки! Я знал, что они покрыты пухом, но в передачах ВИДа их бельки были далеко не такие милые.