скачать книгу бесплатно
– У меня есть дочка примерно твоих лет, милочка. Ты ее подруга?
Лара не знала, что и сказать. Эта самая дочь – мама Джо – умерла уже давно, когда сам Джо был совсем маленьким. Джо поймал взгляд подруги и, словно извиняясь, пожал плечами. Тем временем на плите засвистел чайник, и Лара была рада отвлечься на что-то еще.
Чай был горячим и сладким, прогревал промокших ребят до костей.
– Она вообще хоть что-нибудь осознает? Что-нибудь помнит? – шепотом спросила Лара.
Джо отхлебнул большой глоток и покачал головой:
– С каждым днем все меньше и меньше. И почти ничего не ест…
Он резко умолк, потому что старушка вдруг развернулась в кресле в их сторону, и вид у нее стал осмысленный и встревоженный. Она указала тоненьким пальцем на чашку Лары:
– Допивай скорее, милая, и тогда я смогу тебе погадать.
Много лет назад, пока с памятью у бабушки было все в порядке, у нее была в этой части трущоб отличная репутация гадалки на чайных листьях. Ее считали очень одаренной провидицей – она предсказывала так успешно, умела предвидеть, кто родится у беременной, мальчик или девочка, или где и когда девица на выданье повстречает своего жениха. Однажды она предсказала грядущий большой потоп и этим спасла множество жизней обитателей квартала. Однако граждане королевства, с подозрением относившиеся к магии, не очень-то жаловали и гадалок, так что бабушка занималась своей деятельностью втихаря, не особо ее афишируя.
Лара длинным глотком всосала остатки чая, оставив заварку на дне, и передала чашку бабушке. Та взяла ее в чашу сухоньких рук и особым движением покачала ее, вглядываясь в осадок. Потом пожевала сухие губы.
– Вижу, как ты уходишь отсюда, милая. Покидаешь Королевскую Гавань. Покидаешь Серебряное Королевство.
Лара чуть нахмурила брови:
– Я покидаю королевство? Нет, бабушка, я думаю, тут вы ошиблись…
Бабушка подняла палец свободной руки, не отрываясь от созерцания чайных листьев.
– Я не от себя говорю, милочка, я говорю то, что передает мне чай. Что тут у нас еще… Да, да… вижу, как ты летишь.
– Я лечу? – Лара бросила на Джо взгляд через плечо.
– Да, и на огненных крыльях, деточка! На крыльях цвета солнца! – Бабушка очень возбудилась, с живым интересом снова взболтала осадок на дне чашки. – И медальон. Медальон все еще у тебя?
Лара испытала настоящий шок. Она никому и никогда не рассказывала о медальоне – с тех пор как сбежала из приюта, где провела свое раннее детство.
– Но… откуда вы об этом знаете?
– Я не знаю, милочка, ничего не знаю. Это чай знает. Так вот. Медальон. Он все еще у тебя?
Лара потрясенно кивнула. Все, что она могла сейчас сказать, – это что она ужасно взволнована и встревожена. Иррациональное чувство, что к ней подбирается нечто очень опасное. Что беды сжимают кольцо.
– Хорошо, – кивнула бабушка седенькой головой. – Это самое главное. Храни его и никому не отдавай. Он должен быть в сохранности! И слушай его!
Она, похоже, перевозбудилась, моталась туда-сюда в своем кресле, раскачивалась взад-вперед, и выглядело это довольно пугающе. Она даже попробовала встать на ноги, но Джо успел подскочить к ней и положить руку на плечо.
– Бабушка. Т-ш-ш. Тебе надо успокоиться. Просто это самое, ну ты поняла? Присядь. Подыши.
Она даже попыталась сопротивляться, снова взболтала осадок в чашке – и лицо ее резко помрачнело. Старушка вдруг отшвырнула чашку, будто та ее обжигала, и чашка звонко разбилась об пол.
– Ох, нет! Нет, только не это! Ужас-то какой! Вот же я старая дура!
– Бабушка, успокойся, это пустяки. Подумаешь, чашка. Разбилась, и ладно. Я подмету.
Джо пошел в угол за веником и совочком.
– Бабушка, вы в порядке? – Лара подошла поближе и положила руку на хрупкое запястье старушки. И почувствовала, как бешено бьется ее пульс.
Бабушка подняла голову, заглянула в темные глаза Лары. И медленно, членораздельно произнесла:
– Она собирается ее освободить. О боги мои, она и правда собирается это сделать!
– Кто такая «она», бабушка? И кого она собирается освободить?
– Эта женщина! Женщина с фальшивым лицом… она собирается освободить Вечноночь.
Вечноночь. Это слово мигом отбросило Лару в ее воспоминаниях обратно в детство, в сиротский приют. После отбоя они с ребятами там постоянно рассказывали друг другу страшные истории.
Сухонькие пальцы старушки без предупреждения сомкнулись вокруг запястья Лары.
– Они идут за тобой, девочка. Женщина с фальшивым лицом – а с ней мужчина, который не отбрасывает тени.
Сердцебиение Лары участилось… но тут губы бабушки растянулись в жалобной слабой улыбке. Глаза ее снова помутнели, и старушка отвернулась к окну, воззрившись отсутствующим взглядом неведомо куда. Стук бьющего по стеклу дождя показался особенно громким. В какой-то момент взгляд бабушки переместился от окна к лицу Лары, и удивленное, приязненное выражение ее лица ясно выдавало, что она не узнает своей гостьи.
– Здравствуй, милочка. Кто ты? Я у тебя в гостях?
Пальцы Лары невольно нащупали подвеску сквозь ткань рубашки.
– Нет, бабушка, это я у вас в гостях. А вы у себя дома.
Дома
Трущобы Королевской Гавани были населены так густо, что Ларе они напоминали ящики с крабами, которые она порой видела в порту при погрузке живого товара. Все шевелятся, толкаются клешнями, дерутся, борются за жизнь, лезут друг другу на головы… Множество обитателей трущоб жили в ночлежках и работных домах, за рабский труд в течение дня получая под вечер миску похлебки и койку в забитой спящими общей спальне, провонявшей насквозь грязным тряпьем и людским потом. Другие, более удачливые – вроде Джо и его бабушки, – снимали жилье в переполненных многоквартирных домах, где в тесных комнатенках с плесенью по стенам теснились целые большие семьи.
У Лары все было иначе.
Изрядную часть своего детства она уже провела в общих помещениях, в приютских битком набитых спальнях и школьных классах. Когда она наконец сбежала из приюта, дала себе самой обет, что никогда больше не будет жить в толпе. Обязательно отыщет вариант получше, свое собственное жилище.
И она сдержала это обещание – так же как и обещания, во?первых, стать лучшим сталкером в городе, а во?вторых, никогда ни на кого не рассчитывать, кроме себя. Потому что если не давать людям шанса, они не смогут тебя подвести и предать.
Здание Аврелианской оперы находилось почти в самом центре города, далеко от трущоб, на берегу великой Якорной реки. На вид оно напоминало огромный фигурный ларец – сразу видно, что его двери открыты только для публики высшей категории. У Серебряного Короля была в опере собственная ложа – вся в алом бархате, золотых завитушках, с запахом сахарного сиропа и полированного красного дерева.
Над огромным оперным домом имелся старинный чердачный этаж. Там много лет хранилась куча старого реквизита, который давно был никому не нужен. Чердак был такой старый, а само здание оперы столько раз перекраивалось и расширялось, что об этой пыльной и ветхой надстройке все уже давно забыли. Всяческие больше не нужные механизмы, куски декораций, задники с видами высоких гор, замковых стен и кораблей на море – все это просто пылилось тут годами, а само помещение напоминало заброшенный музей.
Лара уже давно обнаружила этот чердак и решила, что он ее полностью устраивает.
Кроватью ей служили большие деревянные сани, оставшиеся от какого-то давно забытого спектакля. Она положила туда матрас, набросала одеял так, чтобы было удобно и тепло. Вот и сегодня она лежала в своем теплом гнезде под одеялом, при свете последнего оставшегося у нее драконьего фонарика рассматривая свой медальон. Палец ее задумчиво скользил по резьбе на его полированном дереве. На одной стороне – птица в полете. На другой – ее собственное имя: «Ларабелль Фокс».
«Это самое главное, – сказала тогда бабушка. – Храни его, никому не отдавай. И слушай его».
Что это вообще значит? «Слушай его». Как можно слушать дурацкий кусок дерева?!
Она крутила и крутила медальон в пальцах. Он на ощупь был такой знакомый, привычный. Вспышками приходили воспоминания: запах дезинфектанта, которым насквозь провонял приют мисс Рэтчет «Заблудшие овечки». Холод и темнота дортуара, эхо раздающихся в нем голосов других детей – перед сном они рассказывали друг другу истории. Страшные сказки о ночи без конца, об ужасных чудовищах, которые приходят в этой ночи и рыщут во тьме… О Вечноночи и о Меченых.
Воспоминания заставили ее вздрогнуть, и она крепко сжала в кулаке медальон. Он был единственной вещью во всем мире, который связывал Лару с ее прошлой жизнью. С жизнью, которая была украдена у нее в одну ночь, когда ее вытащили из-под обломков после ужасной катастрофы на Горбатой улице: крохотная девочка оказалась единственной выжившей, чудо, что не погибла вместе с прочими.
Сбежав из приюта, Лара пыталась узнать что-нибудь о своем прошлом, вернулась на руины своего прежнего дома, расспрашивала соседей на Горбатой улице. Те оказались достаточно дружелюбны – ну, по крайней мере те, кто не был пьян, – и без проблем изложили ей события той страшной ночи.
«Жуткий взрыв в доходном доме был, – сообщила ей беззубая старушка. – Здание просто порвало на части, как бумажное. И никто так и не узнал, почему рвануло и кто виноват».
Однако когда Лара начала расспрашивать о своих родителях – кто они были, какие, – внезапно ни старушка, ни кто другой не смогли ей рассказать практически ничего. Как будто у всех память отрезало. Как будто родители Лары, ее семья были призраками, не существовали по-настоящему.
Вырвавшись из картинок прошлого, Лара в который раз вонзила ногти в тоненькую щелку между двумя половинкам медальона, пытаясь его раскрыть. Вдруг там внутри – портреты ее родителей? Люди ведь часто хранят портреты в медальонах, верно? Вот бы узнать, на кого из двоих она похожа – на отца или на мать! Оба они были темнокожими или только кто-то один? Может, у ее мамы были черные непослушные кудряшки, как у нее? Иногда она для успокоения пыталась представить их обоих, как если бы они были все еще живы, закрывала глаза, сосредотачивалась – и почти что чувствовала, как они ее обнимают. Но возвращаться в реальность из этих фантазий было так больно, что она в конце концов от них отказалась.
Медальон, конечно же, не поддался. Да он никогда не поддавался. Лара только в очередной раз сломала ноготь. Она выругалась и запустила медальоном через всю чердачную комнату, и он в полете успел удариться о целую кучу старого реквизита, а потом срикошетить и улететь не пойми куда.
На Лару резко накатила паника.
Она вскочила с кровати и начала метаться по чердаку, отбрасывая весь хлам, который оказывался у нее на пути – деревянные декорации, веревки какие-то, коробки, сундуки, – и сердце ее обмирало от мысли, что она могла потерять свой медальон. Ох, ну слава богам, вот он наконец – валяется на куче старых драпировок! Лара подхватила его и прижала к груди.
– Прости, – выдохнула она. – Я больше никогда так не сделаю. Клянусь.
Усталость долгого дня взяла над ней верх, и девочка забралась на свое ложе и заснула, крепко прижимая медальон к сердцу.
Белый ведун
Сердце ведуна по имени Две-Восьмерки колотилось как бешеное, когда он тихонько выбрался из кровати в тихой темноте дортуара. Это было длинное, унылое, узкое помещение с голыми стенами, вдоль которых стояли по двадцать пять коек с каждой стороны, то есть в целом пятьдесят. В сорока девяти койках из пятидесяти спали прочие Белые ведуны.
Две-Восьмерки огляделся, старательно всматриваясь в темноту. Единственный свет проникал в помещение из высокого окна в самом конце дортуара. Тишину нарушали только посапывание его спящих собратьев и отчаянное биение его собственного пульса.
Две-Восьмерки, одетый в длинную белую ночную рубаху, на цыпочках прокрался к выходу из дортуара, то и дело тревожно оглядываясь. Он даже не сомневался – если кто из собратьев заметит, что он в ночное время покинул постель и собирается отлучиться, то непременно на него донесет. А наказание будет очень жестоким. А уж если кто-нибудь узнает причину, по которой он в ночное время покинул постель… Тогда и вовсе придется идти на ковер к госпоже Хестер, а это конец. Всякому известно, что она делает с предателями.
Времена менялись на глазах. Две-Восьмерки чувствовал это всеми своими костьми. Недавно побеги Белых ведунов были только слухами – шепотками, что ведьмины из Западной Ведунии нашли способ вытаскивать ведунов из рабства. Но чем дальше, тем эти слухи больше расползались, а вместе с ними росло и желание Две-Восьмерки прислушиваться к ним – и к своему внутреннему голосу, который всегда звучал в его сердце. Голосу, который заронил в его душу семечко стремления, а потом это семечко дало росток, а теперь росток пробил почву и был готов бурно расцвести.
Этот внутренний голос говорил, что существует и иная жизнь, помимо рабского служения.
А потом – луны полторы назад – произошла та странная встреча.
Две-Восьмерки шел по улице – крупинка в потоке таких же, как он, Белых ведунов, – торопясь на фабрику заклятий перед началом нового рабочего дня среди жарких бурлящих котлов, и вдруг его внимание привлекла какая-то заварушка чуть впереди по ходу. Подойдя ближе, он увидел, что скрюченный старик в лохмотьях – какой-то нищий – поскользнулся на мостовой и не может подняться. Он стонал и тянул руки к проходящим, умоляя помочь, но Белые ведуны не обращали на него внимания, продолжая движение вперед – обходя его, перешагивая через него, будто его и вовсе не существовало. Две-Восьмерки почему-то не смог стерпеть, чтобы старик так и валялся тут у всех под ногами, так что он задержался на миг, чтоб помочь ему подняться, и подал ему отлетевший в сторону костыль.
– Ох, благослови тебя Владычица Свет! – восклицал старик, пока Две-Восьмерки провожал его, поддерживая под локоть, к какому-то порожку, где он мог присесть и отдохнуть. – Благослови Она госпожу Белых ведунов! Благослови Она короля!
Две-Восьмерки усадил его и развернулся, чтобы уйти, но тут нищий неожиданно цепко схватил его за руку. Глаза его из мутных разом сделались яркими и осмысленными.
– Хочешь стать свободным?
Две-Восьмерки замер как вкопанный, остолбенев от неожиданности, а нищий улыбнулся ему.
– Твои глаза тебя выдают, – сказал он. – В них есть человечность. В них есть жизнь. Хестер забрала не всю твою душу, сынок, кусочек все же остался на месте! Так что ты хочешь свободы, не можешь не хотеть – я прав?
Две-Восьмерки коротко обернулся взглянуть на своих собратьев ведунов, маршировавших вперед и вперед с каменными лицами.
– Хочу, больше всего на свете, – тихо ответил он.
Нищий не отпускал его руку.
– Будем на связи, – сказал он, а потом разжал пальцы и подтолкнул Две-Восьмерки к потоку его соратников. Когда Две-Восьмерки встроился в их ряды и оглянулся, нищего на порожке уже не было.
Первая бумажная птичка прилетела через несколько дней после их встречи, в глухой ночи. Как только Две-Восьмерки прочитал послание, она сама собой истлела в его руках, обратившись в дым.
«Ты не один, Две-Восьмерки. Мы присматриваем за тобой и выжидаем момент. Мы близко. Когда придет время, мы вытащим тебя».
Такие птички начали прилетать к нему довольно регулярно, и он привык подниматься ночью и сидеть в темноте в ожидании нового послания.
«Тебя ждет новая жизнь в Западной Ведунии».
«Мы можем тебя защитить».
«Час близок».
Этой ночью Две-Восьмерки последовал указаниям из последней записки: второй из всего множества, где было сказано, что нужно прислать ответ. Первая из двух прилетела на той неделе, в ней предписывалось найти тайник, достаточно большой, чтобы спрятать там предмет размером примерно со спичечный коробок. Две-Восьмерки страшно рисковал, но все же сумел стащить за ужином столовый нож и спрятать его у себя под комковатым матрасом. Следующие несколько ночей он с помощью этого ножа расковыривал половицу рядом со своей кроватью. И преуспел.
Однако же сегодня он рисковал куда как сильнее.
Когда Две-Восьмерки дошел наконец до двери и потянулся к ее ручке, его рука сильно дрожала. Он крепко сомкнул на ручке пальцы, стиснул зубы. Еще раз оглянулся на полный спящих ведунов дортуар – и повернул ручку, открыл дверь и выскользнул в коридор.
Район, где жили Белые ведуны, располагался в восточной части Королевской Гавани, рядом с волшебными фабриками, на которых ведуны работали. Эти кварталы состояли из одинаковых здоровенных муниципальных зданий, бесцветных, многоэтажных и уродливых общежитий, где проживали все городские Белые ведуны. В Серебряном Королевстве им не полагалось особых роскошеств: в общежитиях не было ни ковров, ни каких-либо украшений на стенах, ни даже ярких красок в помещениях. Две-Восьмерки скривился от страха, услышав скрип половицы под ногами. Любой самый крохотный звук мог навлечь смертельную опасность. Здание было погружено в темноту, светильники с драконьим огнем были погашены, но Две-Восьмерки был только рад покрову ночи, пускай даже из-за него тени пугали, казались шевелящимися живыми существами.
Узкий коридор выводил в следующий, пошире, а потом – через еще одну дверь – в просторный вестибюль перед входом. Это было самое опасное место: через высокое арочное окно потоком лился свет – как лунный, так и фонарный, с улицы. Чтобы попасть в условленное место, Две-Восьмерки был должен пройти через широкую полосу света.
Он согнулся, чтобы стать как можно ниже и отбрасывать меньше тени, и стрелой метнулся сначала вверх, а потом вниз по ступенькам. Он был уже на самой нижней ступеньке, когда вдруг послышались приближающиеся шаги.
Сердце Двух-Восьмерок едва не остановилось.
Несколько секунд он просто простоял, обмерев, – одной ногой на ступеньке, другой уже на полу. Шаги все приближались, кто-то шел по главному коридору, вот-вот этот некто пройдет через двойную дверь и немедленно его заметит…
Справа от лестницы находилась стойка, где днем обычно сидел дежурный. Две-Восьмерки рыбкой метнулся к ней, перепрыгнул стол и сгорбился под ним за секунду до того, как в вестибюль вошли двое старших Белых ведунов.
Две-Восьмерки зажал рот рукой, чтобы заглушить отчаянное учащенное дыхание. Через щель под стойкой дежурного он видел две пары ног, проходящих мимо. Свет, исходивший от волшебных палочек, выхватывал из тьмы их белые ботинки, отбрасывал длинные тени их фигур на голом деревянном полу. Старшие не разговаривали, шествовали в каменном молчании, таком обычном для Белых ведунов.
Когда свет их палочек удалился, Две-Восьмерки еще немного полежал на полу, чтобы успокоиться, пока не собрался с духом и не осмелился выглянуть из-за стойки. Вроде бы пусто. Он осторожно выбрался наружу – и опрометью побежал по коридору. Совсем скоро он добрался до надобной двери и дальше долго петлял по внутренностям здания, пока наконец не добежал до условленного места – одной из нескольких больших подвальных прачечных.
Здесь всегда ревело пламя в огромных жаровнях, сушивших свежевыстиранные вещи. По периметру прачечной стояли здоровенные корыта, веревки для сушки, увешанные бельем, пересекали помещение во всех направлениях, так что из одного его края было совершенно не видно, что творится в другом. Едкий запах мыла щекотал ноздри.
Две-Восьмерки стоял неподвижно, не издавая ни звука. Разум отчаянно кричал ему: «Что ты делаешь?! Беги! Возвращайся скорее в свою постель, идиот, и забудь, что все это вообще с тобой случилось!»
Но Две-Восьмерки не побежал.
– Эгей? – тихо произнес он куда-то в сушащиеся простыни. Собственный голос показался ему оглушительным, так что брови его мучительно сошлись на переносице. – Есть тут кто-нибудь?