Семя скошенных трав

А наяву, не в записи – зайки такие, как игрушечки. Как котятки пушистенькие, прямо потискал бы.

И очень тяжело укладывалось в голове, что из них вырастают шельмы. Безобразные и жестокие гады. Это было как-то неприятно осознавать.

– Как будто всё в порядке? – спросил Юлий. – Всё работает?

– На три организма эта капсула не рассчитана, – сказала Хао. – Пока работает. Долго ли проработает? Мы, я и Тари, постоянно следим за криокамерой и просим милости у Хэталь… а она нас не слышит.

– Понятно, – сказал Алесь. Он делался всё мрачнее и мрачнее. – Родичи, покажите, пожалуйста, и других детей. Саня записывает всё, что мы видим – я хочу, чтобы посмотрела и Земля… я хотел сказать, мои родичи. Земляне.

– Пусть смотрит, – сказал Антэ. – Нам всем, и нам, старшим, и этим детям, уже нечего терять больше. Будь проклята война. Мы задохнёмся без океана, как выброшенные на скалу рыбы…

– Постарайтесь не отчаиваться, – сказал Алесь. У него было такое лицо, будто зуб внезапно разболелся или ещё где-то прихватило, аж скручивает, и я вдруг понял: ему жалко шельм. Просто до невероятия жалко, как людей. Да и людей – если чужих – обычно не жалеют до такой степени. Будто он сейчас тут ляжет и помрёт от жалости и ещё от чего-то нехорошего. Неужели от стыда?

– Я понимаю, как это звучит, – продолжал он между тем. – Как будто я советую тому, кто подо льдом, когда полынья затягивается прямо над головой… но постарайтесь. Ведь дети живы.

Антэ свёл ладони перед грудью:

– Дети живы – Шед жив, ты прав. Но надолго ли?

– Не отчаивайся, – сказал Алесь просто каким-то братским тоном. – Пока живы – есть на что надеяться. А можно, мы на них посмотрим?

Шедми принялись выдвигать криокапсулы. В них лежали детеныши разного возраста и вида.

Они были одеты кто во что, а их бельки – нагишом, потому что в пуху. Я подумал, что их укладывали в криокапсулы в спешке – не было времени тщательно всё готовить.

У детёнышей мужского, видимо, пола ещё не было настоящих клыков – молочные зубы только слегка оттопыривали нижнюю губу – и напрочь не было волос на головах. А у тех, что женского, волосы были – и косметика на лицах у многих так и осталась. Некоторые мелкие, даже совсем мелкие шельмочки были размалёваны вдребезги, как клоуны, всеми цветами радуги; у нескольких, я б сказал, пацанят мордашки тоже отчаянно раскрасили. Выглядело это странно и противно. С шельм постарше белый пух сходил постепенно – они уже не выглядели такими милыми, как бельки, а казались побитыми молью; в передачи ВИДа обычно попадали именно такие. С возрастом пух с них слезал совсем, и иллюзия развеивалась: они были уже не пушистые котяточки, а обычные шельмы, только маленькие. Никакого умиления.

Год на Шеде чуть дольше земного. Может, поэтому возраст шедми мне было трудно определять. Про кого Антэ сказал «пятилетки» – те выглядели лет на девять-десять, по-моему, а десятилетние казались уже подростками. И среди них, значит, было четыреста беременных. А что, в порядке вещей. Логика Шеда: убивать-то, может, и нельзя, но насиловать – запросто. Одна девчонка спала, прижимая к животу игрушечного то ли зверька, то ли белька в пушистой шерсти; другая держала большую витую ракушку, перламутровую и блестящую, и у многих девочек в капсулах лежали цветные ракушки… В общем, они ещё играли в игрушки. Что взрослым, похоже, совершенно не мешало.

Счастливое детство, как подумаешь…

Я никак не мог избавиться от чувства гадливости. Так об этом задумался, что почти не слушал, что говорят комконовцы – и в какой-то момент словно проснулся на середине разговора:

– Так они все – с Северо-Запада? – спрашивал Юлий в этот момент. – Парнишка, кажется, носит знаки Срединного Архипелага, это далеко…

– Их забирали из Эра-Хы, как я поняла, – ответила Хао. – И насколько нам известно, это все, кого удалось вывезти. Тяжело представить себе, что там творилось… Транспортник успел взлететь, да. Один, насколько мы знаем. Потом связь прервалась.

– А куда девался транспортник? – спросил Алесь.

– Кэно приказал его экипажу возвращаться, посмотреть, нельзя ли снять выживших со станций на спутнике. Транспортник ушёл в «прыжок», а спутник перестал отвечать, – сказал Антэ. – Связаться с транспортником мы больше не смогли. Не знаем, погиб он в той катастрофе или его атаковали люди… и это уже неважно. Он не ответил – и старший брат решил, что надежды нет. Впереди только смерть.

– Он ошибался, – сказал Юлий. – Надежда есть. Океан-2 и Океан-3 заняли наши, но, может, уцелели ваши колонисты на Океане-1 и в системе М-97899. Там ведь были не просто исследовательские базы?

– Скорее всего, на Океане-1 живых нет, – сказал Антэ. – Жилые купола накрыли ракеты, и ещё девяносто наших суток назад колония перестала выходить на связь; кто-то мог уцелеть там только чудом. А М-97899 замолчала уже давно. Но это далеко… быть может, проблемы связи… Мы звали космос по всем каналам, но космос молчит. Либо живых нет, либо они так далеко, что туда не доходят волны… Возможно, конечно, что повреждена антенна… но это, по-моему, напрасные попытки надеяться.

Юлий вздохнул, как всхлипнул. Алесь хрипло сказал:

– Мы попробуем поговорить с военными, а на Океан-1 пошлём людей.

Никто из шедми не ответил. Они закрывали капсулы с детьми и проверяли системы жизнеобеспечения.

– Ладно, – сказал Алесь, потирая подбородок. – Мы всё поняли. Ты всё зафиксировал, Саша? Мы покажем эту запись на Земле, родичи. И добьёмся помощи в ближайшее время. Держитесь, пожалуйста. Держитесь. Данкэ останется с вами, он и прилетел, чтобы остаться… Еду для детей мы постараемся доставить… Я понимаю, что их надо забирать со станции, но…

Шедми стояли и смотрели на него. Молча и не шевелясь, не мигая, по своей привычке. После целой минуты тишины, которая показалась мне прямо-таки зловещей, Антэ сказал:

– Пойдёмте к модулю. Вам надо торопиться.

Комконовцы переглянулись.

– Удачи, удачи всем нам, – прошептал Алесь, и мы пошли в ангар.

* * *

Весь полёт назад они молчали и друг на друга не смотрели. Ни единого слова не сказали. А я понимал, что они не хотят говорить при мне.

В смысле – под запись не хотят говорить.

Мне вдруг пришла в голову совершенно дикая вещь. Эти типы, комконовец и этнограф – как будто не на нашей стороне в этой войне. Им жалко шельм… как настоящих родичей. Как своих родичей. Несмотря ни на что.

В общем… да что там. Предатели они, в общем.

Точно такие же предатели, как шельмы со станции. Только наши.

Вот это номер.

Может, предатели и не до такой степени, как натуральные вражеские шпионы, которые могут расшифровать врагам секретный код или дать координаты военной базы, но наша победа их не радует. Вообще не радует, ни капли. И всё, что они видели на этой станции у шельм, совершенно не помешало им сочувствовать, даже, кажется, стыдиться, что сами они – земляне, люди.

Я ещё не думал в тех выражениях, в каких про них говорил капитан, про голубей мира, которые воркуют и гадят, но я уже начал понимать, почему он так сказал. Я ещё никогда не видел людей, которые стыдились бы, что они люди. Да ещё после такой войны.

Не могу сказать, что мне было совсем не жалко бельков. Бельки казались такими беспомощными, что… ну, хотелось что-нибудь сделать для этих крошек. Но к детям постарше у меня теперь было другое отношение – да и вообще шедми не стали мне симпатичнее ни на микрон.

Какие бы у них там ни были бельки-лапочки, это ровно ничего не меняет. Я их ненавижу. Они убивали людей тысячами и уничтожали наши поселения. А своих лапочек насилуют, как только с них облезет их пушистенькая шубка, а может, и раньше – и это их тоже совсем не красит.

Я подумал, что, если бы мне пришлось самому решать, я бы забрал у них бельков и воспитал бы по-человечески. А остальные – как хотят. Я прекрасно помнил, как на меня смотрела их беременная девчонка.

Для их деток это всё – в порядке вещей. И жестокость в порядке вещей, и разврат, и ритуальные самоубийства, и вся эта мерзость.

Они были те самые осы, о которых говорил капитан. Личинки. И сочувствия к ним мне было никак в себе не найти, даже при том, что им было плохо.

В конце концов, нацистам тоже было плохо, когда наши предки их победили.

Алесь замечательно провёл и поставил модуль. И мы опять прошли сквозь наш экипаж как сквозь строй. Я заметил, что теперь на миротворцев смотрели ещё более осуждающе, и понял, что, наверное, капитан включил трансляцию. Все наши видели и злую беременную девочку, и – как комконовец мялся и мямлил, будто ему стыдно за людей. Видели – и сделали выводы.

И наш капитан, встретив их в холле напротив кают-компании, не доходя до мостика, с ходу сказал:

– Уже улетаете?

Как гостям говорят: «Уже уходите?» – чтобы сообразили, что надоели до смерти.

– Улетаем немедленно, – сказал Алесь, взял у меня «око» и снял дубликат себе. – Вас прошу ничего не предпринимать и не покидать этого района. Необходимо выбросить несколько маяков с сигналом «Закрытая зона»; мы пометим их кодом КомКона. Эта станция должна быть в полной безопасности. В полной, вы меня понимаете?

– Что им сделается! – бросил капитан с брезгливым презрением.

У Алеся потемнели глаза, а в глазах у Юлия появилось что-то такое, что мне даже показалось – он сейчас ударит капитана по лицу. Это было чудовищно, но они оба, к их чести, сумели всё-таки взять себя в руки.

– Я надеюсь на вас, – сказал Алесь. – Искренне надеюсь. Я уже сообщил на Землю, по всем каналам связи, что мы нашли эвакуированных с Шеда детей, общественность должна знать о том, какой драгоценный вклад вы внесли в историю. Я сам поставлю маяки на границе зоны, только у меня их маловато. Дайте мне ещё несколько штук, пожалуйста. Для надёжности.

– Соблаговолите взять их у боцмана, – сказал капитан с какой-то издевательской вежливостью, и я подивился слову «соблаговолите». – Честь имею.

С этими словами он развернулся и пошёл на мостик.

– Ну да, – растерянно сказал Алесь и взглянул на своего товарища. – Ну что ж, пойдём, отыщем боцмана, Юл?

– Я покажу, – предложил я.

Мне совершенно не хотелось, чтобы они шлялись по судну без присмотра, но они не так поняли.

– Спасибо, – сказал Юлий более тепло, чем полагалось.

А я подумал, что их дружелюбия нам тут совсем не надо. И что КомКон – всё-таки не совсем то, что описывается в СМИ.

Просто пусть забирают маяки и убираются.

И пусть нам скорее разрешат уйти отсюда. Потому что нашему ракетоносцу здесь не место.

Я довольно быстро узнал, что примерно так думали почти все члены нашего экипажа. Но уйти нам не позволили.

Едва отбыли комконовцы, как вдруг снова ожил передатчик. «База – “Святому Петру”. Особо важно! Секретно! Ни в коем случае не оставлять станцию шедми без присмотра! Запретить допуск к связи любым гражданским, включая КомКон! Больше ничего не предпринимать! Огонь не открывать! Ждать прибытия крейсера “Осторожный” и новых указаний».

Капитан и старпом понимающе переглянулись.

– Так я и думал, – сказал капитан с отвращением. – Пронюхали голубки… в обход нашего руководства. Везде лезут без мыла. Накидали маяков, развели гуманизм – дышать нечем. Ничего, дома ещё разберутся, кто тут безобидная деточка, а кто готов собственных соотечественников продать за ломаный грош.

– Но шельм не трогаем? – уточнил старпом.

– Их и без нас тронут, – сказал капитан.

Тут-то я и понял окончательно, что война пока ещё не кончилась, даже если штатские уже празднуют победу и веселятся. И ещё неизвестно, когда и чем кончится.

Алесь

Интересно, как перевести на северо-восточный диалект идиому «пятая колонна»? Наверное, «кыра-ца», «черви-хваталки»… где есть – да хоть бы и были! – войны и военные, там есть и это самое… шпионы и предатели.

Короче – мы. КомКон, вернее, конкретно группа Шеда.

С начала войны на нас столько раз показали пальцем, что я уже даже и не вздрагиваю, когда в спину шипят: «Предатель!» Наверное, привык уже. И для меня это слово очень немного значит. Я знаю, чего в нашем лучшем из миров стоит доверие к руководству.

Нас самих предавали столько раз, что все уже привыкли.

Скажем, привыкли к тому, что нельзя просто передавать наверх видеоматериал. И просто в видеотеку его тоже нельзя. Потому что действует принцип: всё, что будет сказано вашими подопечными, руководство, участвующее в информационной войне наравне с настоящей армией, использует против них.

Заодно и против вас, птички божии, голуби мира.

А босс на Земле посмеивается и рассказывает бородатый анекдот про особиста, который, выйдя на пенсию, начал выписывать домашним допуски в кухню и пропуска в сортир. «Что, Алик, опять всё запаролено насмерть? Мне-то можно глянуть?»

Нет. Лично вам – особенно нельзя. Вообще, всем вам, на Земле, ничего нельзя. Можно только нашим. А наши – это Эльба. Надо ж было так назвать эту базу, а! Эльба! Встреча союзников на Эльбе!

Лагерь для военнопленных. Концлагерь на Эльбе. Держите меня семеро.

Пусть – для Земли у нас тут концлагерь, пусть. Пусть Земля думает, что хочет: от нас получит только самые скупые сведения. Вот: столько съели, столько выпили, столько сожгли. Столько нам нужно – жратвы, шмоток, медикаментов. Не шельмам, не шельмам – нам, людям. Это мы тут перешли на рыбу, мидии и мясо криля, это нам – рыбий жир и препараты йода и меди, это нам – кондиционеры, ну жарко нам тут! И бассейн – нам. Ну и что, что рядом море – вы это море видели?

Как живут пленные, говорите?

Паршиво! Себя представьте на их месте! Всё. Больше никакой информации. Спасибо вам, родное руководство, продажные шкуры, подстилки армии, истинные патриоты. Во сне мне никогда не снилось, что буду использовать слово «патриот» как ругательство – научило родное начальство, запомню на всю жизнь.

Никогда родным начальничкам не забуду ту запись, которую потом вставили в ролик-агитку. Кусок сеанса реабилитационной терапии, из которого журнашлюхи потом вырезали то, что им понадобилось для информационной войны. Где Хирмэ говорит, глядя в камеру, по-русски: «Хочешь знать, что я о вас думаю? Я вас ненавижу. Вы – вывих эволюции, злобная инфекция. Кровавая лихорадка в космосе. Я бы… это… изо всех сил хотел, чтобы вас не было. Совсем не было. Мне жаль, что я не могу… не знаю слова… что я не могу убивать сейчас. Но есть другие, есть те, кто может».

Произвело неизгладимое впечатление на всю Федерацию. Он же такой живописный, Хирмэ, Хирмэ-Манта – под канонического злодея из дрянных киношек и гримировать не надо. Как потом все обсуждали ролик в Сети: мол, он настолько презирает людей, что ни один мускул не дрогнул на морде. Цедит сквозь зубы. Бивни выкрашены алым лаком, как это делают северяне, призывая на помощь дух Хэндара. Акцент. Тёмные шипастые панцири священных рачков-хды, вросшие в кожу чуть выше надбровных дуг – словно варварский пирсинг. Этот жуткий взгляд, неподвижный, немигающий, на каменном лице. Бесчувственная тварь, ненависть ко всему доброму во плоти.

Они приказали – и мы им предоставили всю запись целиком. Но они вырезали исключительно то, что сработало для широких масс. Широкие массы ведутся на любую провокацию, для нагнетания ненависти им надо удивительно мало. Ну кто из простых, так сказать, людей увидит в этом ролике юного поэта и переводчика, который побывал в аду и душой ещё до сих пор там? Мимика у шедми скудная, их надо долго смешить и тормошить, чтобы лица начали двигаться. А уж в чудовищной депрессии, когда парень заставляет себя что-то проговаривать – мы его заставляем, потому что надо ему выговориться… Люди, да что вы не видите: его изнутри пожирает чёрное безоглядное отчаяние, то, что шедми называют «лицо как тающий лёд»?!

Люди не видят.

Люди ищут поводы для ненависти. Легко находят. Им нельзя было показывать эту запись. Это ломает любую этику – комконовскую, медицинскую, человеческую. Но мой босс на Земле сказал: «Алик, военные попросили, и я дал. Это необходимо для нашей будущей победы, на войне все средства хороши, понимаешь?»

Я всё понимаю. Я больше не патриот. Я – чёртов надзиратель из концлагеря на Эльбе. И любой зэка из шедми мне ближе, чем вы, подонки.

И я помню, как просил босса найти ту девчонку.

«Не знаю, Алик – запись сделана военными, на Океане-2, кажется… или на Океане-3, в общем, там где-то, в местах военных действий. Откуда мне знать? И их руководство не в курсе…»

А ролик гоняли и в Штатах, и у нас. И действовал он одинаково – на широкие массы большей части земного шара. Не удивлюсь, если и на Ближний Восток транслировали – и там он тоже сработал, потому что это был предел человеческой низости, её крайняя степень, а такие вещи бьют по инстинктам, вытаскивая всякую мерзость из подсознания этих самых простых людей.

Злая беременная девчонка.

Светлые хвостики. Личико – в традиционной раскраске «креветка-ласка», охраняющей малыша внутри. Прямой взгляд.

Допрос. Боже мой.

«Кто твоя мать? Ты её знаешь?»

«Почему я должна тебе сказать?»

«Это ведь никому не повредит. Тебе ничего не грозит».

«Я не знаю… не помню. Я – обменный белёк».

«Выросла среди чужих?»

«Чужих?»

«Без родителей».

«Да».

«Хорошо. А кто отец твоего будущего белька?»

Тень улыбки.

«Откуда мне знать. Кто угодно из них… у меня было много друзей… мы все вместе играли… у меня нет генетических противопоказаний, мне можно со всеми…»

Абсолютно законченной тварью надо быть, чтобы допрашивать перед камерой ребёнка-ксеноса, а потом использовать запись допроса как информационное оружие. Но, дьявол с вами, теперь-то отдайте её мне, я её заберу в «концлагерь», где будут её родичи, её взрослые, где она нормально родит – и у малыша появится шанс вырасти!

«Не знаю, Алик…»

Это был последний случай, когда я унижался и вымаливал помощь. Больше на вас надежды нет. Теперь мы всё делаем сами.

Делаем и врём вам в глаза.

Мы – предатели.

Надо сказать, и наши зэка – предатели. В том числе и Хирмэ, мрак и ужас, общее пугало.

Взрослые шедми в плен не сдаются. Не умеют, не понимают. Самоубийство чести для них – ритуал, освящённый веками, что там – тысячелетиями, основанный на глубинном инстинкте. Нет, скрутить-то их воина можно – но жить в неволе он, скорее всего, не будет. Ему нестерпимо. Даже если у него нет оружия, даже если он зафиксирован так, что не может шевелиться – шедми просто перестанет дышать. У них ведь схлопываются ноздри, закрывается гортань… вообще-то всё это предназначено для ныряния, но и жизнь остановит, если шедми решит. Военные пытались держать их на искусственной вентиляции лёгких – они находили другие способы. Шедми, твёрдо решивший умереть – умрёт. Но наши живут. Чокнутые. Отчаянные. Просветлённые.

Учёные – из любопытства. Сочинители всех мастей – ради будущих текстов, художники – ради своих творений. Врачи – ради своих родичей, которым нужна помощь. Контактёры – выполняя свой долг даже так, против инстинкта и традиций, в постоянной душевной боли.

Братья наши. И мы тут, на Эльбе, вместе с шедми, уже давно ждали санкций.

Наверное, мы бы их дождались – не сомневаюсь, что их готовили. Как раз перед этой… победой… к нам пришёл запрос, сколько у нас сейчас шедми: нет, вы назовите точное количество – и конкретно, сколько мужчин, сколько женщин, сколько их военных. А то окопались тут! Врагов пригрели! Разъяснить бы вас!

Мы не отвечали, тянули время, пытались придумать, как бы отмазаться, чтобы никому было не подкопаться. Страховали своих товарищей-ксеносов, которым и так-то…

А потом в санкциях отпала необходимость. СМИ радостно сообщили, что война окончена, потому что Шеда больше нет.

Сперва мы даже не поняли. Как – нет?! Вы что там, объелись? А потом, когда шок прошёл, сообразили.

Случилось именно то, чего шедми больше всего и опасались. Поэтому и дрались за Океан-2 и Океан-3 с такой яростной ожесточённостью. Для наших это было делом принципа, для них эти планеты были эвакуационными пунктами. Только теперь эвакуироваться некому.

СМИ по всему нашему миру хором сообщили, что Шед создал некое супероружие, которое сдетонировало. Получилось очень успокоительно для нервов наших сограждан: собаке – собачья смерть. За что боролись – на то и напоролись. Земля праздновала победу, как от веку нам положено: с парадами, салютами и голографическими трансляциями прохода наших крейсеров и ракетоносцев во все небеса. Мы, хумансы, такие везучие! За нас Христос, Будда, Аллах – и кто там ещё. В Мировой Сети, правда, обсуждали очевидную мысль, что военные точно были в курсе и куда бить, и чем, но это мало кому портило настроение. Ясно же: у наших доблестных военных тоже есть источники информации – и они намеренно прикончили Шед, у которого было уязвимое место.

Сердце Огня, так шедми его звали. И наши нашли сердце спрута, так сказать. И восстановили безопасность для наших потомков. И разделили имущество врагов – по закону, так сказать, военного времени.

Не сомневаюсь, что спецы нанесли удар, как только закончили расчёты. В их планы впрямь входило уничтожить Шед как угрозу Земле. Наверное, когда в штабе узнали, что есть такой вулкан и есть такие подвижки тектонических плит, там откупорили шампанское за будущую полную победу.

Конечно, не раскололи планету на части, как орали из каждой информационной дырки. Но выжгли биосферу, испарили знаменитый Океан – оставили пустой и мёртвый каменный шар на орбите местного солнца. Не уверен, что это менее страшно.

Грех сказать, что на Земле была совсем уж чистая радость по этому поводу. Наверное, всё-таки хоть кого-то хоть какой-то червячок хоть легонько грыз… Нет-нет да и проскочит нотка… не сожаления, нет, но некоторой такой печали. Всё-таки радикально так… основательно. Там была культура какая-никакая… Но эта печаль мастерски развеивалась бодрыми сообщениями, что у них есть поселения в колониях – вот и пусть они там прозябают, пусть вернутся в каменный век, если посмели связаться с Землёй, сволочи…

А уровень ненависти среди широких масс к этому моменту уже дошёл до такого градуса, что даже цифры вероятных потерь противника не особенно ужасали эти самые массы. Не наши же потери…

В общем и целом считалось, что о Шеде мало кто пожалеет – и в этом плане были солидарны даже вечные идеологические противники. Мы, везучие хумансы, шустро объединяемся перед лицом общего врага. Мы веками учились дружить против кого-то. Свои отношения потом довыясняем.

Траур был только у нас на Эльбе – по девяти миллиардам. По девяти миллиардам! Это на Эльбе люди рыдали, и пальцы себе грызли, и волосы драли от тоски и бессильного гнева. Не только шедми, да! И люди! Но какое кому дело. Земля празднует победу. Ещё устроит какие-нибудь ежегодные торжества по этому поводу, не дай бог…

А у нас тут…

У нас на следующий день мой Рютэ покончил с собой. Мой лучший аналитик, Рютэ, Который Всё Понимает.

Он не пришёл в нашу рубку связи. Я звякнул раз, звякнул два и решил за ним забежать. И нашёл его в его кабинете. В кресле. С горлом, перерезанным до позвоночника – рука не дрожала, нож выпал уже из разжавшихся пальцев мертвеца. Он сидел перед стереокартиной с закатом на Северо-Восточном Архипелаге, где-то в районе Крабьего мыса: дивные небеса – в выцветающих голубых кляксах.

«Океан течёт в наших жилах»…

Рютэ оставил предсмертную записку. Чётко нарисованными чёрным маркером на зеркале древними рунными знаками Северо-Востока. Четыре слова: «Простите. Смысла больше нет».

Я взвыл, как пёс, потому что с ходу сообразил: Рютэ – первый. У него просто были самые здоровые нервы, и он, раньше других справившись с чудовищным потрясением, всё уже понял. Другие – ещё в шоке, ещё не осознали, ещё на что-то надеются.

Я даже не закрыл его глаза. Сейчас мучает эта мысль – надо было потратить несколько секунд, это у нас общее, надо было закрыть ему глаза, но я так торопился и был в таком ледяном ужасе, что не посмел погоревать даже эти несколько секунд. Я потратил эти секунды на то, чтобы врубить общий сигнал тревоги. Потом выскочил за дверь и понёсся к жилому сектору шедми.

Бежал и думал: только бы успеть, только бы успеть. Сразу понял, за кем бежать в первую очередь.

В казарме её не оказалось. В кают-компании – тоже. Я сообразил: она искала место, где можно уединиться и закрыть за собой дверь. Понял, где.

Дернул дверь в кабинет психотерапевта – заперто. Постучал. Тихо. Врезал, как учили, чтобы сразу выбить, и влетел с размаху.

Она лежала на тахте в обнимку с плюшевым бельком. На полу рядом стояла бутылка виски, наполовину пустая, и валялся бокал. Из холода меня бросило в жар – я увидел, что её грудь слабо приподнимается, и кинулся к ней.

Затормошил:

– Кые, девочка, только не спи! Проснись, ради бога, проснись! Ну что ж ты, дурочка, ты же знаешь, вы это пойло не усваиваете, я б тебе грибного чаю заварил, если уж хотела чуток развлечься…