Заточённая в зеркале

— Расскажешь?

— Нечего рассказывать, — отказалась она, не желая вспоминать ни цыганку, ни то, как та заставляла заглянуть в осколок обсидианового зеркала.

Рада разлила кофе по двум чашкам и поставила одну перед Алексеем. Он уселся за стол, а Рада осталась стоять, прислонившись к разделочному столу.

— Вчера вечером, пока ты отдыхала, мы с Артёмом кое-что сделали. В зеркальную галерею протянули пару ламп на удлинителях. Теперь там хоть что-то видно.

Рада почувствовала неожиданный прилив благодарности. Мысль о работе при свечах угнетала ее куда сильнее, чем она готова была признаться.

— Спасибо, — сказала она, и в голосе ее не было привычной колкости. — Это серьезно облегчит жизнь.

— Не за что, — улыбнулся Иволгин. — С чего планируешь начать?

— Сначала оценю, какие зеркала можно аккуратно снять и вынести. Начну с самых аварийных. Те, что лучше сохранились, буду очищать и восстанавливать на месте.

— Мне кажется, что лучше сохранилось то зеркало по центру.

— Думаю, это необычное зеркало, — задумчиво сказала Рада.

— Обсидиан?

— Скорее всего. Правда, я никогда не слышала, чтобы встречались обсидиановые зеркала таких размеров.

— Ну, говорят, оно самому Калиостро принадлежало.

— А может, Джону Ди? — Рада скептически приподняла бровь. — Меня удивляет, что в такой глуши, в каком-то провинциальном имении сделали зеркальную галерею. Ладно бы во дворцах Петербурга или Москвы. Но здесь?

— Наверное, граф Бессчастный был экстравагантен, — предположил Алексей. — Ты не нашла в документах, откуда здесь эта галерея?

— Нет, про нее нигде нет никаких подробностей.

— Прямо-таки никаких? — В глазах Иволгина заплясали лукавые огоньки, и Рада поняла, к чему он клонит.

— Если ты о слухах, то, как известно, я отношусь к ним с большим скепсисом.

— Слухи на пустом месте не берутся. Как тебе, например, история, про секретаря райкома, которого затянуло в одно из зеркал, и он испарился?

— Проворовался твой секретарь, и его посадили, — рассмеялась Рада и, допив кофе, сказала: — Ладно, пойду я работать.

— Нужна помощь? — спросил Алексей, глядя на нее поверх края кружки.

Рада открыто встретила его взгляд и после короткой паузы, поколебавшись, все же кивнула.

— Не откажусь. Когда у тебя или у ребят будет время, пусть кто-нибудь… вдвоем придут и помогут перенести пару зеркал в соседнее помещение. Там, вроде, ремонта не было, но света больше. Я приберу там и застелю все пленкой, чтобы было чисто.

— Договорились. — Алексей улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. — Как освободимся — сразу к тебе.

Выйдя из сторожки, Рада вдохнула свежий, утренний воздух. Сегодня было тихо. Вчерашний ливень, кажется, принес в Ольховку майское тепло и ясное небо, которое теперь окрашивалось рассветным солнцем в оранжевые и бледно-желтые цвета.

Через несколько минут Рада уже стояла в зеркальной галерее. Лампы, подвешенные к гвоздям, старательно вбитым кем-то из археологов, действительно разгоняли мрак, но их холодный электрический свет делал помещение еще более безжизненным и жутким. Тени стали четче и чернее, а зеркало в конце помещения так и осталось стоять во мраке и то и дело притягивало взгляд, манило подойти и коснуться его черной поверхности пальцами.

Рада обошла несколько комнат на втором этаже, смежных с галереей. Скоробогатов не солгал — здесь царило запустение, хотя от основной массы грязи и пыли предыдущая команда рабочих избавилась. Рада подумала было устроить реставрационную в одном из отремонтированных помещений внизу, но представив, как придется тащить вниз по лестнице хрупкие зеркала, отказалась от этой идеи.

В конце концов она остановила свой выбор на просторном помещении неподалеку от галереи. Здесь когда-то, видимо, была гостиная, о чем свидетельствовало множество широких окон, выходивших на южную сторону.

Рада оставила в ней свои вещи и уже отправилась за тканью и пленкой, которой собиралась накрыть полы, но, выйдя в коридор, замерла на секунду. Открытая дверь в галерею манила ее.

Девушка сама не заметила, как снова оказалась перед черным зеркалом.

Она вытащила из сумки флакон со специальным щадящим раствором для старинных стекол и мягкую, безворсовую салфетку. Рада действовала осторожно, с благоговением, которое испытывала к старинным предметам. Слой за слоем она удаляла многолетние наслоения пыли и въевшейся грязи.

Наверное, она провозилась с час, а то и больше, но наконец-то перед ней открылась отполированная гладь. В отличие от других зеркал в галерее, покрытых сетью мелких трещин и черных пятен окисленной амальгамы, это было почти безупречно. Казалось, в его глубине затаилась сама тьма. Лицо Рады, отраженное в нем, выглядело бледным и размытым, как у призрака.

Не в силах сопротивляться импульсу, Рада протянула руку. Пальцы ее скользнули по причудливой резьбе на черной раме, и девушка ощутила шероховатость старого дерева, а затем она коснулась холодной поверхности стекла.

Раду будто пронзило мощным разрядом тока. Ее тут же окутала удушающая волна безысходности и горя, настолько сильного, что у нее перехватило дыхание. Комната поплыла перед глазами. Чтобы не упасть, Рада попыталась ухватиться за раму. Зрение помутилось, свет ламп померк, все вокруг начало вертеться, словно кто-то вывернул мир наизнанку.

В черной глубине зеркала исчезло ее собственное отражение. Рада отчетливо увидела, что вместо нее в стекле стояла другая девушка. Бледная, с невыразительными чертами лица, с жидкими русыми волосами, свободно распущенными по плечам. На ней было темное, строгое платье, какие носили в самом конце восемнадцатого века. Но больше всего Раду поразили ее глаза — огромные, полные бездонной печали и такого одиночества, что сердце сжалось от чужой боли.

Протянув руку, Рада хотела дотронуться до отражения, и тут услышала голос. Тонкий, отчаянный, доносящийся будто из самого сердца зеркала:

— Лиза… Лиза…

Кто-то звал. Звал эту девушку. Звал ее…

Рада все глубже и глубже погружалась и в окутавшее ее горе, и в бездонные глаза незнакомки, и в этот полный тоски голос.

Очнулась она оттого, что кто-то бесцеремонно и даже грубо развернул ее, отворачивая от зеркала. В глазах все потемнело, но в следующую секунду Рада пришла в себя, очнувшись от морока.

Перед ней стоял Алексей, его лицо было бледным от тревоги. Он держал ее за плечи и всматривался в глаза.

— Рада! С тобой все в порядке? Ты меня слышишь?

— Да… Кажется.

— Я зову тебя зову, а ты не реагируешь. Что с тобой?

— Все нормально. — Она беспомощно моргнула, пытаясь отдышаться.

— Ты бледная, как полотно, — хмурился Иволгин. — Ты что-то увидела в зеркале?

— Нет.

Рада отстранилась и оглянулась. Там, в темной глади, отражалась она сама — испуганная, бледная, но это была она, Рада, а за ее спиной — Алексей. Больше никакой печальной девушки. Никакого чужого горя.

Ничего необычного. Просто зеркало… Просто морок…

— Что это было? — настойчиво допытывался Иволгин.

— Я… Просто закружилась голова. Здесь душно.

Она видела, что Алексей не верит. Его взгляд скользнул по ее лицу, затем по зеркалу, и в его глазах мелькнуло понимание. Он тоже что-то чувствовал в этом месте? Спрашивать, однако, Рада не стала.

— Тебе плохо. Пойдем, выйдем на свежий воздух, — сказал он твердо.

На этот раз Рада не стала спорить. Она позволила ему взять себя под локоть и повести к выходу из галереи, бросив на прощание быстрый, полный суеверного страха взгляд на черное зеркало.

Глава 10

Ольховка, 1812 год

Выпавший на днях снег растаял, превратив парковые дорожки Ольховки в хлюпающую грязь. Правда, ночью ударил легкий морозец, сковав землю хрупкой наледью, которая с хрустом ломалась под каблуками. Воздух был холодным, а бледное солнце совсем не грело.

Варвара, закутанная в теплую шубку с парчовой отделкой, украшенной искусной вышивкой и горностаевым воротником, шла под руку с поручиком Остроумовым. Она весело щебетала и указывала на узоры, которыми мороз причудливо украсил тонкий лед на лужах. Щеки девушки горели румянцем, глаза сияли, и вся она была воплощением юности, которой сопутствует беззаботная жизнерадостность.

Позади них, отставая метров на пять, плелась Лиза. Ее темный салоп казался неуместным, отталкивающим пятном на фоне яркой одежды Варвары. Впрочем, все ее наряды, по сравнению с одеждой кузины, были невзрачными да устаревшими. Еще бы! Лиза донашивал одежду, оставшуюся ей от покойной маменьки. Платья эти давно вышли из моды, и показаться в них на людях было стыдно. Но что поделать? Графиня Катерина Дмитриевна не радовала племянницу обновками, считая бессмысленным тратиться на ее наряды.

— Зачем Лизе новые платья? — говорила она Ивану Платоновичу. — Ей уж двадцать шестой год пошел. Старая дева… — качала она головой. — Да и лицом вся в батюшку своего уродилась. Такую, как ни заворачивай в шелка, все равно не украсишь. Бесприданница.

Лиза шла, уткнувшись взглядом в землю: она боялась наступить в уже порядком раскисшую грязь и промочить ботинки на тоненькой подошве. «В такой холод надо бы валенки надеть», — угрюмо думала она.

Доносившиеся до нее взрывы смеха Варвары, шутки поручика Остроумова и их разговоры отзывались в сердце Лизы занозищей болью.

— Лизет, да догони же нас уже, ну что ты плетешься! — обернулась к ней Варвара, сияя улыбкой.

— Я… я иду, Варечка, иду, — тихо пробормотала Лиза, еще больше замедляя шаг.

Она знала свое место. Знала, что на прогулку эту ее взяли только для того, чтобы соблюсти приличия и не оставлять Варвару наедине с Дмитрием. Знала, потому и отставала, чтобы не мешать.

Лиза подняла глаза и увидела, как поручик наклонился к Варваре, понизив голос до интимного шепота, который, однако, долетел до Лизы.

— Когда же мы наконец останемся с вами наедине, Варвара Ивановна? Хоть на минутку.

Варвара легкомысленно рассмеялась.

— Что вы такое говорите, Дмитрий Алексеевич? Как же можно оставить бедную Лизу одну? Ни за что! Она же заскучает. Право, поручик, вы несносны!

Лиза видела, каким полным обожания взглядом смотрел на Варвару Дмитрий, видела, как та кокетливо хлопала ресницами и дразнила его.

Снова обернувшись, Варвара опять позвала ее:

— Лизет, догоняй скорее, здесь уже не так скользко.

— Бегу, Варечка.

Улыбнувшись чрез силу, Лиза заспешила вперед, но тотчас же наступила на лед, и нога ее заскользила. Неловко всплеснув руками, она начала заваливаться назад.

— Осторожнее, Елизавета Митрофановна! — Поручик Остроумов ловко подхватил ее за талию, не позволив упасть.

— Спас… спасибо вам, — пробормотала Лиза, от смущения заливаясь краской.

— Ох, Лиза, вот бы грохнулась в самую грязь! — весело рассмеялась Варвара. — Вот бы маменька рассерчала!

Отсмеявшись, она, казалось, мгновенно утратила всякий интерес к кузине, по-хозяйски взяла Дмитрия под руку и сказала:

— Доктор сегодня сказал, что виконту де Клерману гораздо лучше. Со дня на день он сможет выходить в столовую и обедать с нами. Представляете?

Дмитрий нахмурился, его лицо, обычно светившееся обожанием при виде Варвары, вдруг стало серьезным.

— Варвара Ивановна, я все-таки не понимаю этой фамильярности. Почему вы должны пускать за свой стол этого француза? Разве недостаточно того, что вы дали ему крышу над головой?

— Ах, оставьте, Дмитрий! — Варвара махнула рукой. — Не уподобляйтесь маменьке. Здесь я полностью согласна с папá. Наш гость — виконт, а значит, он ничем не ниже нас по положению.

— И все же…

— Митя, миленький мой, вы же сами говорили, что нам, русским дворянам, нельзя упасть в грязь лицом перед французами. Пусть наш виконт и пленный, но все же он виконт.

Дмитрий взял ладонь Варвары и поднес к губам.

— Когда вы так ласково называете меня, мой ангел, я готов усадить за обеденный стол хоть десять — нет! — сотню виконтов, лишь бы вы были довольны!

Варвара рассмеялась и позволила поручику поцеловать свою ручку.

В этот момент Лиза, почти догнавшая их, собралась с духом и запыхавшимся голосом произнесла:

— Дмитрий Алексеевич… вы ведь будете на завтрашнем ужине? — выпалила она, и в глазах ее вспыхнула робкая надежда.

Поручик обернулся к ней с легким удивлением, словно позабыл о ее присутствии.

— Всенепременно, Лизавета Митрофановна, обязательно буду, — ответил он вежливо, но его взгляд тут же вернулся к Варваре. В его глазах снова вспыхнуло обожание, такое явственное и такое бесконечное, что Лиза, смутившись, опустила глаза. Вот бы на нее он посмотрел так. Хотя бы разочек!

***

Глубокой ночью, когда в усадьбе воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра да треском дров в печке, Варвара, накинув на ночную сорочку теплый халат из тяжелого бархата, который летом привез ей в подарок дядя, Антон Платонович, любивший всякие диковины, на цыпочках спустилась по лестнице.

Она приоткрыла дверь в комнату виконта. В камине догорали угли, отбрасывая тусклый свет на его бледное, но уже не такое изможденное лицо. Его темные глаза были открыты и тут же устремились к вошедшей Варваре.

— Ah, te voilà, mon ange, — прошептал он хриплым голосом, еще ослабленным болезнью, в котором, однако, слышалось искреннее тепло и радость от встречи с девушкой. (Ах, вот и ты, мой ангел).

— Я не разбудила вас, месье? — тихо спросила Варвара, подходя ближе.

— Je ne dors jamais quand je sais que tu peux venir, — улыбнулся он. (Я никогда не сплю, когда знаю, что ты можешь прийти).

Она осталась стоять в дверях, боясь подходить ближе.

— Доктор говорит, вам лучше, и завтра вам позволено встать.

— C'est grâce à tes visites, ma chère. (Это благодаря твоим визитам, моя дорогая).

— Глупости, — тихо рассмеялась Варвара и выскользнула за дверь.

Она заглядывала к виконту каждый вечер, пока тот метался в горячечном бреду, но никогда не оставалась дольше двух минут. Теперь же, когда он полностью пришел в себя, делать это становилось опасным и непозволительным. Варвара пообещала себе, что прекратит эти визиты.

Поднявшись наверх, она почти столкнулась в темном коридоре с худой фигурой кузины и испуганно вздрогнула.

— Лиза! Господи, напугала! Что ты бродишь по дому, как привидение? Иди спать.

Она не стала ждать ответа и прошла в свою комнату, даже не обернувшись. Для нее эта встреча была ничего не значащей случайностью.

Лиза же стояла неподвижно, как статуя, глядя вслед кузине. Вот уже которую ночь подряд она следила за ней и видела, как Варвара выскальзывает из комнаты раненого француза. Разве такое можно? Разве так пристало вести себя благородной девице? Разве можно так позорить Ивана Платоновича? Это, наконец, бесчестно по отношению к Дмитрию Алексеевичу.

Вздохнув, Лиза медленно, словно в трансе, направилась вдоль темного коридора.

Она вошла в Зеркальную галерею. Длинный зал тонул во мраке, и лишь крошечный огонек ее свечи выхватывал из тьмы зеркала. Ее шаги эхом отдавались в мертвой тишине. Зачем она сюда пришла, Лиза и сама не знала. Эту комнату она никогда не любила и даже боялась. Еще одна причуда Антона Платоновича, брата графа Бессчастного. Он зачем-то уговорил Ивана Платоновича сделать в доме эту диковинную комнату, а тот, на радостях, горя энтузиазмом брата, согласился.

Лиза прошла всю галерею и остановилась перед большим черным зеркалом в конце. Его поверхность, темная и бездонная, казалось, поглощала весь свет. Лиза подняла свечу так, чтобы ее собственное отражение проступило в зеркале, и увидела бледное, некрасивое, искаженное лицо, с глазами, полными невысказанной боли.

Она смотрела на себя долго-долго, а потом ее губы дрогнули, и она прошептала, обращаясь к своему отражению, к той несчастной девушке в стекле, которая была так же одинока, как и она сама:

— Лиза… Лиза… Никому-то ты не нужна… Никому…

Глава 11

Ольховка, наши дни

После утреннего происшествия в галерее Раде не хотелось снова приближаться к черному зеркалу, поэтому девушка решила, что большой беды не будет, если она займется документами, что были найдены в сундуке Скоробогатовым.

Она сходила к своей машине, взяла складной походный стул и, вернувшись в кабинет с черными стенами, устроилась посреди комнаты, поставив перед собой открытый сундук.

Надев тонкие латексные перчатки, Рада стала осторожно извлекать папки и альбомы. Они были разного размера и оформления и, очевидно, были составлены в разные времена. Кроме альбомов, в сундуке не было ни писем, ни дневников, ни каких-либо других документов, что вызвало у Рады легкое чувство разочарования. Ей бы хотелось не только увидеть наброски и эскизы, но и узнать побольше о людях, которые когда-то жили в усадьбе. А как еще это сделать, если не через личные письма или дневники?

Открыв увесистую папку с толстыми крышками, обтянутыми малиновым бархатом, Рада с удивлением увидела изящно выполненный, почти фотографический рисунок, в котором без труда узнала фасад Ольховки. В углу стоял год — «1803». Именно тогда вовсю шло строительство основного здания усадьбы. Видимо, граф Бессчастный приглашал художника, который и зарисовал новенький дом.

Рада принялась перелистывать страницы, на которых перед ней представали интерьеры Ольховки. Это были детализированные рисунки тушью и акварелью, выполненные профессионалом. Вот бальный зал с его ныне несуществующими хрустальными люстрами, вот гостиная с мебелью, вот уголок библиотеки. «Да по этим рисункам можно полностью восстановить первозданный вид имения, — подумала Рада. — И почему Скоробогатов не додумался заглянуть в альбомы? Тогда бы не было этих жутких оранжевых, черных и розовых красок, в которые выкрасили помещения первого этажа». Но дело было сделано, а Раде лишь оставалось лелеять надежду, что ей каким-то чудом удастся убедить нынешнего хозяина Ольховки исправить сотворенное в ней безобразие.

Она перелистывала страницу за страницей, как завороженная. Помимо интерьеров, там были эскизы парка — беседки, мостики, виды на реку, которые теперь изменились до неузнаваемости, ведь Ольша обмельчала. Эти рисунки уже были выполнены другой рукой, менее точной, с большим художественным вымыслом, но тоже весьма удачно.

А потом Рада наткнулась на портреты. Сначала это были легкие, почти шаржированные наброски людей: дворовые, гувернантки, конюхи. Потом они стали более проработанными. Вот женщина лет сорока пяти с усталым лицом и строгим взглядом. Рада увидела подпись: «Графиня Катерина Дмитриевна». Под портретом жизнерадостного мужчины в офицерском мундире значилось имя Ивана Платоновича Бессчастного.

— Это же тот самый, кто и построил Ольховку, — вспомнила Рада.

Почти все портреты были подписаны. Видимо, кто-то умелой рукой зарисовывал домочадцев, но вот имени художника нигде не было видно. В самом конце альбома был рисунок кошки, клубочком свернувшейся на подушке. И вот здесь-то Рада и заметила аккуратные буквы: «Лизавета Богатырева, 1805 год». Это имя девушка встретила впервые, и оно не могло не вызвать в ней любопытства.

«Богатырева? — удивилась Рада. — Кто она? Родственница Бесчастных?»

Раде стало интересно. Она отложила этот альбом и взяла следующий, поменьше, датированный на первой странице одна тысяча восемьсот двенадцатым годом. Имя «Лизавета Б.» встречалось здесь под каждым рисунком. Видимо, художница, повзрослев, решила оставлять подпись под своими работами. С каждой новой страницей, с каждой следующей работой рука художницы становилась все увереннее, линии — смелее, а светотень и перспектива — профессиональнее. Детские, робкие наброски сменились полноценными картинами. Вот акварельный портрет красивой девушки с живыми, смеющимися глазами и румянцем во всю щеку. На рисунке, помимо имени автора, стояло и другое: «Варвара». С другого портрета на Раду взглянул молодой офицер с залихватски закрученными усами — Дмитрий Остроумов. Еще один изображал другого офицера, и по цвету мундира Рада поняла, что он француз, а подпись подтвердила ее догадки — виконт де Клерман. Рада словно чувствовала отношение художницы к изображенному человеку: линии жесткие и неаккуратные, черты лица резкие, а глаза будто дьявольские.

Когда Рада перевернула еще одну страницу, рука ее замерла над рисунком. С листа на нее взирала цыганка. Черные длинные волосы, заплетенные в косы, были украшены лентами, а на лбу блестели кругляши золотых монет. Большие темные глаза смотрели с прищуром и будто бы с насмешкой. Подбородок цыганки был приподнят, и она словно бросала вызов тому, кто ею любуется.

Рада ощутила, как по коже пробежал холодок. Девушка поежилась и только теперь осознала: в кабинете было так холодно, что у нее озябли пальцы. Отложив в сторону альбом, Рада кое-как сняла перчатки, подышала на ладони. Изо рта ее вырвалось облачко пара. И почему она раньше не замечала этого холода? Надо было забрать сундук в сторожку, а не мерзнуть тут. Но откуда взялся этот холод? Почему раньше она его не чувствовала?

Вдруг Рада услышала скрип. Тихий, едва уловимый, он доносился сверху. Кто-то неспешно, будто прогуливаясь по пустым комнатам, ходил по второму этажу.

Сердце Рады замерло. Команда Иволгина, как и он сам, была на раскопах. Если бы кто-то вошел в дом, она бы услышала это. В усадьбе не должно было никого быть. Почувствовав неприятный холодок, поползший по позвоночнику к затылку, Рада осторожно поднялась со стула, отложила альбом и вышла в коридор. Полы наверху все еще поскрипывали. Звуки доносились из той части усадьбы, где располагалась зеркальная галерея и примыкавшие к ней комнаты.

Рада, стараясь ступать бесшумно, поднялась по лестнице. Теперь, однако, когда она очутилась здесь, на втором этаже царила гробовая тишина, нарушаемая только биением ее собственного сердца. Она прислушалась. Ничего.

Заглядывая в открытые двери, Рада медленно прошла по коридору. Пыль, голые стены, остатки какого-то мусора. Девушка уже хотела вернуться, списав все на игру воображения, как заметила, что дверь в одну из дальних комнат приоткрыта и слегка поскрипывает на сквозняке. Наверное, этот звук она и слышала. Всего лишь скрипела дверь, распахнутая ветром, а ее воображение уже успело нарисовать бог весть что. Она приняла обычное в старом доме явление за чьи-то крадущиеся шаги. Возможно ли?

Удовлетворившись и успокоив себя таким объяснением, Рада подошла к двери и толкнула ее. Та с жалобным скрипом открылась сильнее. Взору Рады предстала небольшая, совершенно пустая комната, в которой царило запустение: кое-где старые обои отстали от стен и свисали рваными клоками. На окне болталась порванная занавеска. Под ногами скрипел почерневший от долгих лет паркет.

Единственным предметом, выбивавшимся из открывшегося Рады запустения, была небольшая акварельная картина в простой деревянной раме, висевшая на стене прямо напротив двери. Картина висела криво, и Рада подошла, чтобы поправить. Сюжет был незамысловатым: ольховая роща в летний день, солнечные зайчики на траве. Подписи не было, но Рада узнала руку художницы, той самой Лизаветы Богатыревой, чьи работы она только что листала в альбомах.

Отчего-то сердце Рады наполнилось бесконечной тоской. Словно она и была этой Лизаветой, чей талант оказался ненужным и забытым.

Рада осторожно поправила картину, как вдруг за спиной раздался скрип. Испуганная, девушка обернулась, чувствуя, как сердце уходит в пятки, но тут же облегченно выдохнула. В дверном проеме показались двое — Динамит и Артем.

— Рада Сергеевна! А мы вас ищем! — весело крикнул Динамит, его громкий голос эхом разнесся по пустой комнате. — Алексей Андреевич сказал, вы просили помочь зеркала перетащить. Мы свободны, командуйте — мы все сделаем!

Рада, все еще не оправившись от испуга, только и смогла, что кивнуть. Она бросила последний взгляд на акварель. Теперь картина висела ровно, но девушке показалось, что за деревьями на заднем плане затаилась густая тень, которой раньше там не было.

Глава 12

Ольховка, наши дни

Вечер, в отличие от предыдущих, выдался по-летнему теплым и безветренным. Аромат дыма от разведенного неподалеку от сторожки костра смешивался с запахом сирени таким ярким, что кружилась голова.

Археологи, закончив дневные работы, устроили импровизированный ужин. Динамит, взявший на себя роль главного по мангалу, с важным видом переворачивал шампуры с нанизанными на них сочащимися соком кусками мяса, которое заблаговременно сам же и замариновал. Остальные же расселись на бревнах и складных стульях вокруг огня.

Раду, конечно, тоже пригласили, и на этот раз она, после недолгого внутреннего сопротивления, согласилась. Сидеть одной в сторожке, копаясь в собственных мыслях, когда за окном будет гореть костер и раздаваться смех, было бы невыносимо. Несмотря на усталость, сковавшую ее после этого долгого и полного на события дня, Рада вышла к ребятам, которые наперебой заглядывали к ней и зазывали посидеть с ними.